О возможностях и ошибках

К холодной осени привыкнуть оказалось сложнее, чем ожидалось. В городе этого почти и не замечаешь – на улице всегда можно завернуть в кафешку или тёплый магазин, а дома всегда было почти жарко. К удобствам быстро привыкаешь, они становятся неотъемлемой частью жизни, и лишившись их ты долго будешь вспоминать о том, что было до. Джимми часто вспоминал те далёкие деньки, когда они с Кёрли сидели на одной кровати в общежитии и смотрели фильмы. Сидя в баре, один, вечером, когда они всё реже стали проводить время вместе. Словно их орбиты навсегда разошлись и больше никогда не имели возможности пересечься. Но пересеклись. В тот разговор. Вот и сейчас, оказавшись за городом, Джим вспоминал небольшую квартирку, но хорошо отапливаемую. В доме, что им выделили, было прохладно, но ещё холоднее было на улице, куда выходить приходилось каждый день. То из-за работы, то из-за того, что требовалось пополнить запасы еды и остальных нужных продуктов. Осенние листья давно сменили летние: вокруг было зарево осени, и это было красиво, если бы Джим вообще что-то смыслил в красоте. На улицу он всё также выходил в лёгкой куртке и футболке, не особо желая возиться с вещами и искать что-то теплее. Да и способность одеваться по погоде никогда не была в списке его навыков: он и раньше мог надеть толстовку в жару, а после испытывать желание умереть из-за этого. Ветер пробирался под куртку, холодил кожу. И первые симптомы простуды не заставили себя долго ждать. Не заставили, но внимания на них Джимми не обращал, как и на любые проблемы, на самом деле. Лёгкая слабость не была для него чем-то серьёзным, а кашель не драл горло так сильно, как мог бы. И это не было проблемой ровно до того момента, как он проснулся с адской головной болью и ломотой в теле. Пока перед глазами не начало плыть. Кажется, сегодня у них с Кёрли выходной. Джимми издает тихий звук, очень похожий на что-то матерное. И не выходит из комнаты, чтобы сделать завтрак. Утро начинается рутинно, скучно почти, но эта скука куда приятнее той давящей беготни по кругу в космосе – Кёрли не замечал этого на борту, были дела важнее, но сейчас, замедлившись и взглянув со стороны, понял, насколько выматыющими были полёты. Сейчас куда спокойнее. Словно он, после бесконечного бега в колесе, смог, наконец, выдохнуть. Или так действовали выписанные ему таблетки, но даже подъемы затемно не угнетали, лишь навевали тоску от скорого приближения зимы. Он всё равно чувствует себя опоздавшим на последний поезд пассажиром, стоящим на пустом перроне. Упустившим что-то важное. Кёрли морщится, приоткрывая глаз, наощупь пытается выключить будильник. В комнате более чем прохладно. Они разжигают камин на ночь, но тот едва ли прогревает дом. Вместе с первыми морозами им пообещали выдать обогреватели, но до них еще далеко – заморозки схватывали лужи на улице до хрусткого льда, серебрили траву по ночам, но отступали, стоило выглянуть солнцу, чуть остывшему и уже почти зимнему. Даже дома приходится кутаться – Кёрли стал совсем мерзлякой, благо теплых вещей было достаточно, помогало старое увлечение зимним спортом. Может, зимой он выберется покататься на лыжах, если сумеет их выцепить в местных магазинчиках. За дверью непривычно тихо. Не слышно возни на кухне или на улице, словно Кёрли в доме совсем один. Мужчина осторожно заглядывает на кухню, щелкает выключателем, внутренне напрягаясь. – Джим? Плита и стол выглядят нетронутыми. Под кожей змеями свивается тревога, предчувствием чего-то плохого, щедро разлитым в синем утреннем сумраке. Джимми же не мог сбежать? Мужчина пожимает губы, разворачиваясь к чужой комнате. Глупости, он точно где-то в доме – идти с Ранчо решительно некуда. Легкий стук в дверь чужой комнаты перед тем, как её открыть, и на кончиках пальцев – дрожь. Внутри комнаты темно, и та слишком сильно напоминает тот одинокий пустой космос, в котором они