О возможностях и ошибках

Кровать непривычно твёрдая. Джимбо вертится на ней, елозит бёдрами, переминаясь. В последние дни он всё чаще ночевал в комнате Кёрли – они засиживались допоздна, обсуждали работу, иногда вспоминали прошлое, те его моменты, что не приносили боль. И уходить куда-то ещё уже не хотелось. Хотелось остаться под тёплым, знакомым боком. И Кёрли это разрешал. Не прогонял, хотя имел на то полное право, не смотрел так, как тогда, в каюте Джима, когда они цеплялись друг за друга, зная, что между ними рушится что-то хрупкое. Тогда они не знали, что это “хрупкое” получится сохранить. Джимми складывает на кровати один из своих свитеров в неаккуратную стопку. Пальцы перехватывают какую-то футболку. Много одежды не надо – эта комната всё ещё оставалась его, просто теперь он будет появляться здесь немного меньше. Предложение переехать (хотя, казалось бы, их разделял лишь коридор) поступило от Кёрли – Джимми бы не решился поднимать эту тему, не желая давить. И это был логичный следующий шаг для них. Шаг за шагом они выстраивали что-то новое. Что-то, что укрепляется в груди Джимми взамен той гнили, что сжирала его долгие годы. Поверх футболок – домашние штаны. Кёрли обещал выделить ему ящик в комоде, и у Джимми до сих пор предательски горят уши от того, как по-домашнему это ощущается. У Джимми никогда не было нормальной семьи, а теперь он съезжается с кем-то. И это иначе, чем делить одну комнату в общежитии, или один корабль, или существовать на одной территории. Это что-то более личное. Кёрли взбивает вторую подушку третий раз за день. Он и второе одеяло взял, если Джим решит спать под отдельными – нашёл в шкафах самое приличное и просушил на солнце и воздухе, по-весеннему свежем и пахнущим талой водой. Зима отступила так быстро, что Кёрли и не заметил: просто в одно утро услышал пение пичуг, пока робкое, но прогнавшее холода и снегопады. С крыши накапывало и сейчас, неровным ритмом по скату окна, весёлым и каким-то домашним. Порой Кёрли так остро ощущал присутствие дома здесь, что ему приходилось останавливаться, чтобы продышаться от нахлынувших чувств. Во многом дом ощущался домом из-за Джимми. Вторая зубная щетка в ванной. Теплый плед на диване в гостиной. Множество баночек на полках кухни, строгого цвета однотонные прихватки, футболка, что осталась после одной их посиделок, и теперь лежала в выделенной специально для Джима полке комода задолго до того, как идея съехаться была озвучена вслух. И множество маленьких стикеров, которыми они общались долгие месяцы перед тем, как научились снова говорить друг с другом вслух. Кёрли вновь обходит комнату, чуть нервничая, словно Джимми может здесь не понравиться. Джимми, который каждую вторую ночь и так оставался здесь и не высказывал никаких претензий. Мужчинас легкой досадливой завистью смотрит на Бублика, заметно подросшего и окрепшего, что спит в пятне солнца из окна. Вот уж кто точно не нервничает. – А если я начну храпеть во сне, а? Вы же оба от меня сбежите. Пёс лениво поднимает голову, пару раз вильнув хвостом, но остаётся глух к паранойе хозяина. Джимми в то же время встаёт с кровати, всё ещё твёрдой, придерживает вещи на руках, а после – выходит за дверь, надавливая на ту плечом. Пройти коридор – всё равно, что в первый раз поднять корабль в воздух. Нервно, страшно, но после становится легче и сердце делает кульбит от восторга. – Я всё собрал, – плечом открывает и другую дверь, неловко замирая на пороге их комнаты, – много места не займу. К двери Кёрли подходит, как только слышит шаги, и тут же втягивает Джима в комнату, смешливо чмокая в нос. Кажется, от весеннего солнышка у того на носу появилась парочка веснушек. – Располагайся, как душе угодно, Джим. Если ещё что-то нужно... Чтобы Джимми мог располагаться, стоит хотя бы его отпустить, но Кёрли греется рядом с ним, как под весенним солнцем греется Бублик. После долгой, изматывающей зимы это тепло кажется обещанием чего-то нового. Глаза Кёрли светятся изнутри, совершенно и абсолютно влюблённые. Чужая близость теперь кажется чем-то нормальным. Такой же она казалась когда-то очень и очень давно, когда они сидели рядом на одной кровати в