О возможностях и ошибках

Рассвет окрашивает горизонт бледно-розовым, разбавляя тяжелую, холодную серость. Зима идет на убыль, это чувствуется в уходящих трескучих морозах и в том, как липнет к ботинкам снег, но светлеет всё ещё невозможно поздно. С утра в доме всегда прохладно – поленья в камине прогорают в угли к рассвету, и вылезти из под одеяла кажется непосильной задачей. Особенно для Кёрли – в выходные его и вовсе не вытащить из кровати вплоть до обеда, он никогда не был ранней пташкой, если не вынуждала ситация. В космосе и вовсе не было понятия утра и вечера – только смены, бесконечной чередой одинаковых корабельных суток. На Земле же каждый день казался отличным от другого, словно никогда не повторяющиеся снежинки. Этот выходной тоже отличался от других. Потому что Кёрли подскочил без будильника, и, кажется, даже раньше самого Джимми, потому что из коридора не доносится ни звука. Последний раз такое воодушевление он ощущал в детстве, когда вместе с семьей удавалось выбраться покататься на лыжах. Красные щеки и взмокшие челки, веселый смех и свист ветра, когда летишь с особо крутой горки прямо в мягкий сугроб. В этих местах почти нет крутых холмов – бескрайние поля перемежаются грядами деревьев и редкими неглубокими озёрцами. Да и лыжи найти не получилось бы. Зато Кёрли нашел коньки. Они выкупили две пары у одного из фермеров, те оказались большеваты им обоим и явно повидали жизнь, но Кёрли сиял, пока весь вечер правил затупившиеся лезвия. Джимми сам согласился составить ему компанию, и заслужил мягкий и шутливый чмок в нос. Между ними всё теперь было мягко. Трепетно, пускай проросшее заново чувство окрепло достаточно, чтобы не бояться разрушить его неосторожным словом или действием. Окрепли и они сами, свежий воздух и спокойствие пошли на пользу и Джимми, и самому Кёрли – тот перестал походить на облепленный мышцами скелет, в том числе и благодаря готовке Джимми. Кёрли заглядывает в ванную, чтобы посмотреться в зеркало – теперь было не страшно: возможно, пару килограмм даже стали лишними, потому как собственные бока теперь были скорее мягкими, чем подтянутыми, пускай в мышцах он и не убавил. Мужчина почти спотыкается о Бублика, ходящего почти бесшумно после того, как Джимми подрезал ему отросшие коготки, и берет радостно замахавшего хвостом щенка на руки, перекидывая коньки на сгиб руки. – Ты у нас тоже ранняя пташка, да? В таком составе они и оказываются на пороге комнаты Джимми: Кёрли, Бублик, две пары коньков. Мужчина, приоткрывает дверь, заглядывает: он бывал здесь раз или два, уважая чужие личные границы, как уважал и Джим. – Скажи, что ты уже не спишь, – громким шепотом, – иначе мне будет слишком жалко тебя будить. Утренние лучи не проникают в комнату – шторы занавешены плотно. И только с открытием двери хоть какой-то свет оказывается внутри, не только в прямом смысле. Кёрли всегда привносил с собой свет, словно маленькая звезда. И Джимми всё чаще задумывался о том, что он рад видеть, как его бывший со-пилот вновь расцветает. Даже если для этого приходилось чем-то немного жертвовать. Например, сном. Джимбо не был любителем зимних мероприятий, а уж тем более ни разу не надевал коньки, даже когда в академии их группа выбиралась на каток – Кёрли не смог уговорить тогда своего соседа по комнате. А теперь Джимми захотел сам, чтобы порадовать того, кто старался ради их спокойствия. Теперь и правда было спокойно. Непривычно, странно и время от времени в голове всё ещё всплывали мысли о том, что всё это – предсмертные галлюцинации. И что они оба остались там, в холодной темноте космоса и стенах “Тулпара”. В комнате же тепло, немного душно – открывать окно на ночь было чревато. – У меня нет твоей привычки валяться в выходные до обеда, – тем не менее, голова Джимбо отрывается от подушки только сейчас – даже для него время пока что было ранним. Даже удивительно, что Кёрли смог так рано подняться. Взгляд перетекает с коньков в чужих руках на Бублика, – его тоже на коньки поставишь? Мне кажется, что его размера ещё не изобрели. Одеяло придавливает к кровати, уговаривает остаться хотя бы на минуту, но Джимбо упрямо откидывает его в сторону. Обещал, значит надо. Обещал, значит пойдут. Хотя Джимми сложно было представить себя на коньках – явно будет, как лошадь на льду. Лишь бы не навернуться. Кёрли прикрывает за собой дверь, оглядываясь, будто видит чужую комнату впервые, подмечает мелкие детали и знакомые привычки, которые он помнил еще со времен студенчества. На "чужой территории" не страшно. Даже если воспоминания о другом разе, когда он оказался в чужой каюте, всё ещё лежат где-то на задворках сознания. Было бы неправильно стараться забыть, что-то останется с ними навсегда, но теперь мужчина с полной уверенностью может сказать, что пережитое всё больше остается позади. Им обоим достался тот второй