Шёпотом сквозь тишину

***

Он сидел за столом, будто вцепившись в его края - не руками, а мыслями. Спина выпрямлена, плечи напряжены, а взгляд застыл где-то между окном и дверью, не фиксируясь ни на чём. Свет за стеклом уже стал серым, вечерним, тусклым, как и внутри - будто весь воздух в кабинете был выжат до последней капли смысла. Ни книг, ни часов, ни даже тиканья - только бесконечно бьющееся сердце где-то глубоко в груди, и это предательское ощущение: Всё. Оно случилось. Альва знал. С самого начала знал, что этим всё может закончиться. Знал с того самого первого взгляда, когда Лука Бальза, держа в руках полураспавшийся конспект, с горящими глазами и взъерошенной головой вбежал в аудиторию и, запнувшись, улыбнулся. С той самой секунды в нём, хладнокровном, выверенном, логически сухом мужчине, что-то скрипнуло, сдвинулось и больше не возвращалось на место. Сначала он избегал. Потом позволил себе смотреть. Потом позволил чувствам скапливаться, как воде за плотиной - пока плотина не треснула. А теперь - госпожа Валентина. Бледное лицо. Морщины, как вырезанные скальпелем. Холодный голос, в котором - не осуждение, а констатация: грех. Несоответствие. Отклонение. Он видел, как она смотрела на Луку - не просто с подозрением, а с отвращением, почти брезгливостью, как на падшую звезду, как на пятно на идеально отглаженной скатерти академии. И на него. На Альву. Словно поняла. Словно всегда знала. Он не был глуп. Он знал, что даже её молчание - это не пощада, а начало чего-то страшного. Она не та, кто поднимет скандал тут же. Нет. Она соберёт информацию. Она создаст сеть. Она решит, как это уничтожить - и уничтожит, без лишнего шума, но с хирургической точностью. Так, чтобы имя Альвы больше не звучало в уважаемых залах. Так, чтобы Лука исчез как стипендиат. Так, чтобы никто не вспоминал об этом. А он.. он допустил это. Он тронул его. Он поцеловал его. Он, взрослый мужчина, профессор, тронул ученика. И не просто - он хотел этого. Сам. Он не просто позволил - он жаждал. И получил. И теперь.. Руки Альвы сжались. Он резко встал, отодвинув стул, который скрипнул, нарушив гробовое безмолвие кабинета. Он зашагал взад-вперёд, мерно, как маятник, пытаясь хоть чем-то заполнить этот вакуум мысли. В его голове гудело: "Лука.." Где он сейчас? В спальне? Бродит по коридорам? Лежит лицом в подушку, пряча всё то, что расплескалось в нём от прикосновений? А если с ним говорит госпожа Валентина? А если уже ведётся расследование? А если его отчислят? А если его отдадут полиции? И что если Луке придётся солгать? Что если он скажет - его принудили? Что если он так спасёт себя, а Альву - погубит? Он не осудит. Он бы понял. Он сам хотел бы защитить его. Сам бы сказал: "Это я. Это только я. Он не знал. Он сопротивлялся". Но.. Лука ведь смотрел на него так, словно мир сдвинулся с оси. Его руки сами тянулись. Его губы сами искали. Или Альва сам всё надумал? Сам поверил? Он облокотился о край стола, закрыл лицо ладонью. Как он мог быть таким глупцом. Сколько лет он тратил на самоограничение, сколько раз отклонял чужие взгляды, закрывался от попыток сблизиться. Сколько лет он строил стену из холода, из логики, из одиночества - и всё для того, чтобы в один миг растоптать это из-за одного взора, одного поцелуя, одного юного лица, дрожащего под его прикосновением? Он слышал шорох за дверью. Кто-то прошёл. Сердце рванулось. Он замер. Но ничего. Просто студент. Или, может, кто-то из преподавателей. Или - она. Он присел обратно и уставился на чёрную поверхность стола. Завтра всё может быть иначе. Завтра его могут вызвать. Завтра его кабинет опустеет. Завтра он может исчезнуть с этих коридоров навсегда, как будто его никогда и не было. И если бы не он, то и Лука остался бы цел. Лука Бальза. Удивительный, яркий, сложный. Гениальный. Живой. Невозможно живой. Он почти слышал его шаги. Почти чувствовал его тепло. Почти.. почти касался его снова, там, в своих мыслях. Но это было преступление - не перед законом, нет, а перед самим Лукой. Его нельзя было трогать. Его нельзя было любить. Он разжал пальцы и посмотрел на них. Эти руки.. они и спасали, и ломали. И теперь всё зависит от одной женщины. От одной её мысли. От одного её слова. — Госпожа Валентина.. — прошептал он, едва слышно, и впервые за много лет - испугался. И что, если она уже написала доклад? Что, если Лука уже допрошен? Что, если.. всё уже решено?