общежитии, перекинув ноги друг через друга. Тогда они тоже часто засыпали в одной кровати, на утро ругаясь на затёкшие спины. Тогда кровать была меньше. Тогда они были моложе. Джимми аккуратно выпутывается из чужих рук, стараясь держать руки так, чтобы одежда не выпала. Не хватало ещё стирку заправлять, они только недавно починили внезапно сломавшуюся стиралку. Разбираться с этим пришлось самим, потому что вызывать мастера не имело смысла – в этой местности ходили лишь погрузочные корабли да сельскохозяйственные, отправляющие урожай в город. Зачастую тех же строителей или механиков возили те же пилоты, что доставляли кукурузу или инструменты для фермеров. И отправляться за едой тоже приходилось самим на том же погрузочном судне. Кёрли выглядит смущенным, неловким будто, враз растеряв всю свою капитанскую решительность, словно Джим мог передумать из-за недостаточно мягкой подушки. Глупости, конечно. Да и подушку можно было взять из комнаты Джима, но было что-то трепетно-приятное в том, чтобы немного обустроить комнату, что теперь будет общей. Кёрли забирается на кровать с ногами, чтобы не мешать Джимми обустраиваться, подпирает голову рукой, совсем не чувствуя беспокойства от того, как хозяйничает Джимми. Тот кладёт вещи на кровать. На кровать, что теперь тоже будет их общей. – Если ночью буду пинаться, смело сбрасывай меня с кровати, – мужчина тихо фырчит, пытаясь хоть как-то разбавить эту неловкую атмосферу. Она не была давящей, скорее по-глупому подростковой, такой же, когда они в первый раз поцеловались, – или попроси Бублика отгрызть мне ногу. Того всё ещё не пускали спать на кровать, но вот остаться на ночь в комнате уже позволяли. Пёс заинтересованно прядает ушами, слыша свое имя, но так и остаётся лежать. А Джимбо открывает ящик, который теперь его, и возвращается к вещам, складывая те по очереди в комод. Взгляд скользит по чужим плечам, по шее, отмечая едва заметную родинку, по волосам, заметно отросшим за эти месяцы. Кёрли любуется Джимми, как любовался весной. Потому что расцветают они одинаково. – Мы уже спали вместе, – Кёрли коротко жмурится, понимая двусмысленность фразы, смеется, – в одной кровати, всмысле. Так что ничего, к твоему сопению я привык. Еще тогда, во время учёбы. Спать вместе было как-то сразу удобно – они складывались, как два кусочка пазла. Кёрли закидывал ногу на талию Джимми и утыкался куда-то в грудь, облепляя собой и грея, словно самая настоящая печка. – Напоминает первый день в общаге, да? Греют и воспоминания, и Кёрли широко улыбается, до морщинок, разбегающихся от уголков глаз: – Что-то припоминаю. Ты показался мне придурком, но я всё равно захотел стать твоим другом. Тогда жизнь только начиналась, простиралась впереди бесконечным множеством возможностей, но уже тогда Кёрли иррационально чувствовал, что с Джимми им по пути. И не ошибся, пускай избранный ими путь был не из легких. – Ты казался мне маменькиным сынком, – возвращает беззлобную колкость в ответ Джимми, – тем самым, за которого родители закрывают сессию. А потом оказалось, что Кёрли хороший. Куда лучше его самого, и за таким парнем можно хоть в гору. И почему-то именно этот хороший парень решил, что Джимми станет для него хорошей компанией. Только сейчас Джимбо мог бы с натяжкой быть “неплохим”, и то, после месяцев терапии работой и таблетками. И иногда им всё же приходилось общаться с психологом, который наблюдал за “динамикой” лечения. Тот говорил, что они идут на поправку. И, кажется, это было правдой. – Я перетащу сюда ещё кружку. Ночью мучает сушняк, – а ещё кошмары, но рядом с чужим теплом и они постепенно исчезали, стирались, как и воспоминания о Тулпаре. Теперь их маленький “Арион” был куда роднее. В комнате Кёрли светло – голубые обои, мягкие лучики света из окна. Весна становилась всё ближе, и из форточки начинало тянуть свежей травой, что пробивалась сквозь снег. – Я видел на местной барахолке стеклянные графины. Можно поставить вместе с кружкой. Солнечный свет особо красиво падает на Джима, и Кёрли бы очень хотел увидеть, как в этом свете непроницаемо-черные глаза загораются теплым цветом крепкого чая. Боже, он даже в мыслях звучит как влюбленный идиот. И с