застряли когда-то. В комнате холодно, как в том же космосе. У Джимми была глупая привычка открывать окно на ночь, и несмотря на температуру воздуха, его самого лихорадит жаром. Он не замечает, как открывается дверь, но в комнату проникает свет, и он кажется лучами звезды. Той, что однажды он чуть не затушил собственными руками. На первый взгляд кажется, что Джимми просто проспал, впервые изменив своему расписанию, но после Кёрли слышит хриплое, надрывное дыхание. Похоже, Джим заболел окончательно. Он и до этого надрывно кашлял, и, кажется, совсем не лечился, продолжая одеваться преступно легко. Кёрли не знал, должен ли он что-то с этим делать – они до сих пор даже не ели вместе. И его сломанная, искалеченная чернотой космоса часть даже сейчас твердила только одно. Уходи. Оставь зверье его судьбе. Мужчина подходит ближе, садясь у кровати на корточки, говорит тихо, будто боясь потревожить: – Джим? Ты как? Чужой голос тих, и почему-то Джимми был уверен, что Кёрли не зайдёт. Что в этот раз каюта станет его гробом. И это было бы правильно. Мужчина приподнимается на кровати, морщится чуть от ломоты в теле. Быть слабым он не любил. Быть на вторых ролях тоже. И потому болезни отрицал. Но сколько бы Джимми не врал себе, но Кёрли он обещал говорить правду. Пообещал в тот момент, когда отказался лететь в следующий рейс. – Хреново, – голос хрипит и он, кажется, всё же сорвал горло кашлем, – кажется, температура. Он вновь чувствует себя бесполезным. Но так хотя бы не сможет навредить Кёрли даже случайно – руки будто налились свинцом, и поднять от кровати их невероятно сложно, как и собственное тело в целом. Глотку дерёт, и Джимми снова заходится кашлем, сгибаясь пополам. Давно он так хреново себя не ощущал. В комнате холодно, но всё равно будто бы душно, и Кёрли слишком поздно осознает, что почти задыхается. Приходится взять паузу и отдышаться, дать себе понять – он не на Тулпаре больше, не в чужой каюте. И Джимми, лежащий перед ним в лихорадке, едва ли похож на того зверя, что охотился на Кёрли по коридорам корабля. – Я сообщу, что сегодня мы не сможем выйти работать. Тебе нужно отлежаться. Говорит так, будто Джимми и правда может с этим поспорить, с категоричностью бывшего капитана, но смягчается, вглядываясь в бледное, усталое лицо напротив. – Тебе стоит быть внимательней к своему здоровью, Джим. Кёрли тянется ладонью к чужому лбу, не задумываясь, в привычном для любого человека жесте заботы, легко забывая, что они едва ли касались друг друга за месяцы жизни здесь. Кажется, последний раз был, когда Джимми бинтовал ему руку – порез уже зажил и теперь бугрился розовой линией поперек ладони, дополняя и так приличный набор шрамов на теле мужчины. За исключением того, что на этот шрам Кёрли мог смотреть. Чужой лоб обжигающе горячий, и мужчина тихо четырхается, поджимает губы, прикидывая, что из медикаментов у них есть – до ближайшей аптеки несколько часов пути, и Кёрли не готов оставлять Джима в таком состоянии надолго. Чужое прикосновение опаляет сильнее, чем жар лихорадки, и Джимми зажмуривает глаза, словно от боли. Кажется, так они не взаимодействовали очень и очень давно. Словно в другой жизни, оставшейся там, в небольшой общажной комнате, почти пропахшей сигаретным дымом. Тогда всё было хорошо. Сейчас это хорошо казалось чем-то зыбким, словно мираж. Вот-вот и рассеется, и они снова окажутся там, среди звёзд, в холодных коридорах Тулпара. – Справишься сегодня с завтраком без меня? На фразу о завтраке Кёрли только закатывает глаза в излюбленном _чужом_ жесте, и, спохватившись, убирает ладонь с чужого лба, кажется, слишком поспешно. – Вряд ли здесь есть доктора, но я позвоню и уточню, чем тебя можно лечить. Кёрли отходит, чтобы прикрыть окно, раздвигает шторы, впуская тусклый утренний свет, уже намечая в голове план действий. Что-то навроде яичницы он готовить умел, и с остальным тоже разберется, не маленький. Думать