шанс, о котором боязно было даже задумываться, и тот, который они точно заслужили после всего пережитого. И чуть поскрипывающие половицы из теплого дерева, и широкая двуспальная кровать, и первые солнечные лучи ничем не напоминают простывшую до температуры абсолютного нуля каюту Тулпара, в темноте которой погасла до последнего горевшая звезда. На земле звездам не место, здесь всё проще, с запахом яблочного джема и свежей выпечки, с приятным физическим трудом и почти забытым ощущением дома. Кёрли треплет щенка по макушке, и тот начинает сильнее вилять хвостом, подставляя мордочку под руку. – Думаю, Бублик замерзнет, пока мы будем кататься, – мужчина ставит кутёнка на пол, и тот с интересом принюхивается – в комнаты его обычно не пускали, чтобы не приучать к кровати, – думаю, если накормить его, он проспит вплоть до нашего возвращения. Это у него от меня. Кёрли продолжает чужую подколку, совсем не обиженный, а после и вовсе заваливается на чужую кровать, предусмотрительно оставив коньки у ножки. Будто бы собираясь проконтролировать, чтобы Джимми точно оделся, но больше из нежелания ждать за дверью. Чужой матрас кажется жёстче – на свой Кёрли уложил несколько слоёв старых одеял в желании добрать того уюта и комфорта, которых он был лишен. А ещё простынь хранит чужой запах, тоже знакомый, и Кёрли чуть жмурится, потягиваясь, а после показательно прячет взгляд под сгибом локтя, чтобы не смущать. То, как Кёрли заваливается на кровать Джима, напоминает ему о том, как он делал то же самое в их небольшой комнате в общежитии. Только вот кровать тоже была небольшой тогда – односпальная и с таким же жёстким матрасом, что и сейчас был у Джимбо. В чём-то он, всё же, себе не изменял. Да и к удобствам, как и к хорошему, он привыкал долго и сложно. – Дай мне пару минут. Я не настолько быстро собираюсь, как ты. Хотя бы потому, что он тоже размяк за эти месяцы. – Пара минут начались. И надевай все свои носки, коньки явно принадлежали Бигфуту, – от полумрака клонит в сон, но Кёрли стойко держится, – сделаем сендвичи на завтрак. Можно ещё с собой взять, вместе с термосом, будет почти пикник. После катания простая еда кажется самой вкусной. Дурашливое веселье искрится внутри, заставляя глупо улыбаться, и Кёрли почти светится, впервые за проведенное здесь время. Кажется, будто сейчас, в этот самый момент, абсолютно всё правильно и хорошо, и так, как надо. Мужчина громко зевает, чуть встряхивает головой, чтобы прогнать сонливость – кофе сейчас точно бы не помешало. Взгляд Джимми невольно задерживается на том, как по-домашнему выглядит Кёрли в этот момент. Так, как не выглядел очень давно рядом с Джимом – да и повода, если быть честным, не было. А теперь есть. И Джимми встаёт с кровати куда охотнее, чем в будние дни. Хотя бы потому, что тягать тяжести им сегодня не придётся. И потому что там, среди белоснежной тишины озера, на которое они собирались, они будут одни. В шкафу вещей совсем немного – они едва ли отправлялись за покупками часто, а тем более за обновками. Да и после, стоило помнить, придётся уехать. Иногда Джимми боялся, что будет потом, после терапии, после поцелуев и объятий, что больше не казались капканом ни для кого из них. Но для себя он решил одно. Если Кёрли захочет уйти, то он отпустит. Не будет больше держать в руках звезду насильно, туша её пламя. Свежая футболка, джинсы, пара носков (или квартет, так как Джимми прислушался к Кёрли), свитер. Зима не была особо холодной в их местности, но промозглый ветер всё равно так и норовил залезть под ткань. И это тоже было чревато. – Тогда стоит взять какао, оно согревает лучше всего, – и ассоциируется с чем-то далёким, сродными руками, которые после совсем исчезли из его жизни, – и не спи, сам ведь придумал это всё. Кёрли мягко щёлкает щенка по носу, не давая залезть на кровать, когда чувствует, как приминается под лапами матрас, а после довольно кивает отмечая, как утеплился Джимми. – Не сплю. У тебя просто уютно здесь. Слова вырываются сами собой и в них нет ничего, кроме правды: рядом с Джимми теперь уютно. Тот подхватывает коньки, выходит из комнаты первым, оставляя Кёрли и Бублика позади, точно зная, что те пойдут следом. Не из той болезненной привязанности, что была раньше, а просто потому что хочется. Как хочется и Джимми оставаться рядом с Кёрли. На кухне, которую Джимбо теперь по праву считал своей, приходится быстро приготовить сендвичи, следом сварить какао – у него редко получалось без комочков, но зато с душой. Термос у них был не сильно большой, всего пара кружек, но и это было хорошо – на “Тулпаре” не было и этого. Лишь еда из автоматов, на которой “Пони”, как всегда, экономили. Кёрли позволяет себе полежать ещё немного, прикрыв глаза, а после скатывается с кровати, бодро вскакивая, и выходит следом за Джимми. – Бублик, – посвистывает, приманивая