О возможностях и ошибках

Листьев на деревьях становится всё меньше – дни сменяют друг друга, но впервые не ощущаются серой круговертью, в которой теряется сама жизнь. Теперь у них куда больше времени на то, что раньше терялось в стенах корабля, а на Земле – забывалось. Мелочи, столь приятные и важные. Каждый день был наполнен чем-то. Теми моментами, что Джимми обещал себе запомнить, как когда-то запоминал вечера в общежитии, наполненные громким смехом и теплом. Листьев на деревьях становится меньше, но работы от этого не убавляется. Их привлекли к перевозке грузов на небольшом грузовом судне – почти смехотворно маленьком по сравнению с их “Тулпаром”, что теперь наверняка под руководством других пилотов. Здоровых пилотов, хотя он не был уверен стали ли “Пони” проводить медицинское тестирование внимательнее. Да и до того теперь не было никакого дела – работа его вполне устраивала. Они всё ещё были рядом, и этого было достаточно. Разговоров теперь стало больше – Кёрли больше не избегал его так, как раньше и это тоже было важно. Дорого. Незначительные перешучивания за завтраком, редкие диалоги на ужин. Они больше не разбредались по комнатам в попытках спрятаться друг от друга или хотя бы от самих себя. И это было первыми шагами к чему-то. Джимми боялся произносить вслух, да даже думать, но постепенно между ними выстраивалось что-то, что не хотелось потерять. Они паркуются около небольшого амбара. Сегодняшняя работа была также проста и понятна – отвезти коробки с инструментами на ранчо, что находилось не так далеко от их нынешнего дома. Рабочим требовалась замена оборудования, а они были ближайшими, кто мог бы довезти груз до места. И это даже смешно – вновь работать в доставке. Правда выгружать груз тоже приходилось им – не было удобных погрузчиков, что могли бы подобным заняться. Плечи и спина чуть болят с непривычки – Кёрли немного отвык от полётов, особенно таких, требующих куда больше внимания и собранности, чем полёты на автопилоте по бесконечной космической пустоте. Но видеть перед собой настоящие облака и уже по-зимнему холодное небо было куда приятнее и куда меньше давило на мозги. Снова быть сопилотами с Джимми тоже непривычно. Точнее, для Кёрли нет ничего естественнее, чем работать с ним в паре, но сейчас всё будто по-другому. В каждом их взаимодействии лишь осторожные попытки научиться быть рядом друг с другом заново. Такое маленькое судёнышко не требует двух пилотов, они скорее подменяли друг друга, чтобы не так сильно уставать на длительных маршрутах да вместе занимались погрузкой и выгрузкой. Простая работа, от которой тянуло мышцы, но мысли оставались легкими и чистыми. Это походило на длинный сон, один из тех, что сознание подкидывает, когда ты совсем уставший. Такие сны прикрыты серой туманной дымкой и пахнут прелой землёй, и на утро ты их обязательно забываешь, но всё равно хочешь вернуться. Кёрли полной грудью вдыхает прохладный воздух, осматриваясь – вокруг поля и редкие леса, которые, казалось бы, давно должны были поглотиться индустриализацией, но чудом остались незамеченными для зоркого глаза капитализма. Он, кажется, даже видел белку один раз. Джим придерживает большую коробку, недовольно хмурит брови. – Если я выколю себе глаз этими вилами, то попрошу компенсацию от “Пони”, – разговоры теперь были спокойными, и вытягивать из себя слова не приходилось, – не могли упаковать получше что ли… Он не смотрит на Кёрли, но знает, что тот рядом. Вертится на их общей орбите, сияя тусклее, чем раньше, но всё ещё сияя. Работа не ждёт, и Кёрли подхватывает увесистый свёрток на руки, спускаясь из грузовой кабины. На ангаре – потёртый логотип "Пони". С похожих складов они забирали груз на "Тулпар" когда-то, разве что те были намного больше – настоящие города, заполненные стеллажами с грузом. Да и отгрузкой занимались не они, обычно даже не зная, что именно везут. – Тебе максимум отправят сочувственное