Не злись, Мерлин!

      «Тогда лишь двое тайну соблюдают,

Когда один из них её не знает».

У. Шекспир

      — Дурень змееголовый! Скорбный головой! Вообразил о себе невесть что! — топала Гиги по лестнице, на язык так и лезли живописные эпитеты.       Дракон тем временем тщательно чистил ковры, тер антикварные чашки и сортировал шоколадки в строгом порядке.       — Сервизный маньяк! — Бросила ему принцесса и понеслась вверх.       Эта скрипучая лестница пережила больше эпичных баталий и гневных притопов, чем базарные площади короля. Перила заметно истерлись, ступени обшаркались. Гиги могла назвать драконий замок и своим домом тоже. Без прелюдий и зазрений совести вечеряла в гостевой спальне. Дракон являлся туда в исключительных случаях, стоило ей задать мертвецкого храпака или раскиснуть простудой. Спозаранок, как ни в чем не бывало, принцесса возвращалась в Камелот. Дракониды, к их прочим талантам, мастаки бесшумного полета.

***

      В покоях Авроры тлело зарево — отблески защитного купола. Сад колыхался от сквозняка, над ложем, островом снов посреди разнотравья, порхали капустницы. Царили покой и благоденствие. Брунгильда облачилась без помощи, не осмелилась больше вопрошать у Фердинанда свое отражение. Что если она до сих пор не прекрасна?       — Где портрет? — не обнаружила она Аврору и Громогилла над кроватью. — Что за псих сотворил такое, — вытянула потрепанный холст с отколотой рамой из-под коряги, отклеила присосавшегося слизня.       Аврора не подурнела, и даже липкий ползун не испортил ее застывшего в красках очарования. Что же вобрал Салливан от отца: харизму, изобретательность, толику гениальности или, как ни прискорбно, взыскательность и снобство?       Гиги притулила портрет у тумбы.       — Премного благодарна за Ваше платье, госпожа, я буду бережлива, — поклонилась матери дракона и... передернулась.       Бесстрастный анфас Громогилла сгладился человечностью, раскинулись пепельные пряди как у Салли и клятая родинка под губой. Немыслимо, и этот портрет живой! Он словно проник в её сокровенные мысли и дал ответ без слов. Дракон вдохнул в него мемуарные чары.       — Ты мне не нравишься, рогатый! — отвернула Гиги холст изнанкой, на шее Авроры разрастался ожог во обличение проклятья Салливан. Брунгильда уже переступила порог, как вдруг расслышала слабый шелест травы.       — Кто здесь? — снарядилась она злосчастной кочергой и вильнула в купы пионов.       Кто это мог быть? Фердинанд редко вытягивался из зазеркалья, предпочитал общество себе подобных, месье Тэольд уныло стонал, и подстрелить его даже в потьмах кромешных не составляло труда, сэр Квакен остался перед камином в гостиной. Да и тень, мелькнувшая за дубом, явно притязала на женственность. Вражеский лазутчик?       Шорохи близились.       — Давай, еще немного, — крепче сжала принцесса рукоять. — Сейчас! — выпрыгнула из засады и рассекла пустоту.       Враг проскользнул прямиком за спиной, и Гиги, развернушись, скосила кочергой огненный цветок глориозы. Всюду посыпались рваные лепестки, листья и ошметки стеблей.       — Лилия? — отступила она, на месте срезанного соцветия тут же завязались два.       — Ты не просто лилейник, ведь так? — от цветка не исходило опасности, только благоухание.       Гиги припомнила, как лозы временами заползали в ее спальню, поправляли спадающее одеяло, прикрывали оконце, на подушке оставался ворох цветов.       — Кто ты?       Лилейные завязи взволновались, переплетаясь между собой в отчетливо различимый силуэт девы.       «Раньше сад принадлежал моей матушке. Это её покои»       — Аврора! — осенило Гиги.       «Все в замке дракона движется по его наитию»       — Нет, — разуверилась принцесса,. — Ты воспоминание о его матери, оживленное магией, — проследовала вглубь, вслед зовущих ее цветов к одинокому дубу, что рос наособицу от всех, донельзя увитому зеленью.       Пред Гиги, пестря узорами, соткался пустотелый абрис, отростки свились жилами в руки, ноги и туловище, вместо черепа раскрылся пышный бутон. Лилейная дриада возвысилась над принцессой с присущей королевам статью и неторопливо склонилась в реверансе.       И все цветы трепетали пред ней...       — Так ты и вправду разумна, — обомлела Гиги, роняя кочергу. — Мое почтение, добрая госпожа, — низко поклонилась в ответ.       Лилии опали и объяли корни могучего дуба. Принцесса осторожно приподняла заросли, выискивая выпаленные в коре даты.       «Aurora Lilium, сarissima mater»       Годы жизни и смерти затушевались веками.       — Так это дерево… О, небо, Салливан, — едва не всплакнула принцесса, ее сердце знало, каково это, терять мать. — Она все еще здесь, — утерла хлынувшие слезы, уже запамятовала, когда посещала могилу своей матушки.       Гиги рыдала в голос, обнявши посмертный дуб, не сопротивлялась материнским утешениям лилии, порханию белых мотыльков, щекучущим нос солнечным зайчикам и лепету птиц.              Магия контракта заговорила с ней, показывая въявь покинутое драконодитя, мальчика лет пяти, убитого горем, заплаканного до полусмерти и кровавых соплей, коченевшего под древом в мертвой неподвижности, пока дядюшка Фердинанд, нашедши, не унес того на руках.       — Он не был одинок последние годы, госпожа, я была рядом! — прошептала Гиги в шершавую, душистую кору, как в родное плечо, пахло сладостью и древесиной.       — Он вырос сердобольным драконом с живой совестью и чувством справедливости, у него доброе сердце и жертвенный дух, — прильнула она лбом к мощному корню, не понимая ярое заступничество, что охватило ее. Словно единственная спина принцессы сдерживала весь мир, ополчившийся против Салливана Бармалеона. — Он достойный сын своей матери. Правда, его едкие шуточки и зазнайство выводят меня из себя!       Дриада, мазнув щеку пыльцой, расползлась как гнездовье змей, и Гиги приметила круглую дверцу в ощетинившейся лишайником стене.       — Откуда я знаю, что здесь есть дверь? — нечто необъяснимое творилось с воспоминаниями.       Дверка оказалась не запертой, и принцесса воровато сунула нос. Наверх вели оглаженные тысячами подошв уступы. На сырых стенах дрожали голубизной кристаллы. Туннель петлял, пока день не высветил заброшенный планетарий со звездными сводами и качающимися на цепях светилами: пристанище звездочета.       — Почему все разгромлено, — подобрала Гиги с пола колбу "Тяга черной дыры" , ужас, чуть не засосало мизинец. Поставила на столик, спотыкнулась об останки астролябии. От чертежей пропитой печёнки, вспухших мозгов и устройства глазного нерва ее помутило, перечни гнойных болезней и поиски лекарства от чумы подогнали к горлу выпитый чай. Что, Мерлин Правый, здесь пытались изобрести, гомункул человека?       Ветер таскал по полу пожелтелые бумаги, жалостливо скрипела створка. Царил дух запустения и неприкаянности.       — Что это? — прихватила Брунгильда зеленый колпак со стула, и тут же зоркий, пронизывающий взгляд кольнул меж лопаток.       Лилит.       Гиги гордо приосанилась перед портретом.       — Так вот ты какая, «та самая».       Обознаться было невозможно. Помимо Авроры, это единственный и неповторимый женский образ в логове дракона:       Бледное, обморочное лицо, словно застуженное, окаймленное обжигающе-каурыми кудрями, на носу спелый поцелуй солнца — россыпь веснушек, на плечах крестьянский кафтан, в полуулыбке горит страсть к познанию, в ореховом взоре — громкая эврика и вызов миру. Пламенный взрыв, запертый в немощном теле. Лилит Милосердная — первая любовь огнедышащего дракона. Яркая, сильная и давно уже…       Мертвая.       Отчего же так ревностно взвыло в груди?       «Драконы не забывают»       Никакой особенной красоты, никакого благословения Афродиты, поцелуя Венеры, стрел Амура, лишь яблоко в руках, надкусанное сбоку два раза. Но взгляд-огонек покорил бы единственным взмахом ресниц.       — Целитель Лилит Милосердная с яблоком Ньютона, — вслух прочла Брунгильда росчерк бесславного художника, — 414 год.       И портрет звонко отщелкнул, отворился со скрежетом, в стене завиднелась выбоина, и тайник пригласительно забрезжил зеленцой.       Любопытство перебороло страх. Гиги, надо сказать, не страдала обостренным инстинктом самосохранения. Немудрено, как еще породниться с древним драконом и выводить его из себя. Вкрадчиво, будто схрон мог цапнуть за руки, вынула замкнутый фолиант, выделанный позолотой, с алой атласной закладкой. Вне авторства, вне годин, вне названия. Неужто дневник самого Салливана Бармалеона?       — Заперто?! — так и обломалась принцесса, фолиант не подлежал взорам встречного-поперечного, но его пленяющие всполохи сулили тайну.       Гиги зареклась вскрыть его вместе со всей подноготной. Что там могло быть? Любовные письма Лилит, жуткие хроники опытов, детские тайны дракона, семейный альбом? Что?!       Из выбоины что-то сверкнуло, с тихим перезвоном выкатилось, влекомое неведомой силой, и дзынькнуло об пол.       Серебряный перстень с кровавым рубином.       — Прелестное кольцо, — подняла его Гиги.       В камне бушевала магма, перелив вживался в самые вены, сердце так и прикипело к нему, любострастная жажда повелевала принцессе окольцеваться здесь, сейчас и навеки.       Где-то она уже видела эту причудливую форму.       Конечно.       Фолиант.       Кольцо — отмычка от древней книги. Вот только стоит ли ее вскрывать? Салливан не удостоил эту ветошь влачить существование с запретными опусами. Быть может, она опаснее всех остальных?       Перстень недостающим пазлом лег в книжную скважину, провернулся как ключ, и книга, дыхнув пеплом, отворилась. Щекотливо зашелестели страницы, переворачиваясь бесконечно, механизм на переплете хрустнул, и листы выжгли на себе заветное знание.       «Древние сказания драконов»       — Закрой! С-с-смертная… сме-е-ерть, — выпорхнула из тайника говорливая книжонка.       Та самая с детским голоском, выбилась из подвала, пока хозяин почивал лапами кверху. Закаркала чёрным вороном то ли на радость, то ли на беду.       — Чур меня! Салливану наябедничаю! — отпнула Гиги тараторку в кусты, пригладила проявившиеся буквицы.       Поразительно.       Дышат, пружинят и толкаются в пальцы как живые. И чем звонче вещал голос древности, тем бойче рождались из-под пера сокровенные строфы. Нет, не Гиги читала крошащиеся страницы, страницы читали ее, пожирали каждое движение глаз и шевеление губ. Слова текли как шустрый ручей, плакали и смеялись, взывали и молили, нарекали, пророчили.       — Проч-ш-ш-ь, с-с-смертная… с-с-сгориш-ш-ш-шь, — крамольно зарокотала книжонка в дебрях.       Но Гиги, опьяненная истинами, уже не могла остановиться, отсверки сорванных печатей зарябили в глазах.