легким сердцем списывает это на весну и особый воздух, отдаюший прелой листвой. Кёрли не терпится вновь заключить Джима в объятия. Джимбо закрывает ящик комода. Того, что теперь тоже общий. Как и этот дом. Возможно, если всё и дальше будет хорошо, они смогут выкупить его, и остаться здесь. Но задумываться о будущем пока рано. Сейчас у них есть настоящее. И в настоящем Джимми наклоняется, треплет Бублика по макушке, довольный тем, что теперь всё куда проще. Без мыслей о том, что Кёрли исчезнет, что за дверьми Тулпара их больше ничего не объединяет, и что там, на улицах города, они остаются друзьями, что с каждым днём ближе к незнакомцам, что знали друг друга лучше, чем кто-либо. – Графин звучит хорошо. Главное, чтобы никто из нас ночью его не навернул, – потому что он был уверен, что кто-то да навернёт. Пальцы подхватывают мячик, лежащий на комоде, а после кидают за дверь, и Бублик моментально уносится следом, перебирая лапами, – иногда родителям и ребёнку стоит отдохнуть порознь. Джимбо весело фырчит, не представляя в какой момент всё свернуло сюда. Возможно, ещё в тот, когда там, в кафе, он согласился на приём психолога. А может, ещё раньше, когда пожал чужую ладонь. Дверь в спальню закрывается с тихим скрипом. Кёрли шутливо цыкает языком, пытаясь выглядеть оскорбленным, но согнать улыбку с лица так и не получается, и от неё начинают побаливать щеки. А после тихо смеётся, видя, как ловко и без плаксивых собачьих скандалов Джим выпроваживает Бублика. На душе совсем легко, как бывало только в детстве, и ничего больше не болит. Кёрли просто рад, что они позволяют прошлому быть, но не отравлять настоящее, пускай это и стоило многих трудов для них обоих. А после Джимми забирается на кровать следом, и та мягкая. Спать на такой будет одно удовольствие. Взгляд задерживается на чужой улыбке, и Джимбо не удерживается, кладёт руку поверх чужого загривка, тянет Кёрли чуть ближе, накрывая чужие губы своими. Между ними были сотни поцелуев. Но теперь каждый – как первый. И этот кажется сладким. Кёрли подается вперёд, прикрывая глаза, увлекается лаской, даря медленные, вдумчивые касания. Им совсем некуда торопиться. Наклониться, чтобы быть ближе, скользнуть ладонями по талии, притягивая к себе. Солнце пригревает спину, но Кёрли кажется, что настоящее солнце – в его руках. Большие пальцы рассеянно выводят круги поверх футболки, чувствуя тепло кожи, и сейчас это ощущается чем-то куда более интимным, чем всё, что они разделяли раньше. Быть вдвоём в по-настоящему их комнате. Быть друг с другом без замалчивания и недоговорок, быть уверенными друг в друге после лет отчуждения, когда связь между ними трещала по швам. Кёрли опрокидывается назад, на мягко пружинящий матрас, утягивая Джимми за собой. Они часто валялись в кровати вместе, обмениваясь ленивыми поцелуями, подрастеряв юношеский пыл, уставшие и сонные после смены, успокаивались в объятиях друг друга и ощущении близости. После того ночного события на кухне они особо и не заходили дальше этого. Кёрли не был уверен, что Джим вообще горит желанием, но и начать разговор было будто бы неловко. Происходящее между ними трепетно, так же, как только-только распускающиеся бутоны цветов, что прорастали около лестницы снаружи дома. Джимми не думал, что когда-либо снова получит разрешение целовать Кёрли. Но вот они здесь, совсем рядом. Настолько, что он чувствует чужое дыхание и сердцебиение. И это куда приятнее, чем ощущать под пальцами чужой страх. Куда приятнее, чем ощущение собственной власти. Кёрли прихватывает нижнюю губу Джимми зубами, совсем немного, и приоткрывает чуть поплывший, рассеянный взгляд. Отстраняется, давая себе вдохнуть чуть глубже. – Всё хорошо? Как ты? Пальцы задерживаются на чужой щеке, и губу чуть саднит от лёгкого укуса. Джимми чувствует, как горят кончики ушей, и даже отросшие за время работы на ранчо волосы не помогают этого скрыть. А ещё не помогает Кёрли, который спрашивает. Кёрли, который всегда волновался за других больше, чем за самого себя. И Джимми смущенно жмурится, до тонких морщинок. Заправляет прядь таких же отросших, как и у него, но кудрявых, волос за ухо. – Я в порядке. Он – точно. Пальцы