письмо с рисунком грустной Полли на обороте, – Кёрли тихо смеется, идя следом, – или сотню кредитов из твоих же пенсионных отчислений. Так что будь осторожнее, Джим. Внутри складского помещения пахнет подгнившим деревом и машинным маслом, и ещё чем-то металлическим. Оно почти полностью пустое, почти заброшенное, за исключением нескольких больших старых контейнеров в углу. Кёрли осматривается, прикидывая, куда лучше сгрузить свою ношу. – После этого отправимся на обед? Я взял с собой даже пару яблок, а то помню, как ты смотрел на них в магазине, – прошлым днём они так умотались, что яблоки Кёрли так и не попробовал, – мы заслужили пару минут покоя. Кёрли уже и забыл про яблоки в загруженности последних дней, и напоминание быстро будит аппетит – они оба всё никак не могли наесться нормальной, настоящей еды после фирменных сухпайков и консерв Пони Экспресс. Но ярче этого – теплое, как солнце, чувство под рёбрами, от которого мужчина коротко и глупо улыбается, спрятав лицо за отросшими кудряшками, пока наклоняется, опуская сверток. – Давай, а то так и спину надорвать недолго. Я так даже в зале не уматывался, – оборачивается, кидая чуть прищуренный взгляд на Джимми, – и спасибо. За яблоки. Между ними всё ещё была неловкость, пускай разговоры и перестали напоминать игру в сапёра. Кёрли трёт плечо со шрамом в дурной привычке – тот всё ещё порой неприятно тянет, но это не то, с чем можно прийти к доктору. Придётся объяснять слишком многое про то, о чем до сих пор не хочется вспоминать. И напоминать Джимми – не тогда, когда всё наконец стало налаживаться. – Давай, быстрее закончим, быстрее пообедаем, верно? Стены вокруг них тёмные, чутка подгнившие, но они не давят так, как давили коридоры родного некогда “Тулпара”. Здесь скорее уютно, пусть от пыли и чешется нос, а спину тянет от тех тяжестей, что они таскают. Они здесь снова вдвоем – словно их орбиты не могут никак существовать друг без друга – но больше это не ощущается чем-то липким. Чем-то неприятным. Скорее навевает воспоминания о прошлом, об их первых полётах. И то, даже тогда те отливали тоской, почти удушливой, ведь оказавшись на одном корабле они всё равно не были вместе. Джимми помнит, как горели глаза Кёрли, когда они впервые вступили на палубу “Тулпара”. “Мы справились, Джим.” Сейчас это воспоминание столь далёкое, что он не цепляется за него даже на секунду. Живёт настоящим. Тем, где между ними слишком многое сломалось, но где это многое они пытались починить. Он опускает свою ношу рядом с свёртком Кёрли, и нынешнее взаимодействие для него дается столь же легко, как и дышать. Больше нет сковывающего страха сделать что-то не так. Он всё ещё старается не смотреть на того слишком часто, не трогает в присутствии друга острые предметы (хотя ужин без них приготовить бывает проблематично) и старается не касаться лишний раз. Но у них появились хотя бы редкие похлопывания по плечам. И этого уже хватало. Джим коротко касается чужого плеча пальцами, жмурится так, словно когда-то очень давно, когда рассказывал Кёрли про очередную девчонку, с которой переспал, а та назвала его мудаком. – Верно. Не буду предлагать на перегонки, а то ещё спину надорвёшь. Кто тогда будет подменять меня за штурвалом, а? И это впервые ощущается чем-то равным. Впервые они оба капитаны на равных правах, и никто не наседает на мозг о том, каким прекрасным капитаном является Кёрли. За их маленькое суднышко они несли ответственность поровну, и если Кёрли был занят, то с рабочими разговаривал Джимми, кое-как налаживая свои социальные навыки. Прикосновения, что раньше вызывали почти животную панику сейчас даже не дёргают, пускай до совместных посиделок с закидыванием ног друг на друга, как в академии, ещё далеко. Может, они никогда и не вернутся к тому уровню близости, но хотя бы смогут смотреть на друг друга и касаться, не давясь тревогой и страхом, словно прошлое, заключенное в стенах космического