кутёнка, – если ты погрызёшь что-то из вещей Джимбо, он больше никогда нас сюда не впустит. Будем вместе спать на коврике под дверью. С кухни тянет горячим молоком и поджаренным хлебом, и мужчина тяжело сглатывает, опираясь о столешницу бедрами, и явно намеревается умыкнуть что-то прямо из под чужих рук. Без спроса всегда вкуснее. И тонкие слои ветчины вызывают куда больше чувств, чем нож в чужой руке. О нём Кёрли даже не задумывается, пускай и задерживает взгляд чуть дольше. Не чувствуя даже намека на страх. Зная, что эти ладони больше никогда не причинят вреда. Кончики ушей чуть нагреваются, потому что столешница напротив, та, что у раковины, куда ярче прочего напоминает, как ласково эти ладони могут ощущаться на коже. Почти забыто или совсем ново – в тесной комнатке общежития они никогда не касались друг друга с трепетом, юность требовала действий и жара. Сейчас осталась только мягость, проросшая на пепелище отбушевавшего пожара. И в этой нежности им обоим было куда спокойнее. – Надеюсь, что я не навернусь, – пальцы Джимми аккуратно запаковывают сендвичи в фольгу, а после – кладут в корзинку, которую они и раньше таскали с собой на работу, – Ни разу не надевал эти чёртовы коньки. Кёрли сооружает себе сендвич из неровно отрезанного куска ветчины, сыра и листа салата, протягивает Джимми, предлагая сделать первый укус. – Я буду рядом, подхвачу, если что, – кусает сам, стараясь жевать и говорить одновременно, пожимает плечами, – будет весело. Кёрли коротко трется носом о чужое плечо, а после лезет за кормом. – Я покормлю Бублика, а ты пока можешь идти на выход, я догоню. Шапку надеть не забудь, Джимбо. Между ними множество маленьких взаимодействий – по-домашнему тёплых, которые, казалось, остались там, в академии. Но вот Кёрли сам тянется к нему, не сбегает в свою комнату в поисках укрытия. И тем больнее вспоминать, что там, в далёком теперь “Тулпаре” каюта Кёрли перестала быть безопасной. Джимми удобнее перехватывает корзинку, в которую отправил и термос с какао, и выглядит он, наверное, совсем глупо, но теперь глупости были той их частью жизни, что не раздражала. Они помогали помнить, что теперь они могли позволить себе дурачиться. – Коньки захватить не забудь, папаша, – он тихо фырчит, выходя из кухни. Шапку всё же надевает по дороге, не желая отморозить уши. Джимбо, кажется, всё сильнее напоминает дворнягу, которую наконец отмыли, откормили и научили командам, чтобы она больше не скалилась. В коридоре тоже стало уютнее – теперь вешалка не пустовала, а одежда не была запрятана по их комнатам, словно само нахождение на одной территории приносило боль. Снаружи мороз щекочет нос и щеки, отчего те моментально краснеют вместе с носом – оставалось надеяться, что кожа не потрескается до боли. Сугробы лежат небольшие, за пределами их небольшой террасы, которую они чистили вместе, пусть лопата в доме нашлась всего одна. Небо ясное, ни облачка, и Джимбо весело фырчит, радуясь тому, что снегопада не предвидится. Не хватало ещё пробовать что-то новое с минимальной видимостью. Возможно, ему даже понравится. Он останавливается около небольшого забора, рядом с порогом лестницы, под которым Кёрли нашёл Бублика. И ждёт, не уходя. Больше бежать от Кёрли не хотелось. Кёрли выходит несколькими минутами позже, с перекинутыми через плечо коньками, связанными между собой шнурками, и в глуповатой шапке с понпоном, которую он трепетно любил, постоянно отфыркиваясь о шуточек Джима. Звенят ключи, совсем обычные, древние, каких больше не делают – вместо них в новых квартирах теперь магнитные карты, что сейчас кажутся Кёрли бездушными кусками пластика. Он не знает, сможет ли после этой простой и от того свободной жизни вернуться в тесные коробки многоэтажек. Всё чаще думается, что нет. Сама мысль о том, чтобы вернуться к многомесячным полётам в космосе кажется дикостью, как бы Кёрли не пытался её повернуть. Потому что Джимми отпускать на рейсы было нельзя, а без него... А без него будто бы и не было смысла. Кёрли тоже устал бегать. Зимнее солнце слепит глаза, так, что приходится щуриться. Кёрли шутливо тычет в чужой бок локтем, подходя ближе. – Ребёнок наелся и уснул. Думаю, пару часов будет дрыхнуть, как раз проснётся к нашему возвращению. До ближайшего водоёма и правда рукой подать, по местным меркам – всего десять минут бодрой ходьбы. Они идут совсем рядом, как привыкли за эти месяцы, по очищенным местными тропинкам. Кёрли лично вызнавал, где безопасно покататься, но его уверили, что почти всё мелкие озёрца промерзают до самого дна, стоит ударить морозам. Снег поскрипывает под ногами, легкий ветерок покусывает щеки и носы, и, кажется, на душе давно не было так легко. Кёрли то и дело осматривает бескрайние снежные равнины, сверкающие в солнечных лучах, прислушивается к особой тишине, что бывает только зимой. – Красиво, да? Разбивая