Не злись, Мерлин!

      — Не тычь мне в глаза своими рогами! — возмутилась в потемках принцесса. — Не видно не зги!       — И ты, будь любезна, смотри под ноги, — проворчал дракон. — По хвостам как по бульвару.       — Ква-а-а-а-арррр! — истошно проорал Квакен.       — Я наступила на сэра Квакена!       — Мерлин Правый, малыш, ты в порядке?       В душной тесноте завязался топающий как конница балаган. Дракон, принцесса и жабенок высыпались из хода и завалились друг на друга в порядке следования. Принцесса демонстративно отряхнулась, спешиваясь с дракона как с необъезженной кобылы. Лилипут обиженно посасывал задний плавник. Бармалеон же как истинный джентльмен предпочёл воздержаться от комментариев.       Салливановы тапки явились настолько устрашающей нечистью, что в застенках туннеля все крысы жались к стенам. В том числе и сэр Квакен, нырнувший в грот за секунду до хлопка двери.       — Только не говори мне, что все эти драконы настоящие, — задрала голову Гиги, дивясь причудливостям колонн.       — Не настоящие, — поднялся дракон, оборвал клейковину паутины с морды. — Это не големы, всего лишь наскальные статуи моих предков. Замок стоит над мраморными пещерами, они податливы ваянию.       Дверка за ними захлопнулась и впиталась в скалу, точно ее и не было. Мраморные драконы глядели на Гиги сотнями строгих морд, тянулись сотнями колючих хребтов, без конца и края, сколько хватало глаз. О, это были не мертвые монументы с искусно отчеканенными чешуйками, это были жители этой пещеры, вросшие в стены неведомым роком, столь «живые» в «мертвом» камне, что казалось они и вправду окаменели живьем от взора какой-нибудь медузы Горгоны.       Предки Салливана оказались противоречиво разномастными. Кто в греческих туниках, кто в египетских кокошниках, кто в хитонах, кто и вовсе гольем, в чем мать родила. Во все эпохи жили драконы. Тайно и явно. Всегда. Люди просто забывали, что мир принадлежит не только им.       — Кто высек их?       — Один полоумный дракон, — приосанился Салливан.       Гиги вылупила глаза, роняя челюсть.       — Ты?!       — Не обессудь, душенька, мне нечем было заняться тысячу лет. Такая брала докука стращать крестьян прочь от моего замка, сносу нет. Не мог же я все время гоняться за рыцарями и внушать ужас одним лишь своим храпом. Сердце требовало творить.       — О каких еще твоих уникальных талантах я должна узнать, Салливан?       Дракон польщенно закурился, довольно глянул из-за плеча, увлекая принцессу вглубь залы.       — Говорил же, дракониды высокоразвитые существа с высоким эмоциональным и умственным…       — Довольно, Салливан. Меня уже тошнит от твоего снобства, — привычно дала отворот-поворот Гиги, с любопытством осматриваясь: громадная зала, выдолбленная в породах пещер, оглаженная искусными руками ваятеля до непогрешимого совершенства.       Столь неохватная, что сгодилась бы швартовать корабли. Гиги прошлепала тапками по мраморному полу, с ленцой подволакивая ноги. Пол казался жидким, залитым карамельным сиропом, гладким как вымерзший океан. На чувствительную его зеркальность ступалось с трепетом, как по тонкой пленке воды. Шаг – и прорвется.       Мрамор рикошетил эхом каждую царапину когтей, шорканье тапок и хлюпы жабьих ласт. Звуки звенели. Шепоты кричали. Мысли обнажались. Стерильный, белый простор выхватывал каждый шорох и разносил стократ. Пятиярусные люстры гроздями нависали над головами, играли пересветом по мраморной глади.       Салливан расхаживал по-хозяйски как истинный властитель и господин сего великолепия, гладил лапами изгибы колонн, журил драконов, сурово всматривался в трон. Всюду его неугомонному самобичеванию мерещились недоделки творца. Гиги ужаснулась.       Сколько же новолуний потратил дракон, выскабливая в пещерах целое ристалище, в ристалище – колонны, в колоннах – хвостатых ящеров, в ящерах – мельчайшую чешуйку.       — Кто все эти женщины, Салли? — только сейчас Гиги разглядела в сводах скромно покрытые платами женские лики.       — Матери драконов, — воззрился наверх Салливан. — Каждая из этих жен привела в мир наследника рода Салливан, — дракон поклонился оттиску своей матушки и бабушки. — Они пожертвовали жизнью, чтобы родить дитя. Эта мемориальная скала последняя дань уважения.       «Род наш зиждется на смерти»       — Где Громогилл? — не отыскала принцесса среди зубастой мешанины отца Салливана. — Почему, кстати, у него такое странное имя, он что не еврей?       Дракон нахохлился.       — Сказал же, мы не евреи! Мой отец – дракон-громовержец, в отличии от меня, он обладал не только стихией огня, но и изрыгал громы и молнии.       Принцесса уже устала вертеть головой. Тронный зал подкидывал все новые объекты вопрошания.       — Из каких соображений здесь столько часов? — оглядела Гиги уймы циферблатов, песочных «восьмерок», солнечных игл и часовых усов, где целых, где выпотрошенных, гроссами увешанных над пустующим троном.       Салли остановился напротив престола, будоражимый воспоминаниями, скрупулезно следил, как торопятся механизмы.       — Когда за спиной тысяча лет, теряешь ощущение времени, лапушка, — грустно сознался он. — Все дни как сплошной океан, и переплывать его в одиночестве весьма утомительно. Я должен был знать, что время не встало, что жизнь бежит как быстрый ручей, что я не лежу на поверхности вод без чувств, качаясь на штиле, смотря в такое же безвременное небо. Забытье – бремя, не знакомое людям. Быть может, поэтому мы, драконы, так прикипаем к смертным, — мечтательно улыбнулся Салли и подмигнул Гиги.       Гиги бесцеремонно заложила трон своим прекрасным седалищем, закинула ногу на ногу.       — Салли, если дракониды долгоживущие существа, почему ты единственный в своем роде? — поерзала в гигантском кресле, в его габаритах Гиги казалась кудрявой куклой. — Как неудобно, поясницу жмет.       — Это не королевский насест, — разочаровал Салли, — он ради искусства, не чтобы сидеть, — пристроился на подлокотник и навис над ней. — Видишь ли, время тяжкая ноша, многие из драконов живы, но дремлют в недрах земли, зарывшись в награбленное или гномьи норы, такие драконы почти что мертвы, разбудить их сродни чуду. Но тот, кто осмелится, может считать себя мертвецом. Они теряют разум и самосознание. Золото забирает их души.       — Неужели все? — выжидающе вперилась принцесса на Салливана.       — Есть такие оригиналы, как я. Каждый делает свой выбор. Столетиями сладко спать или столетиями горько жить. Драконы испокон веков изничтожались рыцарями, тебе, полагаю, это известно. У рыцарей и драконов самые древние и самые кровавые счеты.       Принцесса уже усердно ковыряла пятно жупела на рубашке дракона, одернулась, когда Салли перехватил её руку.       — Давно сгораю от любопытства, почему твоя одежда не тлеет от пламени. Из чего она сделана? — поболтала Гиги ногами, языки лепреконов по-дурацки выплевывались.       — Мэлрит, — отвернул ворот дракон, дал принцессе хорошенько прощупать, закинул голову назад, доверчиво подставляя горло, — вкрапления огнеупорной ткани, ее создали мои собратья. Иначе мерзнуть бы моему хвосту без портков до конца дней моих.       Сэр Квакен уже приноровился к фонтанчику, задорно бьющему из скалы, плескался в нем как в последний раз, блаженно вскидывая ластами и полоская горло. Выпрыгивал как молодой дельфин, переливаясь пупырчатой спинкой.       Гиги глубоко задумалась, что было ей не свойственно.       — А ведь твое пламя не всегда обжигает.       — Всегда, — перебил Салливан, ниже склоняясь к ней и горячо шепча на ухо.       — Лишь мера имеет значение. От теплоты до испепеления. Пламя дракона сродни гневливости, можно контролировать порыв, но нельзя изжить искру. Как с эмоциями у людей. Гневливые драконы чаще сжигали деревни, кстати.       Гиги не поверила, что такой как Салливан Бармалеон, реющий над капищем бергамоту и яро клянущий пыль, способен отжарить пару-тройку селений. Дракон согнал принцессу с трона и приспособил туда граммофон.       — Ныне на престоле да воссядет музыка, — взволнованно вильнул он хвостом.       — Почему ты попросил танец, Салливан? — потупилась принцесса перед протянутой лапой дракона, будто сомневаясь, точно ли кавалер приглашает именно ее.       Салливан обошелся без велеречивых метафор.       — Жар позволял мне едва ли приобнять тебя, Гиги. Все эти годы. Я мог катать тебя на спине в огнеупорном седле, коснуться на пару мгновений или, премного прошу простить, сожрать на часок, сражаясь до кровавого пота с раскаленным пеклом внутри себя самого. Признаться, я так утомлен этим. Пока властвует мною контракт, твое тело уравновешено моим собственным жаром. Я могу разделить с тобой крупицу тепла, которое тебя не убьет. Так будет недолго, до тех пор, пока твой перекроенный облик не закрепится. Мы обмениваемся духовными силами, — дракон смущенно кашлянул дымом. — Моя голубая мечта, если тебе угодно, украсть у благоверного Дристуна твой первый танец. Вот такое вот я паскудливое дрянцо, душенька.       — Он Дристулл, сколько можно повторять! — оскорбилась принцесса, пунцовея от неприкрытой искренности, почуяв отчего-то вину.       — Всего один танец, покорно прошу, — обходительно поклонился дракон. — Обещаю держать тебя в руках, ой, то есть себя, — деланно повинился. — Это первый и последний раз, Гиги. Позволь мне увлечь тебя.       Салливан умело крутанул пластинку на когте и погрузил в граммофон, игла с треском заскользила по диску, и в хладный мрамор ворвался пылкий испанский говор, грустный тенор с горечью безответных чувств.