корабля, не оставляло их и на Земле. Они и сейчас чувствовали холодные тени собственных слов и действий – некоторые события сложно просто стереть из памяти, они остаются в ней рубцами. Кёрли замечал, что Джимми никогда не касался того плеча, на котором был шрам. Случайно или специально, но это, почему-то, тоже неожиданно согревало. Джимми и вовсе стал относиться к нему, как к фарфоровому. Иногда Кёрли и чувствовал себя таким – хрупким, разбитым и кое-как склеенным, с множеством сколов и глубокими трещинами, тенью того бравого капитана с амбициями и сверкающей улыбкой. То, за что он ещё давно перестал винить Джимми. Да никогда и не винил по настоящему – знал, что друг едва ли был в себе. Только злился, бессильно и долго, когда шрамы начинали ныть, а дрожь в руках мешала держать вилку. С таблетками стало лучше. Кёрли коротко улыбается: – А вот, придется самому, пока я буду охать и жаловаться на пассажирском сидении, – Кёрли резво направляется обратно к грузовому кораблику, – громко и со всем своим актерским талантом. Свёртков становится всё меньше, вслед за ними уходят и силы – их работа никогда не располагала к физическим нагрузкам. Теперь же приходилось навёрствывать. С работой они справляются быстро, пускай и выматываются до совсем уж размазанного состояния. Кёрли растрепывает чуть взмокшие волосы и садится прямо на край открытого отсека их судна – высоты достаточно, чтобы свесить ноги. – У меня сейчас руки отвалятся, Джим, – мужчина подставляет лицо солнцу, жмурясь, – думаю, меня спасут только яблоки и твоё... дружеское сочувствие. Кёрли чуть спотыкается на "дружеское", до сих пор не зная, насколько хорошо они смогли восстановить этот шаткий мост между ними. Были ли они друзьями теперь? Такие разговоры всё ещё давались тяжело. Они могли поговорить о погоде, о работе или бытовых мелочах, но всё, что глубже, было почти неподъемным. Между ними почти нет расстояния – лишь корзина. И сейчас почему-то находиться на одной орбите столь близко кажется чем-то непривычным. Слишком многое произошло и слишком многое ещё предстояло пройти, чтобы между ними не было хоть какой-то преграды, будь то стол или такая вот корзина. Некстати вспоминается технический блок в капитанской рубке. Он не помешал Джимми быть ближе. Но сейчас мужчина осознанно себя одёргивает, стараясь не напирать слишком сильно. Кёрли заслуживал пространства. Не бояться того, что его вновь загонят в ловушку, вгрызаясь зубами не в плечо, так в другое место. Кёрли подтаскивает ближе потрёпанную плетеную корзину, найденную в доме – возможно, раньше с ней ходили на пикники. А теперь они с Джимом таскали в ней перекус, когда не было возможности вернуться домой на обед. – Кем нам считать друг друга теперь? Коротко, быстро, не давая себе передумать. Кёрли смотрит на румяный бок яблока, уже кляня свой не к месту длинный язык. Но где-то на задворках разума понимая, что делает что-то нужное, делает ещё один шаг навстречу. Джим держит в руках небольшой контейнер, в нём приготовленный с утра обед. Заботиться о собственном питании было куда легче, когда он заботился также и о чужом. И когда теперь под боком была не тишина, а мягкий родной голос. Голос, что сейчас звучит ломко. Так, как звучал тогда. “За что ты меня ненавидишь?” Пальцы впиваются в поверхность контейнера, кажется, немного белеют. И Джимми не знает, что ответить. У них не было ярлыка тогда, под звёздным небом корабельных доков. Но он нужен сейчас. Потому что иначе они не сдвинулись ни на шаг. Он жмурится, раздумывая долгие пару минут. Коллеги – слишком нейтрально. Они всегда были большим друг для друга. Друзья – будто бы мало. Потому что между ними были сотни поцелуев, каждый из которых Джим помнит, как первый, горчащий вкусом сигарет и кофе без сахара. Потому что под кожей, где-то там, где горит маленькая осторожная звезда, горит что-то ещё. То, чему пока страшно давать название. Страшно было и тогда, когда