о том, что Джиму может стать хуже, не хочется. Как и о своей первой реакции – они оказались здесь совместным усилиями, пытаясь наладить хоть что-то, но тихий голос внутри шептал только одно, вклиниваясь в поток мыслей. "Поделом." Прикосновение исчезает, а вслед за ним исчезает и холод – осенний ветер из окна перестаёт попадать в комнату, но его заменяет свет. И в этом свете становится спокойнее. – Раньше мне, – очередной приступ кашля, который Джимми направляет в кулак, – приходилось возиться с тобой. А теперь мы махнулись местами? Смех выходит хриплый, сипящий, и Джимми садится на кровати, смотря на Кёрли с весельем, пусть на его лбу и пролегла складка от напряжения – даже такое простое действие отнимало много сил. Джим откидывается назад, опираясь о спинку кровати. – Для этого и нужны, – Кёрли спотыкается, – для этого и нужны друзья, верно? Потому что, если быть честным, он, как и когда-то давно, не представлял, кто они друг другу. Кажется, такого названия просто не было ни в одном человеческом языке – такого, что объединило бы охотника и подстреленную им дичь, над которой тот плачет, пока та ласково тычется носом в его ладони в последней для неё ласке, или порыв ветра и потушенное им пламя, что тот вновь пытается разжечь... Кёрли хмурится, вслушиваясь в надрывный, нехороший кашель. От того на уровне интуиции не ждешь ничего хорошего, и мужчина готов молиться, чтобы это не оказалось пневмонией – лечить ту на дому глупо, опасно и безнадёжно. – Надеюсь, что врач из тебя будет лучше, чем из Ани. Лежать в медкабинете при ней было невозможно. Это тоже что-то давнее, забытое, потому что теперь их экипаж состоит из них двоих – горе-капитанов. – Я знаю не больше, чем ты. Только первая помощь, – Кёрли неосознанно слабо улыбается в ответ, – придётся тебе потерпеть мою неумелую заботу, Джимбо. Лежи и постарайся не умирать, хорошо? Я всё сам сделаю. Мужчина чуть неловко поднимается на ноги и выходит из комнаты, не закрывая дверь слишком плотно – вдруг Джимми понадобится помощь, и он его позовет. Завтрак кажется непреодолимой преградой – Кёрли очень давно не готовил себе, предпочитая покупать полуфабрикаты в магазинах, но бравый капитан космического судна никогда не отступал перед трудностями. Яичница же не станет большой проблемой? Что же, она стала. Может, он недостаточно прогрел сковороду, или держал её как-то не так на плите, но одна сторона яичницы осталась недоготовленной, с белесым жидким белком сверху, а вторая – безнадёжно пригорела, прилипнув, кажется, намертво. Это походило на анекдот, над которым в других обстоятельствах Кёрли бы точно посмеялся. А то как же, взрослый человек не в состоянии пожарить яйца. Ага. Уморительно. Мужчина колеблется, не желая зазря переводить продукты, и выкладывает на свою тарелку относительно съедобную часть. Джимми он сделает сэндвичи. С арахисовым маслом, чтобы не доставать нож, потому что ножи всё ещё пугают, и джемом. И теплый чай, у них кажется, даже мёд где-то завалялся. В комнату Джимми он возвращается с видом солдата, слишком много потерявшего, но победившего. На безымянном пальце теперь пластырь – Кёрли неудачно прислонил его к горячему чайнику. Тарелку он опускает на придвинутый из-за стола стул, отходит сам, будто бы весь этот жест для него всё ещё кажется неловким. Будто бы они не были друг другу ближе, чем семья, когда-то. Это "когда-то" следовало за каждой мыслью Кёрли, как собака на поводке. Когда-то, когда-то, когда-то... Так часто, что теряло смысл, как и прошлое, едва видимое через ту пропасть, что разверзлась между ними после того, как когда-то, мягкое и полное надежд, закончилось. – Приятного аппетита. Ты пока ешь, а я пойду созвонюсь с руководством, – он прячет взгляд, – уточню, что нам делать. Слишком много противоречивых чувств, кажется, сейчас разорвут грудную клетку изнутри, и Кёрли спешит на свежий воздух, снова чувствуя ком в горле.

