Шёпотом сквозь тишину

***

Прошло несколько дней. Или часов. А возможно, и недель. Мало кто мог бы сказать - сколько именно. Время, как тонкая ткань, теряло форму в руках Луки, обвивалось вокруг запястий, соскальзывало с плеч. Всё слилось: день и ночь, тишина и шум, чувства и апатия. Он больше не считал утренние звонки колоколов, не замечал цвет неба за окнами, не следил за расписанием. Всё, что он знал - это пустота. Такая громкая, оглушительная, такая жгучая. Он скучал. До боли в груди, до жжения под рёбрами, до желания кричать в подушки. Альва не подходил. Не искал встреч. Не задерживал взглядов. И, может быть, так и нужно. Может, это правильно. Может, так поступают взрослые, разумные мужчины, воспитанные и сдержанные. Но Лука был юн. Он был полон чувств - и опустошён ими одновременно. Всё казалось бесцветным. И он, обычно яркий, шумный, живой, будто выдохся. Люди смотрели на него с тревогой. Некоторые - с удивлением. Но никто не спрашивал. Никто не говорил. Кроме Трейси и Наиба. — Ты.. как будто испарился, — сказал однажды Наиб, бросив ему яблоко, которое Лука не поймал. — Где ты вечно пропадаешь, а? В своей голове? Лука пожал плечами. Улыбка была вялая. Почти незаметная. Лживая. — Может, там и тише, — ответил он. Трейси наблюдала за ним чуть дольше, чем обычно. И чуть тише, чем обычно, спросила: — Он ранил тебя? Лука молчал. Смотрел в сторону. Ладони - ледяные. Сердце - как в трясине. Но он не мог отрицать, что эти, казалось бы, простые слова - попали прямо в ядро. — Нет, — сказал он откровенную ложь. — Он просто.. ушёл. Как всегда.

***

Альва замечал. Всматривался. Выискивал. На лекциях - взгляд скользил по партам, останавливаясь на том месте, где обычно сидел Лука. На переменах - слушал шаги в коридорах, ловил интонации голосов. И каждый раз, когда его не было рядом - сердце пропускало удар. А когда был - всё было ещё хуже. Лука больше не смотрел. Не кивал. Не перехватывал его взгляды. Он словно вычеркнул Альву из своей орбиты. И это сводило с ума. Он понимал, почему. Понимал и принимал. Так надо. Так правильно. Они не могут. И дело не только в уставе академии, не только в социальных нормах, в страхе и табу. Дело в том, что Альва боялся. За Луку. За себя. За них. Но этот страх становился медленным ядом. Он начинал страдать. Коллеги замечали. Говорили, что он стал менее внимателен. Чаще отвлекается. Иногда забывает имена. Его отчёты лежали на столе дольше положенного. Он стал реже выходить из комнаты, не задерживался в столовой, пропускал собрания. Но всё это оставалось в рамках приличий. Потому что он умел быть льдом. Только вот внутри - всё трещало по швам. Однажды он проходил по саду и увидел Луку у фонтана. Один, тихий, опустивший голову. Ветер трепал его волосы. Он был похож на статую - живую, но замерзшую. Альва остановился на несколько шагов. Не решился подойти. Сделал шаг назад. Потом ещё один. И ушёл. Опять. Как всегда. Это стало их новой нормой.

***

Они избегали друг друга и всё же находились в одной плоскости. В одном пространстве. Как две параллельные линии, которые никогда не пересекаются, но бегут рядом. И каждый чувствовал тёплое поле другого, знал, что вот - он где-то рядом, за стеной, в другой комнате, в другом углу библиотеки. Иногда Лука заходил туда просто так. Не за книгами. Просто садился и сидел. Слушал тишину, вспоминал. Пытался стереть воспоминание о том касании, о том поцелуе. Но не мог. Или не хотел. А может и два в одном. Он спал плохо. Много думал. Почти не ел. Альва тоже не спал. Просиживал ночи за бумагами, но страницы оставались пустыми. Он не смел писать Луке писем. Хотя в мыслях - писал их каждую ночь. Писал, как больно. Как хочется хотя бы взгляда. Хотя бы признания, что он был жив в его сердце хоть на день. Студенты говорили: "Что с профессором Лоренцем? Он какой-то странный." Другие отвечали: "И Лука Бальза этот.. он тоже не в себе." Но никто не связывал их. Никто не знал. Никто, кроме двоих. Трейси писала в дневнике: "Если они оба не сгорят от этого, я не знаю, что тогда вообще способно сжечь человека." Наиб однажды прошептал ей, наблюдая, как Лука опять сидит один во дворе: — Он его ждал. А тот снова ушёл. Как думаешь, сколько раз ещё он сможет ждать? На что Трейси лишь пожала плечами, кинув грустный взгляд на Наиба. Их разговоры исчезли. Их слова исчезли. Остались только взгляды - редкие, больные, нечаянные. Словно мир дал трещину между двумя страницами, которые никак не могут снова срастись..