уютное молчание – видимо, они оба задумались о своём. Дорожка чуть петляет, ведёт вниз, к тёмному льду, коё-где чуть присыпанному снегом. Кроме них вокруг ни души, и кажется, будто во всем мире они остались только вдвоём. – Красиво. Джимми отвечает коротко, тихо, но и правда наслаждается моментом. Тем, как солнечные лучи падают на чужое лицо, делая светлые глаза ещё ярче. И правда красиво. Кёрли берет чужую ладонь в свою, чуть сжимая пальцы, тянет за собой, осторожно спускаясь ниже по пологому склону. – Сначала я надену коньки, потом ты, наверное. Сможешь на меня опереться. Мужчина резво выскакивает из ботинок, развязывает коньки. Те всё ещё чуть большие, но это не кажется особой проблемой. Кёрли чувствует себя вполне уверенно, несмотря на то, что давно не практиковался, пару раз перебирает ногами, приминая снег, прежде чем выпрямиться, положив руки на чужие плечи. – А я теперь выше тебя, Джимбо, – широко улыбается, впервые смотря сверху вниз, – как ощущения? Озеро, на котором они собрались кататься (или навернуться, в случае Джимбо), кажется, и правда промёрзло до самого дна. Ноги стояли уверенно, и мужчина придерживает Кёрли за талию, на случай, если придётся его ловить. Взгляд приходится чуть поднять, потому что Кёрли и правда выше, пусть и ненадолго – отставать Джимми не собирался. – Выглядишь забавно, – потому что больше десяти лет он смотрел на Кёрли сверху вниз, пусть никогда не мог угнаться за ним и достигнуть тех же вершин, – не привыкай слишком сильно, иначе придётся тебе покупать каблуки, а я не хочу, чтобы ты цокал по дому. Мы Бублику только когти обрезали, чтобы он этого не делал. Пальцы отпускают чужую талию, и приходится наклониться, чтобы разуться. Взгляд с неким недоверием опускается на коньки, что лежат рядом. Кажется, даже управление космическим кораблём казалось Джимми более лёгким делом, чем катание на коньках. Но переобуться всё же приходится. И, кажется, пальцы слишком сильно впиваются в чужие плечи, когда ноги начинают разъезжаться в разные стороны. Не дать не взять – новорождённый жеребёнок. Таз уходит назад, а торс – вперёд, и Джимми повисает на Кёрли, как на спасательном кругу. – Я был бы сногсшибателен на каблуках, и ты это знаешь, – старается скроить серьезную мину, но начинает беззвучно смеяться, склоняясь ниже и утыкаясь Джимми в плечо, а после отходит, давая тому пространство, – и Бублик теперь подкрадывается так, что я каждый раз почти об него спотыкаюсь. Похоже, в их доме громко топал при ходьбе теперь исключительно Кёрли – Джимми порой тоже ходил совершенно бесшумно, чем поначалу пугал, пока Кёрли не привык. Или когда понял, что тот не пытается к нему подкрасться и застать врасплох, скорее растраиваясь, когда Кёрли крупно вздрагивал, замечая его рядом. Сейчас же он с готовностью придерживает Джимми за плечи, помогая выпрямиться, даже не думая смеяться над чужой неловкостью – делать что-то в первый раз всегда сложно. – Блять, – Джимбо шипит раздражённо, чувствуя себя последним идиотом, – как ты вообще на них стоишь? Потому что Джимми, кажется, сейчас пропашет носом снег. А может и Кёрли за собой утащит, потому что пальцы точно не планируют разжиматься. – Я с пяти лет на них катаюсь, как и на лыжах, – пожимает плечами, стараясь выровнять Джима, – главное – не паникуй. Я рядом и держу тебя. – Сложно не паниковать, когда я не чувствую землю под ногами, – Джимбо ворчит беззлобно, скорее из вредности, чем из настоящего недовольства – рукам Кёрли он доверял. Ещё с тех дней, когда они вместе учились пилотировать в академии. До льда буквально пару шагов, и Кёрли, не долго думая, перехватывает Джимми под талию, разворачиваясь и ставя того на лёд, чтобы обойтись малой кровью. А после с лёгкостью проскальзывает по поверхности озера сам, не отпуская чужих рук. Хотя, даже если бы попытался отпустить, не получилось бы – Джимми держался за него с отчаянием кота, которого пытаются опустить в ванну, чтобы искупать. Кёрли чуть отъезжает спиной вперёд, к центру озера, утягивая за собой и Джимми. Лёд весело хрустит под лезвиями коньков, разлетается снежной крошкой, и это самый громкий звук из всех, что они слышат. Вокруг всё та же тишина, словно снег впитывает звуки, и белоснежные холмы обступают темное пятно озера как упавшие на землю облака. – Видишь, совсем не сложно. А если возьмешь меня за руки, а не за талию – будет ещё проще, я клянусь. Они проезжают в центр озера, и Джимми кусает губы, чувствуя, что пути отступления отрезаны и если что – возвращаться ему придётся на четвереньках. Но тем не менее послушно смещает руки с чужих боков к плечам, а после – к предплечьям, а там берётся и за кисти. Полагаться на кого-то Джимми не любил, всегда лез вперёд сам, почти из собственной шкуры выпрыгивал, чтобы доказать остальным и себе, что он что-то стоит. И только в академии он