оглаживают чужую шею, спускаются ниже, и дыхание сбивается от того как выглядит Кёрли под ним. Живот подводит от того как ещё тот может выглядеть в таком положении. Кёрли смотрит в чужие глаза, не отрываясь, и сердце, кажется, и вовсе замирает. Их дыхания смешиваются, как и тепло их тел, и это почти сакрально сейчас. – Ты… – во рту пересыхает, и проталкивать слова наружу Джимбо всегда не умел. Теперь приходилось учиться, – хотел бы чего-то большего? Ладонь замирает на чужом боку, и большой палец подныривает под футболку, но там и остается, не продвигаясь дальше. Потому что Кёрли имел полное право сказать “нет”. Потому что в их системе двойных звёзд важна была каждая. Кёрли закусывает губу, чувствуя невесомые касания. Те ощущаются невозможно ярко и остро, но всё равно как-то по-особому приятно. Особенно, когда понимаешь, что одинаково хорошо обоим. Кёрли поглаживает Джимми по спине, когда тот начинает говорить, смотрит внимательно и ободряюще – они только начали учиться разговаривать друг с другом. А после у него краснеет, кажется, даже шея. Как у девственника, боже мой. Кёрли хотел бы. Настолько, что теперь видел руки Джимми во снах совсем не в контексте кошмаров, что не могло не смущать отвыкшего от такого Кёрли. Он понимает, что пауза затягивается, и неловко смеется, уткнувшись в ладонь Джима. – Я... Да. Определённо хотел бы. Одно плавное движение, чтобы уложить Джимми рядом с собой, переплетаясь ногами, и коротко чмокнуть в шею. – Хочешь это обсудить?

***

"Арион" с гудением останавливается на посадочной площадке, и Кёрли щелкает тумблерами, выключая системы их маленького судна. На улицах маленького городка, самого близкого к "Грин Хиллс", слякотно и тепло, куда теплее, чем у них дома, и помимо продуктов они нацелились купить и пару резиновых сапог – болеть не хотелось до ужаса. А еще надо заглянуть в аптеку, и не только за теми рецептурными лекарствами. Обсуждение близости было забавным и смущающим, потому что они никогда не готовились к такому заранее. Юность не терпела ожидания в страсти и позволяла особо не задумываться о самом процессе. Теперь же хотелось сделать всё правильно. Для этого пришлось выбраться в места, где ловила сеть, чтобы поискать информацию в интернете. Потому что, оказывается, ни он, ни Джимми понятия не имели, как готовятся к однополому сексу – дальше ласк руками и, в редких случаях, ртом у них никогда ничего не заходило. И та штука с бёдрами один раз. Кёрли всё ещё порой зависал у раковины, вспоминая, когда приходил на кухню попить воды. Итак, им точно нужна была смазка, потому что слюна и другие подручные средства были очень и очень плохой идеей. Кёрли обходит лужу, стараясь не промочить ботинки, и тянет ладонь к Джимми, помогая обойти грязь. И чтобы подержаться за руки, как влюбленные дошколята, конечно. – Список покупок у тебя, да? Аптека была первой в их маршруте – они всегда начинали с неё. Так что милой женщине на кассе придётся почти напрямую сказать "мы в ближайшее время собираемся переспать" и надеяться, что у той нет консервативных взглядов на жизнь, родом из позапрошлого века. Та обещала поделиться с Джимми семейным рецептом оладий с тыквой, когда тот упомянул готовку, но если это был своеобразный способ подкатить, не видать Кёрли оранжевых оладушек на завтрак. На улице по-весеннему тепло, и также тепло, почему-то, на душе. Хотя, на самом деле, Джимми знал почему. Потому что солнце приятно грело, потому что рядом был Кёрли и потому что чужая ладонь лежит в его. Всё то, что делало людей по-глупому влюблёнными. Джимбо переплетает пальцы с чужими, не задумываясь, греется о большую ладонь, и лезет второй рукой в карман куртки, кивая на чужой вопрос. – Да, но стоило, наверное, взять с собой ручку из корабля, на случай, если что-то вспомним в процессе, – потому что они точно забыли что-то важное, а потом вспомнят об этом в тот момент, когда будут дома, – ….