Кёрли спрашивал что означает для него тот поцелуй на подоконнике. Джим чувствует, как у него загораются румянцем щеки, когда он находит нужный ярлык. Краснеют и кончики ушей, словно он какая-то первокурсница, что впервые призналась парню в симпатии. – Родственные души? – звучит совершенно по-глупому, но Джимми всё же произносит вслух , давая им столь необходимый ярлык. Делая шаг навстречу, словно они в танце. Яблоко в ладонях – настоящее, а не те соки и джемы "со вкусом яблок", собранное где-то здесь же, на ранчо, и мужчина разглядывает его с увлеченностью агронома, ожидая ответа. Кёрли взрослый человек, бывший капитан космического корабля, достаточно уверенный в себе для того, чтобы принять любой ответ. Даже если теперь между ними всё совсем по-другому для Джимми, или если Кёрли является напоминанием о болезни, из-за которой Джиму приходилось ежедневно принимать лекарства... это то, с чем можно жить. Чувство, робко прорастающее сквозь истлевшие, так и не названные ими отношения, можно сберечь и одной парой рук. Достаточно того, что оно помогает Кёрли не разваливаться на части. И от того мужчина почти вздрагивает, когда слышит чужие слова, и одергивает себя от порыва переспросить. – Родственные души... Повторяет эхом, улыбаясь кончиками губ, чувствуя, как чуть нагреваются щеки в легком румянце, словно просто от прохладного воздуха. Сказанное вслух оно звучит ещё правильней, будто они оба знали, но всё это время искали нужные слова. Снова и снова возвращались друг к другу даже тогда, когда, казалось бы, разошлись навсегда. Кёрли совсем не по-взрослому решает откусить уже чуть примятое пальцами яблоко, чтобы дать себе время перед ответом. Тоже подобрать что-то нужное сейчас, следующий шаг в импровизированном танце, что они вели от самого знакомства. – Звучит правильно. В конечном счёте, родство душ не предполагает, что у них всё будет гладко и спокойно, стоит найти друг друга. И тем горше понимание того, что они могли избежать всего, если бы эти два слова были сказаны раньше. Ни одного шрама. Едва заметная улыбка горечью на губах, мешаясь со сладостью яблочной мякоти. “Звучит правильно” и Джимми коротко улыбается, отводя взгляд и устремляя его вперёд – на, кажется, бескрайние поля. Забавно, что стремясь к бескрайнему космосу, желая увидеть его так близко, он потерял его так надолго в коридорах корабля. Сидя с Кёрли рядом, откусывая от бутерброда, чтобы не нарушать ту спокойную, пусть и тоскливую тишину, что образовалась между ними, Джимми видел космос куда ближе. Две маленькие звезды, кажется, горящие в унисон.

***

Вечер проходит в такой же спокойной тишине. В их небольшом домике стало куда уютнее, обжитее. Они купили пару пледов, что теперь лежали на диване в гостиной, чтобы не было так холодно (обогреватель им отдали, но постоянно находиться рядом с ним было невозможно); пополнили запасы посуды, так как та, что была в доме с начала, была уже потрепанной и потрескавшейся; даже несколько книжек нашли, хотя в их время печатные почти никто не читает. И место, в котором они должны были провести год, всё больше по атмосфере напоминало их небольшую комнату в общежитии. И Джиму это нравилось, даже если вслух он в этом никогда не признается. Они давно поужинали – почти сразу же, как вернулись после рабочего дня, уставшие и вспотевшие. И после не разбрелись, как раньше, а остались рядом, пусть каждый и был занят своим делом. А после Кёрли мягко выпорхнул за дверь, перед этим вновь уведя у Джима пачку сигарет (они всё также покупали одну на двоих). Возможно, им придётся после долго отучиваться от этой дурной привычки. Сигаретный дым горький, но эта та привычка, от которой Кёрли пока не мог отказаться. Может, потом, когда всё чуть лучше утрясётся, и цепляться за воспоминания больше не понадобится. Ночной воздух морозит, щиплет щеки, кусает плечи сквозь свитер, и мужчина жалеет, что так легко оделся – не хватало только