Nat King Call – Quizas, 1958 год.

      — Por favor, señora, — горячо приник губами Салли к руке принцессы, вгоняя ее в краску.       — Я неважно танцую, — попятилась та.       — Не верю. Принцесс сызмальства обучают танцам и этикету. Придворные балы и все такое.       — Я предпочитала бои на мечах и боевые искусства.       Всюду уже, плача на износ и заискивая на высоких нотах, изнывала виолончель, то проседая в тишине под хрипами иглы, то взмывая в ноющем, сладком страдании. И чуткий мрамор делал стоны музыки до мурашек вездесущими, пробирающими до мозга костей.       — Танцевать буду я, — с желанием шагнул Салливан навстречу. — Вверься мне, я поведу, — протянул ей лапу, настойчиво призывая. Стоило Брунгильде принять приглашение, как дракон властно привлек ее к себе, столь плотно, что Гиги уперлась животом в изгиб могучего драконьего бедра.       — Выгляжу по-идиотски, — опасливо возложила Гиги белу рученьку на его плечо.       — Ты недооцениваешь себя, — не согласился дракон. — Ты пленительна до умопомрачения, Брунгильда, даже драконы теряют сознание, — вогнал ее в жар Салливан, умело возложил лапу под спину, в совершенстве принимая позу для вальса, закусил в зубы припрятанную лилию, проникая дымом.       — Следуй мне, — сквозь зубы велел он. И Гиги не могла не послушаться.       Адам Коулс запел как в последний раз, отдавая душу извечной музыке:

Siempre que te pregunto

Que, cuándo, cómo y dónde

Tú siempre me respondes

Quizás, quizás, quizás

      И дракон, пластичный как ветвь, но крепкий как сталь, повел принцессу в танце, выверено следуя траектории вальса, выгибаясь с выправкой, коей позавидовали бы дворцовые балетмейстеры. Спина прогнулась дугой, и без того мощная драконья грудь вышла вперед, хвост… ох, этот хвост!       Смешно оттопырился назад. Гиги никогда не видела его таким… пьяным от чувственности, погруженным в танцевальный транс, разгоряченным пылом движений и раскатом нот. Словно каждый шаг – священнодействие. Дракона плавило.  И он горячо желал, чтобы и Гиги всецело отдалась вальсу.       — Вот так, шаг вперед, шаг вправо, — правил принцессой Салливан как сложным инструментом, который нужно настроить. — Шаг назад, шаг вперед, немного прогнись, ты молодец. Гиги вздохнула, уже трижды оттоптала дракону лапы, от выклянченных чеботов заплетались ноги.       — Салли, — никак не могла решиться принцесса, перед глазами проносились огни люстр, мазали жидким светом, но глаза дракона оставались прицельно внимательными. — Я хочу сознаться кое в чем. Там, в планетарии, возле портрета я…       Плиты сотрясло мощным взрывом, и кусок искусно выкованного хвоста едва не упал принцессе на голову. Что-то новенькое творилось на поверхности. Стены пещеры запудрили пол и золотые локоны Гиги крошевом.