***

Лука ходил кругами по комнате, как зверь, запертый в клетке, то ускоряя шаг, то замирая и поворачиваясь обратно - будто надеялся, что если сменит траекторию, мысли тоже изменят направление. Но не менялись. Не отпускали. На полу тихо скрипнули доски, когда он резко остановился в третий или четвёртый раз - не то от усталости, не то от паники, пронзающей тело от макушки до пят. Его пальцы сжались в кулаки, снова разжались, он потёр ими глаза, словно хотел вытрясти панику из головы, как воду - из пролитого стакана. Но не получалось. — Чёрт, чёрт, чёрт.. — выдохнул он, зарывшись руками в волосы и уперевшись лбом в прохладное оконное стекло. Небо было тяжёлым, пасмурным, темным. Ни просвета луны, ни птицы, ни даже ветра - как будто сама природа выжидала, пока настанет что-то страшное. Позади него - кровать, неубранная, простыни сбились в ком, рядом - Трейси, подтянув колени к груди и обняв их. Наиб полулежал, закинув одну ногу на другую, но даже он выглядел не в своей тарелке - словно саркастичная броня дала трещину. — Лука, сядь хотя бы, — тихо произнесла Трейси, — ты уже два часа носишься. Мы ничего не услышим, если ты сотрёшь пол до дыр. — Не могу, — коротко отрезал он и опять шагнул к двери, потом к столу, потом обратно. — Я.. не могу. Наиб откинулся назад, закрыл глаза на миг, потом заговорил - осторожно, без своей обычной насмешки: — Лука.. Альва не дурак. Он выкрутится. Ты же сам знаешь, какой он. Если кто и сможет вывернуть это дело так, будто ничего не было - это он. — Нет, — прошептал Лука, и голос его был сдавленным. — Вы не понимаете. Это не.. это не "он что-нибудь придумает". Это госпожа Валентина. Видели её лицо? Правильно, нет, а я видел! Она.. она всё поняла. Она смотрела.. так, будто мы - грязь. Нет. Намного хуже. Он сжал челюсть, не давая себе разреветься. Щёки горели от унижения, губы всё ещё были припухлы от поцелуя, и каждый раз, как он касался языка к ним - вспоминал вкус. Альва. Его запах. Его пальцы на лице. Его дыхание. Он дрожал. — Я.. — Лука сел на подоконник, упёрся лбом в согнутые колени. — Я всё испортил. Трейси молчала. Она смотрела на него, и в глазах её не было ни осуждения, ни жалости. Только сочувствие. Очень тихое, очень спокойное, от чего становилось ещё хуже. Её молчание весило больше, чем любой другой крик. — Лука, — тихо сказала она, — ты никого не заставлял. — Но я.. — он резко поднял голову, вскинул глаза на потолок, пытаясь не сорваться. — Я всё время лез к нему. Нарушал границы. Добивался. Я хотел, чтобы он посмотрел. Чтобы.. почувствовал. А теперь - он в опасности. И это.. я. Он закусил губу, до крови. Слёзы подступали - мерзкие, давящие, слабые, горькие. Но он не хотел плакать. Не сейчас. — Ты вёл себя как влюблённый мальчишка, — не удержался Наиб. — И он.. черт побери, он ответил. Это не делает его невиновным, Лука! — Я не хочу, чтобы он пострадал! — сорвался тот и ударил кулаком по стене, от чего здание, кажется, дрогнуло. — Он.. он ничего не должен терять из-за меня! Ничего! Ни репутации, ни работы, ни.. Он не договорил. В груди что-то колотилось, как птица, попавшая в клетку. Руки дрожали, а в голове была только одна мысль, накатывающая, как волна. Надо уйти. Тихо. Сейчас. Пока не поздно. Он представил, как соберёт сумку - нет, рюкзак. Как покинет академию ночью. Через задний двор, через сад, по старой тропе. Он знал лазейки - сколько раз сбегал в город без разрешения. Но сейчас - это будет настоящий побег. Он исчезнет. Исчезнет, и тогда.. тогда Альва сможет сказать, что всё было недоразумением. Что мальчишка помешался. Что его совратили, обманули, что он - не при чём. Тогда Альву оставят в покое. — Всё нормально, — вдруг пробормотал он вслух. — Всё.. станет нормально. Нужно просто.. исчезнуть. — Что ты сказал? — напрягся Наиб. Лука моргнул. Он не понял, что проговорил вслух. Сердце бешено колотилось. Он покачал головой: — Ничего. Но Трейси посмотрела на него долго. Очень долго. И медленно сказала: — Лука.. не делай глупостей. Он не ответил. Только отвернулся к окну, туда, где небо, кажется, стало ещё темнее. Он не знал, сколько прошло времени. Трейси тихо прикрыла глаза, Наиб что-то бормотал себе под нос - притворяясь спокойным. А Лука сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, сжимая пальцы до побелевших костяшек. Он думал о том, где сейчас Альва. Видел его лицо в кабинете. Вспоминал, как тот резко отстранился. Как взглянул на него в последний раз, прежде чем обернуться к госпоже Валентине. Как сжал губы, как выпрямил спину, как натянул на лицо ледяную маску, которую Лука знал - и ненавидел, потому что за ней исчезал человек. Он боялся представить, как тот чувствует себя сейчас. Боялся, что всё уже разрушено. Что никогда не будет "потом". Что поцелуй в том кабинете останется последним. Что он - мальчишка, играющий со спичками - сжёг всё, до тла. И всё равно.. всё равно сердце его кричало: "Я бы поцеловал тебя ещё раз. Даже зная, что будет за этим". Он прикрыл глаза, презирая себя за эти мысли. Но они были правдивыми. Лука судорожно вздохнул и откинувшись назад, коснулся затылком матраса и посмотрел в темное окно. "Я исчезну.. и всё встанет на свои места.."