заболеть перед самой зимой. Джимми точно будет тихо ворчать на своего непутевого экс-капитана. И родственную душу. Кёрли не может не улыбаться каждый раз, как вспоминает, и, наверное, выглядит как полный идиот. Даже с улицы слышна тихая возня в глубине дома, шаги и шуршание, то, что и делает жилище живым. От этого уютно даже здесь, под холодным светом уходящей на убыль луны, заливающим тоскливо пустые поля и голые деревья. Завтра, наверное, всё будет в инее. Кёрли тушит бычок о небольшую консервную банку, что они использовали вместо пепельницы (потому что купить нормальную означает признать, что ты не собираешься бросать), и уже собирается возвращаться в тепло дома, когда слышит какое-то копошение, кажется, под лестницей. Кёрли никогда не любил фильмы ужасов, поэтому ужасных чужовищ, что кроются во тьме, не боялся от слова совсем. Он спускается, движимый любопытством, стараясь ступать тише. Это может быть один из мелких диких зверьков, что любят селиться рядом с людьми, навроде енота или опоссума. Кто-то даже говорил, что в полях обитают сурки, но мужчина их ни разу не видел. Он обязательно вытащит Джимми посмотреть на сурка, если это он. Что-то жалобно скулит, и Кёрли чуть хмурится, склоняясь, чтобы осторожно заглянуть между деревянных балок. Маленький и трясущийся желто-грязный комок точно не похож на сурка. Скорее совсем мелкий щенок, который явно здесь продрог. Кёрли осторожно тянет ладони, даже не подумав о том, чтобы оставить животное здесь, и тихо воркует что-то под нос, пытаясь успокоить напуганное, крохотное существо. Шерстка на ощупь влажная и холодная, словно щенок сидит здесь давно, хотя этим же вечером Кёрли не заметил никого под лестницей. Мужчина поднимает его на руки, и оглядывает темноту в поисках отлучившейся мамы-собаки. Чёрт, похоже, мама теперь он. Щенок оказывается чуть взрослее, чем казался, вблизи, пускай Кёрли слабо разбирается в собаках, просто очень худым, ему легко можно прощупать каждый позвонок при желании. Он цепляется лапами за одежду, оставляя грязные полосы и жмется ближе к источнику тепла, едва слышно скуля. Джимми с дотошностью проверяет содержимое холодильника, выверяя каких именно продуктов им не хватает, когда слышит, как вновь открывается входная дверь. Кёрли цепляет примятую пачку сигарет свободной рукой и толкает дверь плечом, заходя в тепло дома. – Джим, у меня важные новости, – стараясь держать голос ровным и громким, чтобы Джимми услышал его с, кажется, кухни, – можешь подойти? Витиеватым почерком – список покупок на выходные. Джим жмурится чуть, добавляя в список яблоки. Пожалуй, пока те вовсе не исчезли с полок, можно и побаловать себя. Мужчина отвлекается от небольшого листка, когда слышит чужой голос. И на секунду Джимми пугается, что за важные новости принёс Кёрли. Вдруг тот решил, что им стоит теперь справляться самостоятельно? Эти мысли Джим заталкивает куда подальше, прячет вглубь, не давая тому зверю, что затих под кожей, вновь оскалить зубы. Ему стоит доверять Кёрли и теперь отогнать неприятные мысли куда легче, чем тогда, в стенах “Тулпара”. Теперь доверие было там же, где раньше была зависть – в венах. Джимми выходит в коридор и взгляд цепляет кого-то. Маленький пушистый комочек, слишком беззащитный и чем-то напоминающий в этом Кёрли. Глаза невольно округляются, и Джим делает пару шагов вперёд, останавливаясь напротив Кёрли. Рука аккуратно тянется к щенку, чтобы коснуться подушечками макушки в незамысловатой ласке. У Джима никогда не было домашних питомцев – не разрешали. А после он просто боялся брать ответственность за чужую жизнь. Тем забавнее, что он стал пилотом. Щенок под пальцами скулит, жмётся ближе к Кёрли, и Джимми тихо усмехается. – Мелкий какой, – он понимает, что попросит Кёрли. И ещё лучше понимает, что не сможет тому отказать, – Придётся откармливать. И надо бы отмыть. Кёрли осторожно гладит худой бок щенка, боясь навредить – того, кажется, легко