аптека первая в списке. Это всё ещё смущает, и всё ещё неловко, но это же – новый шаг навстречу друг другу, Попытка понять друг друга и общие желания. Из-за низких, приземистых зданий, редко выше второго этажа, светло-голубое небо кажется полупрозрачным куполом, что опрокинулся на Землю – горизонт виден почти со всех сторон. К этому привыкаешь, живя на фермах, но с "городом" такое не вяжется. В родном мегаполисе высотки из бетона и железа обступают тебя, как непроходимый лабиринт, и Кёрли до сих пор не понимает, почему он не чувствовал, как задыхается в той тесноте. Он рассеянно хлопает себя по карманам свободной рукой в надежде, что названная ручка всё же где-то припрятана, но потеплевшие щеки выдают с потрохами его попытку скрыть поутихшее было смущение. Он последний раз так много краснел еще в Академии, кажется, или даже в школе. Снова чувствовать этот волнующий трепет в груди кажется почти забавным, а ещё почему-то делает экс-капитана Тулпара по-глупому счастливым. Вспоминается, что по-настоящему крепких и глубоких взаимоотношений, из-за которых приходилось бы так стараться и волноваться, у него и не было. Так, пара уходящих вникуда попыток встречаться с однокурсницами. И Джимми, с которым было "всё сложно" на протяжении _ лет. Так что, можно сказать, что это и правда первые для Кёрли отношения. И это волнительно, как первый полёт в открытый космос. Не то что бы они называли друг друга парой, но и "родственные души" было хорошо. Было хоть чем-то. Это давало уверенность в будущем, в том, что друг для друга они были и останутся единственными. Рука Джимми находит также аккуратно сложенные вдвое рецепты на препараты, на обратной стороне которых фармацевт обычно дописывал сколько раз можно прийти ещё. В первый раз идти в аптеку было не то, что неловко – страшно. Джимми в своей жизни разве что таблетки от горла рассасывал, а здесь такое. Потом стало легче. Потом о приёме напоминали маленькие стикеры на холодильнике. Они сворачивают на небольшую улочку с такими же небольшими магазинами. Разительное отличие от города, в котором они оба провели большую часть своей жизни. Там жизнь всегда гудела, лилась рекой, здесь же на улочках едва ли было так людно. И это тоже было своеобразной терапией. Аптека тоже небольшая, всего один зал да пару шкафов. Джимми неловко улыбается женщине на кассе, которая моментально их узнает – сложно не узнать тех, кто ходит к тебе уже два сезона. А теперь и третий. В аптеке знакомо пахнет больничной стерильностью и мятным ополаскивателем для рта, а ровные стеллажи пестрят разноцветными коробочками и бутыльками: ничего экзотического, только необходимое для небольшого местного населения и близлежащих фермерских угодий. Кёрли мужественно держится рядом с Джимми, хотя ему определённо хочется позорно сбежать за стеллаж с зубными пастами, поджав хвост, как Бублик, когда его ругают за изгрызанную обувь. В сторону полок с нужными бутыльками он то и дело стреляет взглядом, пытаясь выцепить названия, пока не сдается и не берёт быка за рога. Или пытается это сделать. Если что, найдут другую аптеку, чтобы больше никогда не возвращаться в эту. – Добрый день, – Джимбо машет свободной рукой, так и не отпустив руку Кёрли, с теплом которого расставаться не хотелось. Взгляд скользит по шкафам и мужчина чувствует, как у него нагреваются кончики ушей от понимания, что он ищет. Спросить было легче. Или не легче. – Вы как обычно? – фармацевт улыбается, ожидая, когда к ней подойдут поближе – рецепт, всё же, требовалось показать. Кёрли подходит к прилавку, на буксире утягивая Джимми за собой, и мягко улыбается девушке в ответ. – Добрый день, да, и ещё кое-что по мелочи, – Кёрли вытаскивает из кармана сложенный вдвое список, пробегаясь по нему глазами, хотя и так прекрасно знает, что там написано, – жаропонижающее и пластыри... Взгляд светлых глаз смотрит на Джима умоляюще. Сразу становится понятно, от кого Бублик перенял свой щенячий взгляд, с которым обычно клянчит вкусности со стола. Со стороны это точно выглядит комично – двое взрослых мужчин, ведущих себя как подростки, впервые решившие купить презервативы. Что, в целом, недалеко от правды. Кёрли ловко перекладывает на Джимми ответственность, и это почти смешно – раньше ведь было наоборот. Но теперь всё чуть иначе. Теперь Джимбо не бежал от последствий, как не бежал и от ответственности. Он закатывает глаза, скорее по привычке, чем реально злясь, и улыбается милой девушке, словно