впервые научился полагаться на кого-то ещё. На парнишку, что несмотря на недружелюбность своего соседа по комнате, всё равно смог пробиться к статусу “друзья”. А после влез в грудную клетку. Мелкий снег под ногами хрустит, отвлекая, но Джимми смотрит только на Кёрли, как на свою личную звезду, от которой невозможно оторвать взгляд. Он пытается сам сделать пару движений ногами, повторяя за своим “напарником”. Они всегда учились вместе. Даже если в чём-то Кёрли был лучше. – Ладно, это не так уж и плохо, – Джимми аккуратно выпрямляется, хоть спина всё равно то и дело намеревается согнуться обратно, – главное не отпускай. Потому что иначе Джимми точно навернётся. Вокруг – тишина. Вокруг – лёгкое завывание ветра. Кёрли не сводит с Джимми взгляда, придерживает, не давая упасть, с довольством отмечая, что тот больше боится, чем на самом деле не может – почти у всех пилотов было прекрасное чувство равновесия, выработанное за время обучения на тренажерах, а у Джима вся практика была лишь на "отлично" и "хорошо". В упорстве при достижении целей тому было не занимать. Они держатся за руки, и Кёрли мягко и уверенно тянет Джимми за собой по льду, умудряясь ехать спиной вперед. – Не отпущу, обещаю. Острые лезвия коньков гладко взрезают гладь озера, оставляя за собой неглубокие россечки в бахроме ледяной стружки. Никаких бегов на скорость – им некуда торопиться. Весь этот день и весь этот замерзший в своем снежном великолепии мир существует только для них двоих, для вот этого момента, словно с Рождественской открытки, словно из самых смелых мечтаний, которые совсем юный первокурсник Кёрли и не мог представить, когда по уши влюбился в своего соседа по комнате. – У тебя хорошо получается, смотри! – Кёрли широко улыбается, и осторожно кружит их двоих, сам почти спотыкается, путаясь в ногах, и смущенно и весело смеется, – тебе точно должно понравиться. С твоими-то длиннющими ногами. Щеки краснеют от мороза, их чуть щиплет, и выбившаяся прядь то и дело норовит упасть на глаза, как бы Кёрли не отфыркивался. В какой-то момент они оказываются совсем близко – то ли Кёрли притягивает Джимми за руки, то ли тот сам подъезжает ближе, но их носы почти соприкасаются. И Кёрли совсем ни о чём не думает, когда тянется вперед, коротко касаясь чуть обветренных губ поцелуем. Теперь – можно. Теперь поцелуй не горчит. Кёрли смотрит в чужие глаза, и на дне его собственных ярко горят две маленькие звёздочки. Поцелуй мягкий, короткий, но именно такой, как должен быть сейчас. Словно снежинка, что оседает на коже и тут же тает, не оставляя после себя и следа. Джимми не стремится продлить прикосновение, но мягко улыбается, фырчит, совсем уж беззлобно, притягивая Кёрли ближе за руки, чтобы переплести пальцы. И тянет за собой, стараясь аккуратно откатиться спиной. Под ногами скрипит, но в ушах громко шумит лишь сердце. Удар за ударом. *** Возвращаются они лишь к вечеру. Солнце давно село за горизонт, и по дороге они разглядывали звёзды. Далёкие, куда ярче, чем они, кажется, помнили. В городе их почти не рассмотреть, а в космосе, на Тулпаре, не было окон, чтобы посмотреть наружу. Лишь холодные, зелёные экраны, да большой дисплей с битыми пикселями. На небе таких не бывает – каждая звезда горит по-своему красиво, и взгляда иногда не отвести. Внутри куда теплее, чем снаружи. Щеки тут же краснеют, чуть болят от мороза, но внутри приятно теплится счастье. То, которое они оба не чувствовали очень и очень давно. То, которое, казалось, им не позволено. Джимбо стягивает с себя обувь, оставляет её на подставке в коридоре, на крючок отправляется куртка. И это всё выглядит по-домашнему уютно. Ладонь сама тянется стряхнуть снежную крошку с чужой шапки. – Предлагаю ещё пару кружек какао. Или чего покрепче, хотя мы, кажется, не брали ничего в прошлый раз, – волосы липнут к вискам, и Джимми трясёт головой, – а потом спать, потому что твои коньки почти высосали из меня душу, как тренировка в зале. Кёрли чувствует, как взмокшая футболка прилипает к спине, и расстегивает куртку, стоит им переступить порог дома, быстро избавляясь тёплых вещей. Натопленный за утро жар всё ещё держится в плотных кирпичных стенах, делает их живыми, какими никогда не были железные блоки космических кораблей. Шапка отправляется на крючок, и Кёрли встряхивает прибившимися кудряшками, задумчиво поджимая губы. – Кажется, где-то оставалось вино. Помнишь, мы покупали для мяса на прошлой неделе? – Кёрли до этого момента не знал, что алкоголь может так использоваться в кулинарии, – На пару бокалов должно хватить... Я могу сделать глинтвейн. Рецепт он помнил лишь условно, но и сильно сложного в нем ничего и не было. Приправы, всех видов и сортов, у Джимми точно были – тот не на шутку увлёкся готовкой, и простые, сытные и вкусные блюда у него получались очень и очень хорошо. Бублик выбегает в