***

Контактировать так близко оказалось болезненно для них обоих. Они всё ещё работали вместе, но переступив порог дома, расходились по разные углы, всё ещё боясь посмотреть друг другу в глаза. Джимми точно боялся – таблетки, выписанные врачом, постепенно помогали, убирали ту невероятно сильную раздражительность, что у него была, и позволяли посмотреть на свои поступки более трезвым взглядом. И от того в голове была лишь одна мысль. Кёрли стоило доложить начальству о произошедшем в день рождения Ани. Но он не стал. А теперь ещё и возился с ним целый день, хотя мог бы оставить его разбираться со своим здоровьем самостоятельно. Это была очередная ошибка Джимми, которую разгребать приходилось Кёрли. Но в этот раз его со-капитан хотя бы шёл навстречу: он не отказывался от еды, пусть та и была чуть подгоревшей, пил таблетки. Был послушным, словно домашняя псина, которая потерялась и недавно вернулась домой. Ластилась под руки, хотя её стоило бы выгнать обратно. Но Кёрли с ним возился. Их благосклонно отпустили с работы на больничный, кажется, даже обрадовавшись, что для Джимми нашлась добровольная сиделка, только передали необходимые лекарства после того, как Кёрли сказал диагноз – в аптечке были быстрые тесты на основные вирусные заболевания, подобные тем, что дают с собой в длительные перелеты. Теперь Керли хотя бы знал, чем болеет Джимми – простуда, пускай и с осложнениями, и это радовало. Не радовало тяжелое течение болезни, с которым Кёрли ничего не мог поделать. Джим явно ел через силу, иногда проваливался в беспокойный, горячечный сон, едва ли отдыхая. Сбивать температуру удавалось, но Кёрли всё равно не уходил из чужой комнаты надолго, даже ночевал здесь же, откопав что-то навроде старого шезлонга в недрах дома. Не мог и представить себе, что что-то может случится, пока его не будет. Джимми, на удивление, не ворчал на его заботу, безропотно слушался, не огрызаясь, и это было настолько в новинку, что Кёрли начал всерьёз беспокоиться. Потому что ершистый, порой сложный характер Джимми он любил, еще с академии, а теперь... Кёрли просто надеялся, что тому претила беспомощность. Температура то спадала, то возвращалась, и перед глазами – круги, слишком сильно напоминающие звёздный свет. Джимми давно не болел и уже и забыл, как это. Забыл, что может быть так плохо. На корабле почти и не было ничего, что могло бы вызвать болезнь, а на Земле Кёрли постоянно следил за тем, чтобы его друг одевался по погоде. Теперь же их и друзьями нельзя было назвать. Скорее две половины одного целого, что разломилось и треснуло, а теперь пыталось вновь склеиться. Джимми болезненно жмурится, мычит, потому что тело то и дело ломит от жара. Но рядом с Кёрли легче. Как было легче когда-то давно, после разговоров по телефону с тем человеком. Потому что настоящей семьёй, даже спустя всё произошедшее, всё равно оставался только Кёрли. Сам Кёрли душил любые неправильные мысли еще на корню, не давая им распуститься ядовитыми цветами в его мозгу. Сосредоточенность на цели и постоянная забота о ком-то хорошо загружали, не оставляя время на такие глупости, и Кёрли просто действовал на автопилоте. Сегодня на обед был куриный суп – разварившаяся картошка делала его почти крем-супом, но вкус был вполне неплох, и Кёрли заслуженно собой гордился. Тем не менее, улыбка тускнеет, когда он видит Джимми, покрытого испариной и непривычно бледного. В другой руке – холодное полотенце, которое тут же приземляется на чужой лоб. – Надеюсь, это поможет, – Кёрли садится на своё импровизированное место ночлега, отставляя тарелку на стул рядом, – сейчас нельзя жаропонижающие, чтобы не превысить дозу, нужно немного потерпеть, хорошо? Ради меня. Кёрли почти воркует, и в другое время это было бы стыдно