***

Лука шёл по коридору с книгами в руках, он увидел Альву в дальнем конце - тот стоял у окна, слегка отвернувшись. Их взгляды пересеклись. На долю секунды. И в этой секунде - целая вселенная. Всё, что они хотели сказать. Всё, что они скрывали. Всё, что они боялись признать. Молчание было мучительно, как натянутая струна. И вдруг - движение. Быстрое, решительное. Альва сделал шаг, другой - и прежде чем Лука успел понять, что происходит, ладонь сжалась на его запястье. Холодная. Но уверенная. Он потянул Луку за собой, как порыв ветра - внезапно, невозможно остановить. Дверь ближайшей аудитории скрипнула, будто в испуге, и в следующий миг - захлопнулась за их спинами. Свет в комнате тусклый, почти сумеречный. Сквозь высокие окна льётся синий отблеск предвечернего неба. Пыль танцует в воздухе, как нераспущенные чувства, зависшие между ними. Альва разворачивается. И - толчок. Не грубый. Не агрессивный. Наполненный сдерживаемыми словами и отчаянием. Лука отшатывается назад, пока его поясница не упирается в край стола. Он чувствует дерево под пальцами, чувствует жар за ребрами, и только тогда осознаёт, как сильно колотится сердце. Альва стоит прямо перед ним. Ближе, чем позволено. Ближе, чем разумно. В его глазах - буря. Глубокая, хрупкая, как лёд перед трещиной. Он весь напряжён, сдержан, но внутри будто рушится. Он забирает книги из рук Луки и легко бросает на стол позади. — Смотрите на меня, — вдруг тихо говорит он. Не строго, не приказом. Просьбой. Почти жалобой. Лука, затаив дыхание, поднимает взгляд. — Не отводите глаз. Не забирайте это. То, как вы смотрели на меня раньше. Словно я.. — его голос чуть дрожит. Альва опускает голову, сжимает пальцы в кулак. — Словно я действительно был для вас чем-то большим, чем просто преподавателем. Чем просто человеком. Лука не верит своим ушам. Впервые за всё время Альва не отстраняется, не прячется за леденящей сдержанностью. Он стоит прямо перед ним. Открытый. Уязвимый. Бесконечно красивый в этой уязвимости. — Я не могу перестать думать о вас, — едва слышно. — Я не должен. Но я не могу. Он делает полушаг ближе. Лука чувствует, как их тела почти соприкасаются. Сердце Альвы бьётся - он слышит. Или это его собственное? Они сливаются в один ритм, создавая отдельную мелодию, известную лишь им двоим. — Я не умею быть мягким, — продолжает он. — Всё, что я умею - держать себя. Быть правильным. Идеальным. Но когда вы смотрите на меня так.. я не справляюсь. Он поднимает руку - медленно, будто боится разрушить момент. Пальцы касаются щеки Луки. Нежно. Словно лепестки. Будто просит. Лука дрожит. Его глаза сияют, а воздух пропадает из лёгких. — Я хотел бы.. быть другим. Чтобы позволить себе всё. Но я могу лишь просить.. — его голос срывается. — Пожалуйста. Не забирайте свой свет. Не смотрите на меня так, будто я - чужой. И Лука не выдерживает. Он тянется вперёд, и их лбы соприкасаются. Его ладони ложатся на грудь Альвы, чувствуя биение под тканью. Тепло. Настоящее. Живое. Наконец-то не скрытое под грудой льда, которое было не сломить ничем, кроме чувств. — Вы никогда не были чужим, — быстро шепчет он. — Никогда. И тогда Альва закрывает глаза. Его руки медленно опускаются на талию Луки, сжимая, будто боясь потерять. Он прижимается ближе, их дыхание - единый поток, единый жар. Их губы встречаются - на этот раз не в резком порыве, не в шоке. А в ответ. Поцелуй - плавный, чувственный. Альва впервые отпускает себя. Он целует, как тонет. Как жаждет. Его пальцы скользят по спине Луки, притягивают ближе. Лука отвечает, впиваясь, дрожа всем телом. Он чувствует, как плечи Альвы дрожат под ладонями, как тяжело он дышит, как тихо стонет в губы - тихо, невыносимо честно. В этом поцелуе - всё. Боль. Желание. Страх. Любовь. Всё то, что нельзя выразить словами и увидеть глазами, то, что можно лишь чувствовать. Стол за их спинами поскрипывает, но они не слышат. Альва прижимает Луку, как будто в последний раз. Как будто весь мир рухнет, если он отпустит. Но потом.. потом он отрывается. Он смотрит. Долго. Медленно. Его пальцы касаются губ Луки - покрасневших, влажных. Глаза Альвы - будто омут, заглядывают в глубины души. И вдруг.. тьма коридора рассеялась от внезапного света. Они резко обернулись. На пороге двери стояла женщина. Высокая, сухощавая, словно