коридор, разбуженный шумом, со встепанной шерсткой, и тут же мчится к их ногам, словно маленький пушистый ураган, активно виляя хвостом. Кёрли поднимает того на руки и удостаивается собачьего поцелуя, а после отпускает, когда щенок начинает нетерпеливо возиться. – Можешь идти переодеваться, мы справимся, обещаю, – Кёрли смешливо щурится, и в уголках глаз собираются тонкие лучики морщинок, – а потом можем посидеть у меня, как раньше. И, не дав возразить, чуть бодает чужое плечо, удивительно бодро напрявляясь в сторону кухни, словно и не устал от нескольких часов катания. Кутенок бежит следом, видимо, надеясь на угощение. Или собираясь вновь завалиться на теплую лежанку, раз уж непутевые хозяева наконец вернулись домой. Варить глинтвейн и правда оказывается не так сложно, пускай с приправами он откровенно перебарщивает – пробный глоток заставляет почти закашляться. Зато и согревает сразу, так, что теплеют щеки и уши. Оставлять Кёрли на кухне одного теперь было не так страшно – Джимми и правда преподал ему пару “уроков” готовки, натаскав хотя бы на простые блюда, которые не требовали долго стоять у плиты. И у Кёрли уже неплохо получалось и Джимми по праву им гордился, как гордился в те моменты, когда они вместе разбирали строение корабля для какого-то из билетов перед экзаменами, и Кёрли с первого раза называл детали. Внутри собственной комнаты больше не так неуютно. Словно все тени остались там, в далёком космосе и холодных стенах Тулпара, что раньше был роднее Земли. Теперь роднее чужих рук и голубых глаз у Джимми никого не было. Да и, если быть честным, не было и тогда – Кёрли всегда был рядом. И остался и теперь, несмотря на всё произошедшее. Домашние штаны чуть коротковаты, из-за чего лодыжки мерзнут, но на длинные ноги Джимбо всегда было сложно найти нужный размер. Кёрли выруливает в коридор с двумя высокими бокалами – они прикупили их к Рождеству – и уже собирается мягко постучать в дверь Джимми пяткой, надеясь, что тот не уснул, пока ждал. Или не передумал – с непривычки можно сильно устать, да и холод был нешуточный. – Джим? Я не смог отмыть сотейник, но залил его теплой водой с моющей жидкостью, если что. Джимми выглядывает из комнаты, останавливает взгляд на бокалах в чужих руках и весело фырчит, вспоминая, что когда-то, будто бы в другой жизни, они точно также пили глинтвейн в общежитии. Тогда всё было, кажется, легче, они знали куда движутся – к выпуску, бок о бок. Но в итоге всё равно столкнулись так, что почти сгорели. – Молодец, потом не придётся отмывать со страданиями, – Джимбо прикрывает дверь в спальню, чтобы Бублик случайно не забежал. Тот всё равно не вертится под ногами, видимо, решив не мешать “родителям” отдыхать. И это всё напоминает те рождественские романтические комедии, которые иногда они смотрели после работы, привалившись к друг другу под бок, – пошли, тебе тоже надо переодеться, а то так недалеко и разболеться. Мужчина перехватывает из чужих рук бокалы, задерживаясь чуть дольше, чем надо около чужих ладоней. А после идёт вперёд, точно зная, где была комната Кёрли. Он не бывал в ней ни разу – позволял бывшему капитану чувствовать себя в безопасности хоть где-то. Хоть где-то быть подальше от той псины, с которой он добровольно запер себя в одном доме. Кёрли выглядит по-настоящему гордым, когда слышит похвалу, мягко и тепло улыбается. Они идут бок о бок по короткому коридору, и Кёрли открывает перед Джимми дверь, раз у того заняты руки. Джимбо останавливается у двери, но не заходит, позволяя Кёрли, если что, оставить его за дверьми, чтобы переодеться в одиночестве. Они оба помнили, что скрывалось под тканью футболки. Джимми наизусть выучил узор чужих шрамов, что оставили его руки. – Напоминает о старых деньках. Только теперь нет коменданта, который спалит за проносом алкоголя, – Кёрли смотрит с легким непониманием, а после улыбка становится печальней, – заходи. Всё хорошо. В комнате темно и чуть душно, и Кёрли включает ночник – тот светит мягким, желтым светом, разгоняя тени. Он тушуется, но тянет Джимми под локоть, усаживая на край кровати. – Держи бокалы, я быстро. Полюбуешься моей пижамой. Кёрли стягивает носки и штаны, быстро надевая домашние. А после тянет футболку через голову. Убеждает себя, что все хорошо. Они прошли слишком многое, чтобы вновь быть рядом, и продолжали идти. И если это ещё один маленький шаг навстречу – Кёрли готов его сделать. И потому сейчас он разворачивается к Джиму, опираясь бёдрами о комод, мнет в руках пижамную футболку с каким-то мультяшным героем. И смотрит: мягко и чуть печально, словно Джимми может быть неприятно смотреть на бугрящиеся шрамы. Те уже побелели, выболели, и в полумраке казались почти незаметными. Кёрли старался на них не смотреть, не касаться, и их было совсем просто игнорировать в круговерти дней. У него был Джим, был Бублик