и неловко, но Джимми едва ли припомнит ему это после, даже если на самом деле запомнит сквозь дымку лихорадки. Под одеялом душно, и Джимми вертится, пытаясь его скинуть. Потому что духота напоминает о той духоте кают, пропитанных кровью. На лоб опускается полотенце и оно хоть немного помогает выдохнуть. В жаре лихорадки всё мешается в одну кашу, неприятную и липкую, но среди неё – знакомый, любимый голос, за который Джимми цепляется. Всегда цеплялся. Он скашивает взгляд на стул, улыбается чуть уголками губ. – Ради тебя хоть лоб расшибу, – в бреду все внутренние якоря ломаются, исчезают, и Джимми не контролирует то, что несёт. Он подумает об этом потом, после того, как выздоровеет, а сейчас, с Кёрли под боком, можно было немного расслабиться. Можно было стать тем, знакомым Джимми, который тащил его по вечерам в кафешки после пар. Говорить сложно, горло всё ещё болит, пусть и не так сильно, как в первые дни. Джимбо вновь закашливается, чуть приподнимается на кровати, стараясь придерживать полотенце на лбу. В подобном положении есть не особо удобно, да и сил не так уж много, но просить Джимми не хочет. Усложнять ещё сильнее то, что было между ними. Кёрли ловит сползающее полотенце, откладывает в таз с холодной водой у изголовья. Смеется тихо, жмурясь, садится рядом на кровать, теперь совершенно не боясь, словно в таком Джимми невозможно увидеть того зверя, что скалился там, в черноте космоса. Будто бы он остался там, в призрачном подобии Тулпара, дрейфующем в абсолютной холодной пустоте. – Не думал, что увижу звёзды так близко снова, – мужчина усмехается, смотрит на _Кёрли_ и не ясно – говорит он про него или про то, что под веками, благодаря жару, яркие отсветы космоса. Кёрли порой выходил на улицу ночью, обычно, когда долго не мог уснуть, и вглядывался в небо, по-осеннему чистое и прозрачное. Повторял названия созвездий, вглядывался, будто бы мог разглядеть невидимые огоньки космических кораблей. Когда-то он видел их совсем близко, так, что посадочные огни слепили глаза. Полёты никогда не были его абсолютной мечтой, лишь ступенькой, чтобы прыгнуть ещё выше. Но он всё равно тосковал. Джимми, наверное, тоже. Если даже в бреду видит звёзды. – Сегодня суп? – Да, куриный. На вкус неплохой, как по мне. Кёрли смотрит на чужую возню, что-то для себя взвешивая. И ставит тарелку с супом на одну из книжек, а после – на кровать, чтобы тот случайно не опрокинулся, ожоги ко всему прочему им были не нужны. – Надеюсь, ты не откусишь мне голову за это, когда будешь в трезвом сознании. Потому что Кёрли лучше других знал, насколько Джимми не хочет показаться слабым, держит себя в ежовых рукавицах, не позволяя себе никаких послаблений. И молчит о том, что внутри, всегда, самостоятельно переваривая всё, что ворочается внутри. – Больше никогда, – Джимми произносит это слишком серьёзно, словно на секунду вырываясь из пелены жара, чтобы пообещать больше никогда не вредить. Потому что Кёрли такого не заслуживает. Потому что две маленькие звезды вновь горят в унисон, пока еле заметные для них обоих. Они на одной орбите, столь далёкие друг от друга, но уже ближе, чем на Тулпаре, воспоминания о котором кажутся теперь столь далёкими. Мужчина осторожно придерживает Джимми за затылок широкой ладонью, и набирает первую ложку супа, слегка исходящего паром. – Мне не сложно, и нам обоим будет проще. Пожалуйста, Джим. Чужое прикосновение куда ближе – оно тёплое и приятное. И Джимми вспоминает, как приятно эти пальцы ощущались раньше, то и дело почёсывая скальп. Он слабо улыбается, потому что Кёрли о нём заботится, пусть теперь он этого и не заслуживал. Джимбо сам чуть дует на ложку, чтобы суп не был слишком горячим. Смотрит на разваренную картошку и тихо смеется прежде, чем открыть