можно удержать и одной рукой. – То есть ты не против? – мужчина поднимает взгляд, улыбаясь, когда Джимми тоже тянет руку к скулящему комочку, – я бы не стал... без твоего согласия. Мы здесь вместе. Кёрли опускает слово "живём" и чуть тушуется от получившейся фразы. С другой стороны, они едва ли были просто соседями по дому с общим бытом. У них за плечами столько пережитого, что, кажется, стать "просто" уже невозможно, как и стать незнакомцами. Стоит разойтись, и они оторвут друг от друга куски, слишком важные, чтобы без них можно было выжить. – Если мы оба не против, его надо согреть для начала, наверное, – мужчина хмурится, пытаясь понять, что вообще нужно щенку таких размеров, – и накормить. У меня никогда не было собак, только мелочь навроде хомяков. Интересно, он уже ест еду или только молоко? Некстати вспоминаются все те загнувшиеся кактусы в квартире Кёрли, и ему становится чуть тревожно за судьбу дрожащего существа на его руках. Щенок, кажется, становится чуть спокойнее, как только немного согревается, прикрывает глаза, темно-карие и чем-то неуловимо знакомые. Кёрли тихо смеется. – У него твои глаза, Джим, – Кёрли осторожно разворачивает зверька мордочкой вперёд, и тот недовольно сучит лапами в воздухе. – Точь в точь, клянусь. Кажется, Кёрли чувствует себя впервые настолько по-детски воодушевленным за последние годы, уже прикидывая в голове план на этот вечер – даже если ляжет он сегодня совсем поздно, его новый подопечный точно уснёт сытым и согретым. Кажется, на диване можно устроить вполне себе уютное гнездышко. Чужим воодушевлением сложно не заразиться, и то, что говорит Кёрли веселит, но в той же степени и смущает. – Не говори глупостей, – Джим отмахивается от схожести с щенком. Тот слишком уж милый, а в нём самом подобного ни на грамм. Мужчина прикидывает в голове есть ли у них что-то, чем можно было бы накормить собаку… Кажется, можно будет сварить немного мяса. Возможно, забота о ком-то поможет им быть ближе. Возможно, раны затянутся ещё немного и не будут ныть так сильно. Джимми жмурится чуть, отходит на пару шагов и поворачивается к Кёрли спиной, точно зная, что тот пойдёт за ним. Что теперь орбита у них одна, возможно навсегда. Он не хотел бы загадывать, но надежда на это теплится внутри, согревая, словно маленькая звезда. Забавно, что космос больше не казался столь желанным. Теперь желание было одно – всё наладить. – Пойдём, поможешь мне понять, чем его покормить, – безапелляционно, тут же подключая Джимми к заботе о щенке. Просто внутренне зная, что так будет правильно, – а то я боюсь, что скормлю ему что-то не то. – У меня тоже не было домашних животных, так что я не совсем уверен, но, возможно, варёное мясо подойдёт, – по понятным им обоим причинам. Пусть о семье они особо и не разговаривали даже во времена учёбы, но примерно представляли _кем_ были родители друг друга. Ни родители Кёрли, ни отец Джима не появились на выпуске из Академии, – и ему понадобится имя. Не можем же мы оставить его просто…щенком. На кухне спокойно и даже уютно – появилось больше посуды и каких-то незначительных мелочей, что они с Кёрли натащили из магазинов в попытках сделать это место похожим на _дом_ в их общем понимании. Кёрли идёт следом, тихо воркуя над заволновавшимся щенком. Тот скребёт лапами, и это почти неприятно, но сейчас Кёрли понимает его суетливость – незнакомая обстановка и новые обстоятельства всегда поначалу пугают, даже если они ведут к чему-то лучшему. Кёрли тоже боялся, когда оставался здесь, на ранчо, вместо очередного полёта, не зная, что ждёт его впереди. Впервые, кажется, не зная – раньше ему казалось, что собственная жизнь для него, как на ладони. Это после, вблизи, всё стало гораздо сложнее. И шишек Кёрли набил немерено, ошибаясь, как и любой живой человек, снова и снова, но стараясь идти дальше. Теперь надеясь, что сделал один из немногих правильных выборов. Чувствуя это нутром, будто