теперь, и вспоминать того зверя, что жил в стенах их космического корабля, не хотелось. Но и бегать всю оставшуюся жизнь Кёрли не собирался. Не теперь. – Джим? Неуверенно, робко почти, боясь разрушить то, что теперь есть между ними. Взгляд скользит по чужой фигуре, по мягким бокам, и Джиму не надо намеренно поднимать взгляд, чтобы увидеть бугрящийся шрам посреди чужой груди. Он помнит каждый неаккуратный стежок, что наложил собственными руками в этом месте. Помнит и то животное довольство, что испытывал в тот момент. Сейчас он испытывает лишь отвращение и вину. Отвращение к себе и вину перед Кёрли. Перед тем, кто пустил его в свою жизнь и не отпускал даже в те моменты, когда было тяжело. Джимми начинает мутить. Пальцы мелко подрагивают и несколько алых капель глинтвейна падают за стенки бокалов на руки, оседают на коже, и это слишком сильно напоминает то, что происходило на Тулпаре. – Чёрт, прости, – Джим не отводит взгляда, но мельтешит им по чужому торсу, от одной белой линии к другой, к инициалам внизу живота, поплывшим и почти нечитабельным, но всё таким же ярким в его глазах. Он не знает, как Кёрли его простил. Где нашёл в себе силы, чтобы остаться рядом. Чтобы снова дать им шанс. На его месте Джимми бы себя удушил. Просто вошёл бы в комнату ночью, как входил он когда-то в каюту Кёрли, взял подушку и положил на лицо. Другой судьбы зверью и не уготовано. Но вот они здесь. И Джимми поднимается, оставляет бокалы на комод, рядом с чужими бёдрами. И замирает, смотрит побитой собакой, не зная, что сказать. “Прости. Я не хотел.”? Хотел. В тот момент – точно, и обратно ничего не вернуть. Можно только изменить настоящее и с надеждой смотреть в будущее. Пальцы замирают напротив чужого живота. Кёрли чувствует чужой взгляд, совсем другой теперь, не имеющий ничего общего с тем удовольствием, что он видел будто бы вечность назад. Под этим взглядом не страшно, он не промораживает до костей. Сейчас у Кёрли почему-то влажнеют глаза, видимо, после мороза. Он берёт чужие ладони в свои, растирает большими пальцами, словно согревая, хотя те уже совсем тёплые. Он не может сказать "не за что извиняться" или "всё хорошо", потому что ничего из этого не будет правдой. Потому что Кёрли помнил о шрамах, даже когда на них не смотрел, с тошнотой вспоминал, как чужие пальцы раскурочивали воспаленные раны, когда тишина его комнаты начинала давить на мозги. Сейчас эта память не мучала его так же сильно, как при первых днях на Земле, Кёрли зализывал раны, куда глубже, чем просто физические, и вновь и вновь шел навстречу Джимми. Потому что знал, что тот делает то же самое. Потому что нашёл в себе силы простить, сам не зная, откуда. Может, их дала любовь. Кёрли знает, она не появилась заново. Она всегда была здесь, с того момента, как он впервые посмотрел в тёмные глаза Джимми. "Родственные души" и правда хорошо им подходило. Он тянет чужие ладони ближе, к груди, прижимает к неровному бугру шрама, всё ещё чуть розоватому даже спустя месяцы. Кёрли, кажется, перестает дышать, но страх не приходит. Вместо него – единственно верные слова. – Они больше не болят, Джим. Правда. Взгляд, мягкий и прямой, уставший от всех тех испытаний, что выпали на их долю. Кёрли жмёт чужую ладонь чуть сильнее, позволяя почувствовать что-то важнее шрамов – ровное, тихое, сердцебиение. Он больше не загнанная в угол добыча. Чужими ладонями – к каждой отметине, которых сам Кёрли старался не касаться. Знаком, что они всё ещё здесь, и что их теперь можно только принять. Укус на плече. Шрам на грудине. На ключице. Два на бёдрах, один внизу живота. Инициалы. Джимми касается пальцами каждого из них, ведёт вслед за чужими ладонями. И то, что он чувствует под пальцами напоминает пир дикого зверя, жертву, что он оставил напоследок, но так и не добил. Под пальцами – чужое сердцебиение. Раз, два. Раз, два. Знаком, что Кёрли всё ещё жив, и что он не совершил то, за что никогда бы себя не простил. Легче было бы пустить пулю себе в лоб, чем остаться в этом мире без второй звезды из своего созвездия. Кёрли длинно выдыхает, утыкаясь лбом в плечо Джима, прикрывает глаза. Чужой запах и ритм дыхания удивительно успокаивают, позволяя вернуть самообладание. Ещё один маленький шажок сделан. Джимми останавливает руки на чужом животе, совсем рядом с буграми инициалов, но куда сильнее сосредотачивается на том, как ощущается мягкая кожа, как ощущаются бока, чуть располневшие в этом домашнем уюте, что раньше едва ли был для них знаком. – Спасибо, что позволил остаться. Рядом. В жизни. В этом доме, что стал для них и правда домом, а не просто местом, где они ночевали после работы. Тулпар кажется всё дальше, всё иллюзорнее, но шрамы под пальцами настоящие. Такие, что не стереть. С ними остаётся только жить. А Джимми – делать всё, чтобы Кёрли больше не вспоминал те узкие и холодные