рот. – Я научу тебя готовить, – потому что раньше на это не было времени. Потому что раньше всё между ними раскрошилось, как хрупкое печенье, а Джимбо этого и не заметил. Перед глазами – звёзды доков. Кажется, всё сломалось ещё тогда? Он не был уверен, раньше и не задумывался ведь. Теперь, когда они были вдвоём задумался. Оставался наедине с собой, закрываясь в комнате в свободное время. Словно монстр, осознавший, наконец, свою опасность. Он не смотрит на Кёрли, открывая рот. Но слушает. Кёрли коротко вдыхает, не давая своим чувствам прорваться наружу – чужие слова задевают что-то внутри, ту робкую надежду, что маленькой звездочкой до последнего теплилась внутри, пока, наконец, не погасла под ледяными руками. Они оба выгоревшие до черного остова, давящиеся пеплом отпалившего пожарища, не понимая, почему до сих пор живы. Теперь Кёрли кажется, что они надломлены одинаково. Джимми улыбается, и Кёрли не может не улыбнуться в ответ. Он не видел этой улыбки слишком давно, и она щемит сердце. И она, должно быть, на вкус всё ещё как горький кофе и утреннее солнце. – Ешь уже, потом научишь, – ворчит беззлобно, отправляя первую ложку в рот, – а то я сейчас начну приговаривать про залетающий самолётик. Все вокруг кажется чем-то нереальным, словно у Кёрли тоже жар и лихорадка – между ними впервые всё так спокойно. Словно они откинули прошлое хотя бы ненадолго, позволили себе дышать полной грудью перед тем, как снова погрузиться в ледяную воду. Воспоминание не к месту дергает, и мужчине приходится перевести дыхание. Он ведь до сих пор не мылся в холодной воде, хотя раньше любил так бодриться, и даже в летний душ теперь не бегал – вода там покрывалась ледяной коркой и сводила зубы одним своим видом. Приходилось мириться с ванной в доме, и потихоньку от её вида воротило всё меньше – еще одна маленькая победа. Суп на вкус не так плох. Куда лучше подгоревшей яичницы, что была в первые дни, и Джимми невольно гордится тем, что Кёрли учится. Больше на грани подсознания не мелькает неприятная мысль о том, что тот лучше в чём-то. Не мелькает мысль о том, что Джимми не дотягивает. Они оба оказались сломаны, оба пытаются починить хоть что-то, не говоря пока о чём-то большем. И в этом они равны. Две сгоревшие звезды, что пытаются вновь крутиться на одной, общей, орбите. И это кажется чем-то особенным. – Хочешь, я тебе почитаю немного? Если голова не болит, – мужчина набирает еще одну ложку супа, – не могу представить, насколько тоскливо лежать на одном месте весь день, прикованным к койке. Джим жмурится чуть, пытаясь прислушаться к своему самочувствию – не хотелось бы отрубиться на середине главы, пусть во сне выздоровление и проходило намного быстрее. По голосу Кёрли Джимбо скучал, пусть сам в этом никогда и не признается, потому что именно он и был причиной, по которой они теперь не контактировали где-то за пределами работы, даже там перебрасываясь лишь парой фраз. А теперь Кёрли с ним сидел, тихо читая книгу, которую в обычное время Джим бы никаким хорошим словом не охарактеризовал – такие, кажется, читали девчонки, с которыми он “встречался” в академии. Но они тихо перешучивались с Кёрли при прочтении (если Джимми не засыпал), и это напоминало те далёкие теперь времена, когда они сидели на одной кровати в общежитии и обсуждали фильмы. Они, кажется, остановились на третьей главе. Книжка была чем-то навроде бульварных романов, но увлекала их обоих, хотя для Джима была скорее колыбельной – тот порой засыпал на первых абзацах, поборов лихорадку, и Кёрли тихо радовался, что тот, наконец отдохнет. – Ставлю двадцатку, что в следующей главе они поцелуются. Вторая ложка отправляется в рот и мужчина откидывается на подушки, довольно жмурясь. Кажется, всё налаживается. И