Не злись, Мерлин!

      Днями ранее       — Мерлин, что мы ищем? — чавкнул Ланселот сапогом, глубже влипая в болото.       Блуждающий огонёк, кружащий над головой, уже примелькался.       — Уж явно не смысл нашего бытия, — отшутился старик. — Не забывай петь, Ланс, они только и ждут, когда твой ум пустится в праздность, — и развеял посохом извивающийся язычок.       — И что потом? — не поверил рыцарь. — «… И славных подвигов не счесть за короля, за род и честь…».       — Внушат мысли о смерти, совратят с пути. Прильнешь рыдать над ближайшей запрудой как призрак утопленника. Пока, собственно, и не станешь им.       Ланселот покосился на льдистые языки света, и освещающая распутье голубизна уже не казалась прекрасной. Мертвый огонь. Кладбищенский. Нечистый. Ни единой души на забытом болоте. Только два силуэта на свою беду в муках первопроходцев продираются сквозь мряку да туман. Один хорош собой: в самом расцвете сил, мускулист, черняв, на стрелу и язык остр, зеленоглаз и отважен сердцем, мечта дворцовых дам и гроза врагов Камелота. Другой... вдумчиво рассматривает лягушку.       — Гадость это ваше колдунство и болотное тварье. Хоть кто-то в этой глуши не желает нам смерти? — вознегодовал он. — Что они вообще такое, эти твои блуждающие огни?       — «… и солнце рассупонилось, и легок путь домой…», — пропел волшебник. — Это души утопленников, что сгинули в этих краях. Каждый потерянный путник облегчает их скорбь.       — «…творец, храни короля, да здравствует добрый король…». Чудненько, как раз хотел познакомиться с прабабкой. Тётка говорила, она захлебнулась в болотах.       Мерлин прощупал ногой кочку, через неприметную продушину брызнула вонючая струя.       — Оно должно быть где-то неподалеку, жутко смердит черной магией, потому Горгонас бросил улики в поганом гнилище. Думал, сюда уж точно не сунемся.       Могильный огонёк вспыхнул, прошёл рыцаря впронизь, кольнув в груди стужей, и сердце его странно хрупнуло. Как снежный наст. Изо рта вырвался иней, глаза застлало морозной патиной, и смертельная тоска налегла на душу. Как давно не писал он озерной матушке. А родную и знать не знает. Стало быть, почти сирота...       — Что это? — увлёкся Ланс болотной жижей. Со дна поднимался взбаламученный ил. — Прочь! — отпрянул, опознав в мути как под нагробием себя самого. Не отражение. Себя.       — Ланселот! — голос Мерлина ударил как колокол. — Не позволяй огням зачаровать себя! Займи разум!       — Спасибо, не надо, — снова запел рыцарь, отогнал обратившийся в дымчатую девицу огонек. В руках её тлел огарок заупокойной свечи. Ехидна болотная, а ведь всего на секунду отвлёкся.       Наваждение схлынуло. Блуждающие огни отстали, оставив путников на поклев прочей нечисти. Свинцовые тучи как челюсти недобро сомкнулись над головами, сгустилась полнящаяся гадов тьма. Волшебник хлюпал по зловонной трясине, увязал то здесь, то там, будоражил камыш, пронзал слегой пружинистый мох.       Кочкарник змеился меж островками багульника, в обход заболоченной заводи, сплошь утыканной рогозом и копьями тростника. Чахлые огрызки деревьев, хворые и тщедушные от выхлопов топи, торчали как голые крюки, по овражкам гнил валежник, осклизлый и размякший от сырости.       Болото пучилось и отрыгивало как гигантский желудок, что-то переваривало и никак не могло переварить, всюду ныкались по норам тварюшки, от запаха тухлых яиц — да, здравствует сероводород — щипало глаза и драло в носу. Гиблое место, но по-своему живое.       Для опытных же глаз старика поверх непроходимой зыби виднелась спасительная стезя. Ноги ступали уверенно. Мерлин, бывалый бродяга и вечный скиталец, точно знал, куда путь держать. Ланселот тем временем четырежды проклял себя, что увязался за волшебником. Грязнуть по колено в рыгающей каше под бульк токсичных пузырей не совсем то, что приличествует рыцарям круглого стола. Не так он себе представлял великие подвиги во славу Камелота.       — Дальше дорога смерти, — остановился Мерлин ни на шутку посуровев. — Сплошные вадьяны, трава как изумрудные шёлка, но один неверный шаг и схоронит заживо без креста и памяти. Ухнешь, не пискнув.       Ланселот сглотнул. Сквозь лохмотья грязного тумана темнели чарусы чёрной воды — окна в могилу.       — Иди за мной след в след, — строго приказал волшебник.       Возражения не принимались. В первую же «дыру» слега ушла вся как в бездонный колодец. Ланселоту стало не по себе. И в правду, если он утопнет в этих хлябях, ни одна живая душа за версту не всколыхнется от его предсмертного крика.       — Да чтоб тебя! — растянулся рыцарь в неуклюжем шпагате, закис по колено в бочажнике. — Эм… Мерлин… Мерлин! — неумело дёрнулся он и провалился по пояс. — У нас проблемы.       — Толоконный ты лоб! В брод собрался, к прабабке своей? — рассердился волшебник, отвесил тому взгромку. Ничему этих рыцарей жизнь дворцовая не учит, никакого послушания старшим. — Велел же идти строго во след, — протянул Ланселоту посох и не без усилий вытащил на сухое.       — Райские купели! — нервно улыбнулся Ланс, отщелкивая лат, тут же из него высморкались зелёные нечистоты, порскнул ужик, сапоги отяжелели и засорились травой. Мерлину же с его колдовским раритетом, казалось, все нипочём. Ходит поверх чумных вод как чудотворец да в бороду посмеивается.       — Я бы на твоем месте, — перевернул болотный блин волшебник, распугал извивающихся гадов. — Так громко не разговаривал.       — С чего бы это? Кто услышит меня в мертвых топях?       — Здесь водятся кикиморы, — опасливо осмотрелся волшебник, — и я бы очень не хотел терпеть их наиприятнейшее общество, — поправил съехавший на нос колпак.       Впрочем, на жуткой топи живые голоса глохли, а жирные причмоки под ногами раздражающе ляскали по ушам.       — Тогда какого мы тут тремся, Мерлин? — Ланселот оторвал от шеи пиявку, отправил в полет.       — Ищем след Горгонаса, лицедейство невозможно поддерживать столь долго. Но для начала, нам нужен один славный парень.       «Дорога мёртвых», наконец-то закончилась, и Мерлин не без облегчения вытер посох мантией. Впереди зеленел лишь набрякший мшарник, купы ватной пушицы да волчьи ягоды, которые рыцарь, не огрей его Мерлин посохом, с аппетитом бы отведал на досуге.       — Славный парень? Зачем? — отпрянул Ланс от бурой пены.       В синеве старческих глаз блеснула хитринка.       — Затем, что у тебя на голове проклюнулись колокольчатые грибы. Еще пару часов и вывернет наизнанку, а потом станешь безмозглой нежитью. Они пожирают мозги. Говорил же, грибы из лачуги Горгонаса токсичны. Они отъявленные хищники ещё с мезозойской эры.       Ланселот полюбовался в водицу, выдающиеся скулы свело немым криком: на макушке весело колыхалась губчатая поганка. Какой-то водянистый сморчок родом из мезозоя покушался на его помазанное Артуром чело. А он, между прочим, приближенный самого короля, где бы его сейчас не носило! Любят эти власть имущие шляться в неуставное время.       — Не мог раньше сказать? — оторвал Ланселот с волосами удивительно сопливый кордицепс. Следом же укоренились три других.       — О нет, нет, — предостерег волшебник. — Не срывай их, обрастешь как трухлявый пенек, они быстро размножаются, — со знанием дела переступил закиси утиной ряски, продавил слегой для верности. Ланселот снова отклеил пиявку, чувствуя себя шведским столом.       — Ты нарочно таскаешь меня по загнившим ямам, — пожаловался он. — Я тебе какое плохое зло сделал, Мерлин? То в дремучий лес лезь, то в тихий омут. Тьфу! Леший ногу сломит, грязь непролазная! Исцелишь меня от грибов-мозгоедов?       — Этим я и занимаюсь, мальчик мой. Тише! — прервался Мерлин. — Не двигайся и сохраняй спокойствие, — его посох сигнализировал всполохами магии.       Ланселот вопросительно вскинул бровь. Что там опять, очередная лягушка-мутант? В месиве прелого мха и болотных извержений мрело утопленное личико.       Детское.       Пухлощекое.       Взгляд тухлой рыбы, пустой как окна брошенного дома, просверлил в груди рыцаря сосущую дыру.       — Ребёнок, — сглотнул он в ужасе. — Мерлин, там… — еле сдержал рвотный позыв, — мертвый ребёнок!       — Не ребёнок, — успокоил волшебник. — На ловца и зверь бежит. Не двигайся! — приказал грозно со знанием дела.       — Мы должны хотя бы извлечь его и похоронить, мы…       Утопленник внезапно моргнул и вперился на Ланселота.       — Какого хрена?! — заткнул рыцарь рот кулаком.       Детская головешка вынырнула со дна, выше, выше… выше? Когда кончится эта шея? Шея не кончалась, тянулась вверх как дождевой червь.       — Это болотный червеоборотень, — просветил волшебник. — Стой смирно.       Червеоборотень тем временем сморщился зигзагом, заливая кочки сгустками слизи.       — И что мне делать?! — взмолился Ланселот.       — Ничего, — удивил волшебник. — Просто не шевелись. Ему нужен не ты.       Рыцарь чуть не стёр зубы в порошок.       — Ты издеваешься?! Оно мне сердце выгрызет!       — Доверься мне, Ланс, — настоял Мерлин. — Желал ли Мерлин тебе когда-нибудь зла?       — Мертвому доверие ни к чему! — подался рыцарь за мечом, щиколотка как на зло застряла в коряге, и тот плюхнулся задом в травяной кисель, едва не вывихнув ногу.       — Нет! — приказал Мерлин, яро сверкнув глазами. — Он поможет тебе!       — Или сожрет! — рука рыцаря в нерешительности задрожала, но грибы, гнездящиеся на голове, больно коробили честь.       Червеоборотень сладостно обнюхал рыцаря и, причмокнув от предвкушения, капнул слюной на голову. Ланселот заполошно вскинулся, даже не знал, что умеет пищать как крестьянская девка на пауков.       — Ему нужен не ты, а твои несчастные грибы, — хладнокровно постановил Мерлин, присел на уеденное паразитами бревно, выудил краюху хлеба из котомки и принялся есть.       Рыцарь готов был наподдать его склерозной заднице латным сапогом. Этот старый прохиндей решил безучастно смотреть, как его глодает червяк! И никакой магии? Да какой с неё вообще тогда прок? Червеоборотень обвился вокруг Ланселота, липко волочась по шее, навис как гадюка. Голодно заурчал, зенки налились кровью, щеки порозовели, и страшное «дитя» разревелась как дюжина младенцев. Рыцарь мечтал отрубить себе нос и уши, нежели вдыхать аромат рыбьих кишок и слушать душераздирающую руладу ультразвука.       — Что он делает, Мерлин?! — заорал блажниной Ланс.       — Испытует, не опасен ли ты. Они примитивные создания, — отломил старик хлеб, стряхнул крошки с бороды.       — Почему на тебя не зарится, ваше магейшество?       — Видишь ли, — спокойно прожевал Мерлин. — Без твоих грибов я для него просто мешок говорящих костей.       Червь раззявил три ряда кольцевых жвал, вгрызся в макушку рыцаря, флегматично всасывая поганку, с наслаждением зарокотал, следом же уписал вторую и третью, почуяв, что угощение на исходе, благодарно обсмоктал щеку Ланселота. Тот едва не взблевнул себе в доспехи.       — Не надо плакать, хороший мальчик, — поманил оборотня Мерлин. — Спас извилины доблестного воина, — и скормил ему начатый ломоть харчей.       — Мерлин… я умираю… — от гадливости даже слеза выдавилась из глаз. — Лучше бы меня высекли розгами на позорной площади.       Червь обрызгал обоих тиной и умостился в болотной каше на спячку, сытый и довольный. Чем бы это дитя не тешилось, лишь бы не сожрало ненароком. Колокольчатые поганки больше не угрожали мозгам славного рыцаря, съеденные под корень. Но вот нервишки Ланселота, стало быть, придется подлечить.