коридоры. Мягкая полутьма комнаты сглаживает острые линии, сглаживает углы, и всё вокруг будто укрыто легкой дымкой, что бывает только во сне. Но этот сон – хороший. Такой, от которого Кёрли не хочет просыпаться. Ладони Джимми теплые и живые, и касаются так трепетно, что у Кёрли перехватывает дыхание. Подушечки осторожно гладят чужие запястья, и в происходящем куда больше интимности, чем в их ночных обжиманиях на кухне. Он отирается щекой о чужое плечо, в уютном и домашнем жесте, и слова даются сложно: – Я не смог бы тебя отпустить. Ни в космос, ни куда-либо ещё. Джимми был его константой, кем-то, без кого жизнь потеряла бы всякий смысл. Эта была любовь, с самого начала. С самого первого дня это была именно она. Губы касаются чужого виска. И Джимбо тихо смеётся, пытаясь хоть немного разрядить атмосферу. – Вижу, моя готовка пошла тебе на пользу. Руки смещаются на бока, _ чистые, но это не означает, что они оба забудут об этом маленьком шаге, что произошёл только что. Пальцы чуть проминают кожу, легонько щипают, и Джимми чуть отклоняется, бодая чужой лоб своим. Кёрли подхватывает чужой смех тихим фырчанием, отпускает чужие руки, позволяя Джиму действовать самому. Доверяя, снова и снова. Его откровенно мнут, и это почти забавно, чуть приятно даже. Мужчина приподнимает голову, смотрит с весёлым прищуром голубых глаз, бодаясь в ответ. – А тебе, я смотрю, нравятся последствия твоей стряпни. – Глинтвейн остынет. Стоит чуть поднять голову, чтобы коснуться губами. Носы неловко сталкиваются, и Кёрли, наконец, тихо смеётся в поцелуй. На душе тепло и хорошо, как бывало только в детстве. Сонливо, потому что в чужих руках безопасно теперь. Еще одно касание перед тем, как отстраниться. – Глинтвейн, да. Поцелуй мягкий, пахнет чем-то сладким и тёплым. А может, просто нос улавливает запах глинтвейна, чуть остывшего, но всё такого же вкусного. Кёрли постарался на славу, и улыбка Джимми, не сходящая весь вечер – та награда, что он может дать. Та нежность, что осталась в нём, и снова появлялась всё чаще, пусть и своеобразная. Джимми до сих пор учился кого-то любить. Кёрли не одна из тех девчонок, что вешались на него в академии. Кёрли – тот, кого хотелось защищать. И рядом с кем хотелось остаться до глубокой старости, пусть так далеко Джимбо никогда не смотрел – он всё ещё карабкался лишь на маленькие холмы. Но теперь хотя бы старался не смотреть на чужие. Кёрли тянет Джимми за руку к кровати, так и не надев футболку, падает рядом, чувствуя приятную усталость во всем теле. Он точно вытащит Джима покататься еще раз, пока лед не начал таять. Первый глоток горячего вина обжигает горло, и Кёрли жмурится – специй и правда многовато. И от горячего питья спать охота куда больше. Глаза слипаются, но Кёрли упорно борется со сном, чтобы провести побольше времени с Джимми, чтобы этот вечер, лучший вечер за последний год, продлился чуть дольше. Глоток за глотком. Глупые разговоры, почти как в те года, когда они были моложе, смех. Джимми, кажется, давно не ощущал себя настолько спокойно. Так, что бежать куда-то и кому-то что-то доказывать лишь бы почувствовать себя нужным не хотелось. Он остаётся рядом, почти ластится под руки, и в какой-то момент они оказываются в горизонтальном положении, нос к носу. Веки слипаются, но Джимбо старается удержаться за сознание, не позволяет себе всё пустить на самотёк, как было раньше. – Я могу остаться? Спрашивает, потому что Кёрли имел полное право отправить его в другую комнату, имел право на личное пространство, которое Джимми никогда не имел права отнимать. Кёрли потягивается на кровати, чуть пьяный и совсем счастливый, с горящими глазами и тем внутренним светом, который не ощущал в себе очень и очень давно. Он переплетает свои пальцы с чужими, просто чтобы касаться кожи, словно уверяясь, что все это происходит на самом деле. Что этот Джимми – настоящий. Что спустя столько лет, препятствий, всего холода и боли они оказались вместе. По-настоящему вместе. Хочется сказать так много, признаться во всех тех чувствах, о которых Джим и так, должно быть, знает, рассказать о всех мыслях, всех кошмарах, словно Кёрли впервые уверен, что его услышат. Но теперь у них есть время, что кажется, если не бесконечным, то очень и очень долгим. Вся жизнь, в которой, Кёрли знает, они будут бок о бок, как сейчас, что бы ни случилось. – Останься. Почти просьба. Словно речь идёт далеко не только об этой ночи. Кёрли поворачивается на бок, неловко возится перед тем, как прижаться к Джиму, перекинув руку через талию, уткнуться в изгиб шеи чуть покрасневшим от вина носом. Теперь не страшно. – Оставайся, Джим. Тихим, сонным выдохом, щекочущим кожу, чем-то на грани сна. Вслух, потому что это важно для них обоих. Кожа под губами теплая, и сквозь неё чувствуется тихое биение сердца. И Кёрли кажется, что его собственное бьется в такт.