может, они смогут побыть в одной комнате подольше и потом, когда он выздоровеет. – Ставлю двадцатку, что только через три главы, – вот так в шутку спорить – тоже что-то из тех времён, и Джимбо цепляется за эту возможность вспомнить былое так же сильно, как вгрызался в чужое плечо зубами там, на корабле в капитанской рубке, – ты их видел? Там яиц ни у одного из них. Кёрли смеётся, тихо и хрипловато, незнакомо – раньше его смех лучился, подобно солнцу, заражал собой, а теперь напоминает лишь блеклые его отблески, едва ли способные согреть хоть кого-то. – Ты к ним слишком строг. Любовь всех делает идиотами, кого-то меньше, кого-то больше. Ладонь осторожно выскальзывает из-под чужой головы, чуть путаясь в волосах – Кёрли и забыл, насколько те мягкие. Тарелка кочует на стол, после мужчина обязательно её помоет и высушит полотенцем, а сейчас... А сейчас не хочется разрушать этот хрупкий, как утренний сон, момент спокойствия. Что-то трепетное и нежное распускается в груди, безымянное и раненое, словно вырвавшаяся из клети птица. Кёрли прячет его где-то в сердце, до времени, давая возможность другим ранам затянуться. Наверное, он во многом понимает романтичного и наивного главного героя. Ему тоже иногда хотелось совсем немного поверить в хорошее вопреки всему. Мужчина устраивается в своем шезлонге, прихватив книгу, открывает заложенное закладкой место и прокашливается. – Итак, – глаза находят нужную строчку, – глава пятая…

***

Мелкие лучики сквозь кухонное окно – раннее солнце. На кухне светло и спокойно, пахнет чем-то приятным, и впервые на ней не слышится тихое ворчание на очередной не получившийся кусочек яичницы. Прошла, кажется, целая неделя, которую Джимбо провалялся в кровати с температурой и кашлем. Долгая, тяжелая неделя, воспоминания о которой были скорее приятными, нежели тяжелыми. Кёрли всё же оказался хорошим врачом и поставил друга на ноги, а не бросил сгнивать изнутри не только от простуды, но и от мыслей. Когда рядом кто-то дорогой, жить, оказывается, легче. Раньше он этого не ценил. Теперь же, как только почувствовал себя лучше, тут же снова встал за плиту, готовя простенький, но воздушный омлет. Меньшее, чем он мог отблагодарить Кёрли за то, что тот возился с ним всё это время – это вкусная еда. Хотя, тот тоже неплохо поднаторел за это время. Кёрли впервые за неделю просыпается в своей постели, а не на шезлонге в комнате Джимми – тому стало лучше, простуда отступила, и в дежурствах Кёрли больше не было необходимости. Но мужчина соврал бы, если бы сказал, что они были в тягость – на самом деле неделя в качестве сиделки была самой спокойной из всех проведенных на ранчо, пускай иногда состояние Джимми и заставляло нервничать – один раз его лихорадило почти всю ночь, и Кёрли не сомкнул глаз, боясь, что Джиму станет ещё хуже. В остальное время он читал вслух, готовил и шутливо переругивался с неугомонным Джимми. Они словно погрузились в прошлое на неделю, с грузом опыта за плечами и в шрамах, но возмещая их шутливостью и непривычной, давно позабытой теплотой. Их обязали выйти на работу только завтра, так что Кёрли был готов насладиться внезапным выходным по полной. Он не слышит шагов или шебуршания в коридоре, но сейчас дом кажется куда более живым, чем тогда, просто от знания, что Джимми, наверное, сейчас готовит завтрак. Кёрли смотрит на часы, планируя подождать еще немного, чтобы... Мысль обрывается. Привычнее было бы вернуться в тот же темп, вновь уйти на дальнюю орбиту, придерживаясь этой вымученной вежливости друг с другом, избегания и триггеров при слишком близком контакте. Но от одной мысли, что они сотрут из памяти то хорошее, что успело наклюнуться и прорасти теперь, щемит сердце. Кёрли бы хотел дать им шанс. Непомерно рискуя, доверяясь, почти