бы, уже не доверяя тревожному, заболевшему разуму, для успокоения которого приходилось пить таблетки (часто по напоминанию Джимми – у того с собственным распорядком дня все ладилось чуть лучше, чем у Кёрли). – Вареное мясо звучит хорошо. Пойдем за продуктами в следующий раз – я поспрашиваю у той женщины за прилавком, – Кёрли осторожно гладит кутёнка по лбу, – здесь точно держат собак, раз этот ребёнок как-то оказался у дома. Кёрли придерживает чуть скулящего щенка, отходя к дивану – где-то в недрах шкафов он точно видел старые пледы. Может, его получится уложить спать после еды – сонливость всегда идёт следом за сытостью. – Имя? – Переспрашивает, давая себе время подумать, – так сразу и не скажешь. Я бы поискал что-то... не клишейное? У тебя есть мысли? Они удивительно просто приходят к мысли о том, что теперь у них будет собака, и Кёрли на секунду кажется, что это сон. Всё это – будто эпизод старого сериала про тихую жизнь на ферме, один из тех, которые они с Джимми всегда пропускали, когда их показывали в сетке ТВ. Это казалось скучным, но сейчас Кёрли готов завернуться в это спокойствие и уют, размеренность жизни. Ему хватило остросюжетных поворотов и драмы, с головой. Джим открывает холодильник, вытаскивает из него кастрюлю с мясом, ставит на столешницу. А потом добавляет в тот самый список, лежащий на столе, несколько новых пунктов. Им точно понадобятся ещё и миски с ошейником. И, возможно, очень много нервов, так как дрессировкой никто из них никогда не занимался. Отдавать приказы подчинённым – это совершенно другое. Атмосфера в комнате настолько уютная и спокойная, что Джиму кажется, что галлюцинации вернулись. Только эту галлюцинацию он не хотел бы терять. Он бы с радостью в ней остался, как остался тогда, в своей маленькой каюте, когда Кёрли плакал, уткнувшись ему в плечо. Только вот та иллюзия была прогнившей насквозь, настолько, что глотку пережимало. И тем сильнее разгорается звёздочка внутри от понимания, что сейчас происходящее реально. Что они оба прошли тот путь, что больше напоминал ухабистую дорогу у обрыва, чтобы оказаться здесь. В тишине и спокойствии. Шрамы всё ещё болели, но больше не ныли так сильно, вынуждая прятаться друг от друга. Теперь у них вновь появилось что-то общее. Как совместные вечера подготовки к экзаменам. Как сигарета на двоих. – Можем оставить это дело на потом, – Джим нарезает мясо на маленькие кусочки, боясь, что щенок не сможет их нормально прожевать. И это непривычно – заботиться о ком-то кроме Кёрли, – думаю, кличка может просто прийти в процессе… Правда я не уверен, что у неё будет какой-то особый смысл. В углу дивана получается что-то наподобие лежанки, что, кажется, приходится по вкусу их новому жильцу, и Кёрли, довольный результатом, возвращается обратно к Джимми, чуть раскрасневшийся от жара камина. – Нужно будет выделить день для похода к ветеринару. Он-то точно знает, как обращаться с собаками. Приходится найти плоскую тарелку, на неё выложить кусочки. И после подойти к дивану, где Кёрли оформил щенку незамысловатую лежанку. Кутёнок чуть ведёт носом, принюхивается и издаёт совсем уж тихий скулёж, когда тарелку ставят перед ним. Прямо к носу, потому что Джим не был уверен, хватит ли у того сил подойти куда-то ещё. Мясо быстро исчезает с поверхности, и Джимми усмехается, потому что это выглядит почти так же, как Кёрли, когда утаскивал из его контейнера еду в академии. И после тот точно также довольно жмурился. Щенок зевает, вертится пару раз, устраиваясь удобнее в небольшом “гнездышке”, пригревается, слишком разморенный после еды, а также уставший после пережитого стресса. И засыпает. – Что ж, теперь мы с тобой его отцы, судя по всему, – шутка выходит корявая, и Джим прячет её за зевком, – пойдём, горе-папаша, нам тоже пора спать. Он мягко похлопывает Кёрли по плечу, совсем уж по-домашнему. И почему-то это не кажется больше чем-то страшным или неправильным.