⚜⚜⚜

       I.       Давным-давно в дальних краях обитали драконы: мудрые, благородные, прекрасные. Когда один из них взлетал, восходила звезда. Белые горы избрали они своими чертогами, из рек напивались воды, над лесами порхали как бабочки, играли в лучах солнца, а в ласке луны изливали сердечный зов.       II.       Лишь добрые сердцем и отважные духом внимали их кроткой песне, тот же, кто смел ответить на зов, обретал вечную жизнь.       Однажды чрез край тот возвращался доблестный рыцарь, увидел он двух серебряных драконов, поющих псалмы, и отравился завистью. Тяжелы стали доспехи его, как и гордое сердце в груди.       Озлобившись, что не слышит он дивного зова, нацелил рыцарь копье в «гадкую тварь» и пронзил её. Черной стрелой впилось копье в грудь дракона. Песнь его оборвалась навсегда, и тот обрушился навзничь.       III.       В душе же второго дракона воспылала лютая ненависть, от скорбного рёва его горы белые задрожали.       Расправив могучие крылья, взлетел он к тучам и молнией ударил в рыцаря. И рыцарь пал. И сгорело в угли сильное тело его, оставив лишь выеденный жаром доспех.       И обратился убитый дракон в золотые кущи, в душе же среброкрылого навеки поселилось сребролюбие.       IV.       С тех пор всякая драгоценность мест тех принадлежала серебристому дракону в память о невинно убиенном сородиче. И жег среброкрылый посевы, деревни и людские сердца в поисках золотых тельцов. И росли золотые пески у ног убитого дракона.       Славные же рыцари, охваченные местью и страхом, стали выслеживать и изничтожать всех драконов как врагов человеческого рода.       V.       И собрался совет из крылатого народа, и старейший из них молвил при Луне: «Мы пришли сюда, дабы показать людям, в чём истина жизни, проверить силу своей любви, но люди закрыли свои сердца перед нами, закрыли свои сердца от вечности, пред святейшим из чувств, и да будет так, как желают властелины судьбы, мы уходим».       И взлетели все драконы в ночные небеса, и спели последний сонет, и обратились в созвездие Дракона.       VI.       На непокорного же среброкрылого пало родовое проклятие, крупица человечности поселилась в нем, и сердцем его завладело одиночество.       Он похитил принцессу, дочь славного рыцаря, и та была ему верной женой. Пока тело её не сгорело, в муках разверзая ложесна.       VII.       Но магия не оставила дракона без надежды. Ибо родится во спасение дева, чьи волосы цвета золотой звезды, и затмит созвездие дракона. И вынет острие из проклятого сердца среброкрылого. И душа того освободится…       Но да убоится она, ибо...»

⚜⚜⚜

             — Что ты здесь делаешь, Брунгильда? — раскатился сзади громовой голос Салливана.       Гиги захлопнула книгу, словно прочла в ней свою смерть, и та вместе с перстнем выскользнула на пол.