по-детски наивно. Поэтому он поднимает себя с кровати. Джимбо аккуратно перекладывает чужую часть на тарелку, после – свою. Теперь заботиться о ком-то в первую очередь было не так странно. Всё ещё непривычно, но приятно. Одна тарелка вновь отправляется на стол, накрытая другой – не хотелось бы, чтобы еда Кёрли остыла. Джимми садится за стол, берёт в руки вилку, отправляя в рот первую порцию еды. И теперь его от неё не тошнит – и всё усилиями друга. С кухни доносятся звуки, и Кёрли неловко замирает в проеме. Смотрит на накрытую тарелку на столе, чуть жмурится от непонятного чувства, распирающего грудную клетку. И коротко стучит о дверной косяк костяшками, привлекая к себе внимание. – Доброе утро. Как ты? – Мужчина улыбается краешками губ, скрывая собственную неуверенность в каждом своем действии, – не против, если я присоединюсь? Джимми не доносит до рта вилку – слышит стук. И голос, который за последнюю неделю стал для него вновь родным, а не раздражающим. Кажется, на секунду он зависает с совершенно дурацким выражением лица, за которое сам бы себе врезал. Но Кёрли хочет остаться и это дороже, чем собственная репутация мудака, которая, кажется, совершенно разваливалась. Он так прикипел к этому образу, что не заметил, как от того ворчливого, но всё равно заботливого по-своему, Джима ничего и не осталось. – Однозначно лучше, чем пару дней назад, – Джимбо усмехается, кладёт вилку на свою тарелку, ожидая, что Кёрли подойдёт и сядет напротив. Между ними нет той стены, что была в первые дни – выстраивается шаткий мост, который они строили совместными усилиями. Мужчина чувствует, как внутри загорается маленькая звезда надежды, что всё наконец станет хорошо. Что череда ошибок, что он совершил, может прерваться, – только “за”. Прослушивание тиканья часов в одиночестве начинает сводить меня с ума. Пальцы снимают с чужой тарелки другую, и теперь они могут позавтракать вместе – лицом к лицу. И это, наверное, начало чего-то нового. – Рад, что так. С короткой, мягкой улыбкой. Он и правда был рад, что Джиму куда лучше теперь, между ними вообще будто бы стало куда больше искренности, непривычной даже тогда, в учебные годы. Солнечный свет пробивается через окно, и также солнечно выглядит улыбка на вечно хмуром лице Джимми, что он прячет за кружкой с кофе. Кёрли обходит стол, чтобы достать столовые приборы из ящика и кетчуп из холодильника, так же, как и всегда, утро за утром, лишь с небольшим различием – теперь он не один. Сидеть так близко, напротив друг друга, не так страшно, как казалось. Кёрли почти сразу прекращает нервничать, вполне успокоенный той небольшой дистанцией, что есть между ними сейчас. Она даже больше той, что была между ними в комнате, и ощущается вполне хорошо – нет той липкой тревоги загнанного в капкан зверя, готового перегрызть себе лапу, чтобы сбежать. На кухне светло, осень радует ясными днями, и уютно от теплых запахов еды и свежего кофе. – Пахнет вкусно. Кёрли выдавливает поверх омлета полоску кетчупа, отламывает первый кусочек. На вкус тоже вкусно, так, что приходится заставлять себя есть медленнее, а не умять всё несколькими укусами. И это удивительно – не пытаться сбежать поскорее, как множество раз до этого. Они не говорят больше, но тишина совсем не напряженная – она разбивается стуком вилок, тихими звуками и шумами, которыми всегда полнится окруженный природой дом. Солнечные лучи приятно пригревают спину, и Кёрли точно знает, что запомнит этот момент. Маленький и будто бы незначительный, он ощущается поворотной точкой. Такой же, как та встреча в кафе. Как отказ от следующего рейса. Уголки губ ползут вверх, и он точно выглядит, как идиот, улыбаясь омлету. Предчувствие чего-то хорошего греет куда сильнее осеннего солнца.