***

      Ланселот пенял на судьбу, очищая меч от мути. Расположились на привал на прогалине около подлеска. Болотный котел с тинистой блевотой остался поодаль. Здесь кислые миазмы топи не лезли в нос, пятки не хлюпали. Под сапогами хрустели порыжелые хвоинки. Пахло смолой и кедром. Солнечные зайчики пятнали землю, а соседство пупырчатых мухоморов и клюквы не внушало ужаса и омерзения. Куцые обрубки осин сменились на худенькие сосны, приземистые ели и кедрачи. Заискивающе вопрошала кукушка.       — Ты меня ненавидишь, Мерлин. Эта тварь чуть не отобедала мной! — пятно никак не хотело оттираться.       — Червеоборотень обожает кордицепс. Его слюна наилучшее средство от заражения…эм…безмозглостью. Ты исцелился, как-никак, — волшебник снял колпак, сожмурился от солнца.       — Благодарить этого червеурода не стану, — обиделся Ланселот. — И тебя тоже, Мерлин, — хлопнул гигантского комара, что с хищным рвением окучивал его, назойливо ноя.       — Удивительная красота, правда, Ланс? — умилился волшебник букашке, ползущей по пальцу, спице света, упавшей на ладонь.       Старик знал, есть волшебство, куда более древнее, чем его собственное — тихий шёпот природы. Общество болотно-лесных чудес, казалось, его ничуть не расстраивало. Напротив, он сливаося с ним в странный, колдовской унисон.       — Ищем что-то ещё помимо гадкого слизня?       — Ку-ку! — громко вмешалась кукушка.       Волшебник насторожился, вглядываясь в лесную темень. Ельники покачивались подозрительно, юркнула в норку лисица.       — Здесь смрад чёрной магии усиливается, — ответил он шепотом, словно их подслушивали.       Еще бы, подумал Ланселот, расчесывая очередной волдырь, для этого и волшебником быть не надо. Комар прчудился ему гигантом, просто невиданный лесной упырь.       — Над топью тянутся нити волшебства, скоро откроется разлом. — Мерлин многозначительно взглянул в небо. Старческие глаза, отежелевшие веками, подслеповатые, с лучиками морщин, но невыносимо живые и яркие видели скрытое от смертных сердец. — Теневая магия ядовита и недолговечна. Впрочем, и магией-то ее не назовешь. Так, изуродованная тварная сила, искажение добра.       Мерлин принялся чистить посох от тины: деревяшка, выструганная пастушьей тростью, с крючком сверху, оглаженная до блеска сухими ладонями. Она же служила слегой.       — Мы ищем шкуру, которую он сбросил подобно змее. Так всегда бывает после перевоплощающих трюков, — заинтересовался Мерлин купами брусники. Не стали ли они чуточку ближе? И как-то странно пялится белка из темного дупла. — Поешь, — протянул рыцарю душистую лепешку. — Во дворце будешь не скоро.       — Мясца бы да медовухи, — вздохнул Ланселот.       Воспоминание о червяке так и скашивало аппетит подчистую. Волшебник же чутко прислушался.       — Не говори с кукушкой, — внезапно потребовал он.       — Я не настолько грибами проникся, чтобы говорить с пернатыми, старик. Я еще не совсем…       — Ку-ку! — договорила птица.       Мерлин устало надел колпак, пряча свои чудесатые уши: острые как у эльфов. Ох, самоуправные рыцари, ждать от их «твердолобости и отваги» чуткого послушания, что серчать на детей.       — Найдя шкуру, я получу ингредиент для расшифровки заклинания, которое он применил. Мне нужна его кровь.       Ланселот от этих разговоров вовсе перестал трапезничать. Да и туча зверски приставучих кровососов начинала раздражать.       — У нас не так много времени, — продолжил Мерлин. — Шкура быстро разлагается. Стоит поторопиться.       Снова пронзительно кукукнуло.       — Да чтоб тебя, глупая птица, умолкни! — вскочил Ланселот, плюясь крошками, потрепал репу от только что клюнувшей туда шишки.       — Ланселот, — тронул Мерлин его за руку. — Не говори с кукушкой. Я же просил!       Рыцарь же донельзя разъярился, лопнула последняя пружина. Сначала чокнутый отщепенец заморозил его заклятьем, потом оклеветал лукавый шептун, позже он влачился по рыгающим дебрям, был шпажкой для кормежки болотных червей, а эта тупая птица со своим вездесущим «Ку-ку!» так и намекает, что он-де поехал кукухой! Да что они себе позволяют, он рыцарь круглого стола!       Ланселот выхватил лук, наложил стрелу и прицелился в ближайшую сосну.       — Кукушка-кукушка, — в бешенстве заговорил с ней он. — Шепни мне на ушко, сколько жить осталось?       — Это не кукушка! — подорвался Мерлин, но опоздал.       Стрела сорвалась в крону, посыпались хвойные иглы, шишки, нырнула в дупло красноглазая белка.       — Хватит с меня лесных тварей, уходим, Мерлин! Пусть Орден сам разбирается с безумным мальчишкой!       Кто-то дыхнул перегноем в его немытую неделю шею. Ланселот разом облизал пересохшие губы, истёк крупным потом и скрепя сердце судорожно повернулся. Неужели опять червеоборотень? Воротился, родимый, за остатками его пострадавших мозгов?       Мерлин набрал в грудь побольше воздуха:       — Поздравляю, спесивый храбрец, — поднялся он, хрустя суставами. — Ты вызвал кикимору. — И низко поклонился надрывно пыхтящей нечисти.