вытесанная из дуба, с гладко зачёсанными назад волосами, серым строгим платьем до пола и холодным, пронзительным взглядом. Взгляд этот, казалось, мог продырявить насквозь. Преподавательница рукоделия, госпожа Валентина. В академии её боялись и уважали: известная своей безупречной моралью, строгими нравами и омерзением к малейшему отступлению от правил. Альва мгновенно отшатнулся от Луки, отступив на добрых два шага, будто и не приближался вовсе. Но было поздно. Уже поздно. Лука выглядел так, как будто только что сбежал из огня: губы.. Боже, его губы - припухшие, покрасневшие, волосы растрёпаны, взгляд потуплен, дыхание сбитое, лицо пылающее. Он явно не успел скрыть следов. А Альва.. Он стоял, вытянувшись в струнку, словно под прицелом. Сердце в груди грохотало - не от страха разоблачения, а от ужаса, что Луку могут тронуть. Что он может пострадать. Что на него обрушится вся мощь обвинения. — Профессор Лоренц, — голос Валентины был сух, словно шелест бумаги, но в нём было.. нечто большее. Подозрение. Злоба. — Простите, что прерываю. Вы, должно быть, уже закончили с.. дополнительной работой со студентом? Лука вздрогнул. Альва шагнул было вперёд, но остановился. Он знал этот тон. Знал этот взгляд. В нём было всё, чего он боялся: презрение, догадка и готовность растоптать. — Да. Мы только.. обсуждали его пропущенные темы, — тихо ответил Альва, низко опуская голос. Но сам он чувствовал: звучит это ничтожно. Слишком поздно. Слишком хрупко. – Вы знаете, мистер Бальза в последнее время немного отставал по программе.. Госпожа Валентина прищурилась, её глаза скользнули по губам Луки, по его скомканному вороту, по дрожащим пальцам, которые тот судорожно прятал за спиной. — Обсуждение было весьма.. эмоциональным, судя по всему, — процедила она, делая шаг внутрь. — Надеюсь, вы понимаете, профессор, насколько разрушительными могут быть последствия, если между преподавателем и студентом возникнет, скажем, излишняя близость. Особенно.. такого рода. Лука похолодел. Он опустил голову, будто желая исчезнуть. Его внутренности сжались в тугой узел, а сердце больно и слишком громко ударялось в ребра. Альва почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал. Знал, что так будет. С самого начала. Знал, что рано или поздно кто-то поймёт. Кто-то заметит. Кто-то - осудит. Но именно это мгновение, именно этот голос.. — Мы ничего не нарушили, — отчеканил он, слишком тихо, слишком спокойно. Слишком.. горько. — Ах, да? — женщина наклонила голову, в её голосе скользнула насмешка. — Тогда, быть может, я ошиблась. Бывает. Хотя.. — она смерила Луку последним взглядом, таким, от которого хотелось вымыться — ..выглядит он так, словно только что был.. тронут. У Альвы перехватило дыхание. Он уже не чувствовал ног. Только как-то с трудом глядел прямо. — Прошу вас, госпожа Валентина, не продолжайте. Вы не правы. — Возможно. Но, знаете, профессор, в академии существуют определённые стандарты. И.. слухи. А слухи иногда опаснее истины. Особенно если к ним приложить пристальное внимание. Тишина. Гнетущая. Жёсткая. — Бальза, — выдавил Альва. — Идите. Парень поднял на него взгляд. Глаза полные ужаса. Отказа. Он не хотел уходить. Не хотел оставлять Альву одного. Не сейчас. Только не сейчас. — Лука, — повторил Альва твёрже. Он смотрел в упор, посылая ему взглядом - всё под контролем. Всё, кроме сердца. — Ступайте. Лука пошатнулся, будто не веря. Но кивнул. Медленно. Он прошёл на ватных ногах мимо госпожи Валентины, не поднимая головы, чувствуя, как воздух в коридоре стал гуще. Он хотел сказать: "Простите. Я виноват". Но не мог. Горло пересохло. Когда он скрылся за поворотом, Валентина сказала: — Надеюсь, вы понимаете, что теперь я обязана наблюдать. За вами. — Разумеется, — ответил Альва. Спокойно. Холодно. Хотя внутри - всё крушилось. Медленно, как статуя, которую бьют молотом по частям. Когда она ушла, дверь за ней закрылась с глухим стуком, пуская дрожь по стенам, Альва остался один. И лишь тогда, облокотившись о стол, он позволил себе вдохнуть - наконец-то. А потом - выдохнуть. Медленно. Тяжело. Словно выдыхая всё, что жил внутри за эту бесконечно длинную минуту. Он опустился на стул. Закрыл глаза. Вот она, реальность. Во всей красе. Без иллюзий. Он не мог больше защищать Луку. Он не мог больше сдерживать себя.