извиняясь за нерасторопность. – И смазку, пожалуйста, – пальцы тянутся в карман, вытаскивают аккуратно сложенные рецепты, кладя их на столик, – с запахом яблок. Кончики ушей снова загораются, но Джимми старается держать себя в руках. Ей-богу, как подростки. Возможно, будь это кто-то другой, было бы проще. Возможно, не пройди они столько вместе, не было бы такого сильного смущения и желание сделать всё правильно. Кёрли разглядывает ряды сиропов от кашля, слушая разговор, и вместо неловкости в груди разливается совсем тёплое чувство, словно вместе с ними в маленькое помещение аптеки закатилось весеннее солнце. Они и правда вместе здесь, совсем рядом, и делят даже совсем глупые трудности на двоих. Мужчина беззвучно смеется, прикрывая лицо рукой, когда слышит, какой "аромат" выбрал Джим. Яблоки так яблоки. Будет почти как яблочный джем, боже. Они точно будут смеяться в процессе, потому что действовать на голой страсти уже не получится – они оба успели подостыть к таким юношеским подвигам. Девушка на кассе чуть удивлённо моргает, но не выглядит сильно смущенной. Кажется, рецепт тыквенных оладушков всё же был чисто жестом доброты, а не желанием познакомиться поближе с одним из постоянных клиентов. – О…так вы встречаетесь? А еще приятно, что их не осуждают, хотя нравы в провинциях были куда более консервативными и по сей день. Кёрли открывает рот, чтобы отшутиться от вопроса – словно боится, что после него повиснет тишина, слишком неуютная для того, чтобы не думать о ней в последствии. Они и правда еще не поднимали тему с "официальным статусом" пока что. Если бы у Кёрли спросили, кто для него Джим, он бы сказал какую-то романтичную чушь. Единственный, ради кого Кёрли на самом деле готов стараться до последнего. Джимми пару секунд моргает, слыша вопрос. “Встречаетесь?” Они не обсуждали это, не говорили об этом ярлыке вслух. Им хватало “родственных душ”, но, кажется, стоило заменить этот ярлык новым. Тогда, в доках, Джимми не смог произнести вслух, что тот поцелуй был для него чем-то большим. Тогда Кёрли смотрел также – доверчиво, мягко. Тогда Джимми сам невольно столкнул их в бездну. – Да, встречаемся. Коротко, но это куда громче любых слов, что были до. Куда громче, чем “Я люблю”, которое Джимми всего один раз вывел, не задумываясь, на одном из стикеров, что висели на холодильнике. Наверно, изумленный взгляд Кёрли выглядит неприлично, и он быстро берет себя в руки, но голос Джима всё еще звучит в голове. "Встречаемся". Что-то, чего он ждал, по ощущениям, почти всю жизнь. Девушка понимающе жмурится, коротко кивает, и исчезает за прилавком, чтобы принести всё нужное. Джимбо неловко трёт шею. Кёрли оставляет короткий и теплый поцелуй на чужой щеке, не зная, как уместить в пару слов все те чувства, что теперь распирают грудную клетку. Словно все кусочки пазла, наконец, встали на свои места. Словно все теперь правильно. – Оладушкам быть? – Шепотом на самое ухо. Чужой поцелуй согревает кожу, и Джимми понимает, что этот поступок один из немногих правильных в его жизни. Что Кёрли рад. И это согревает его куда сильнее глинтвейна или одеяла. – Точно быть, – отвечает тоже шёпотом, словно боясь нарушить момент. Словно таких моментов теперь у них не будет ещё сотни, а может и тысячи. Девушка возвращается через пару минут со всем необходимым, и они быстро проверяют, всё ли по списку куплено – возвращаться лишний раз не хотелось, да и тратить топливо тоже. За этим “Пони” всё ещё следили чутко, и плакат с Полле ярко выделялся внутри серого кузова “Ариона”. “Помните, короткий путь – самый верный. Кредиты за перерасход топлива будут вычтены из зарплаты сотрудников.” У них с Кёрли не вышло короткого пути. Но его итог тоже был верным. По крайней мере, Джимми в это верил.

***

Домой они возвращаются к вечеру. Уставшие, зато с полным кузовом еды на ближайшую неделю, кормом для Бублика и остальной мелочёвкой. Даже захватили с собой тыкву для рецепта тех самых оладушков, которым с ними поделилась девушка из аптеки. Всё это напоминало что-то семейное. Хотя Джимбо мало что знал о нормальной семейной жизни. Еда быстро отправляется в холодильник, корм – в один из нижних ящиков на кухне. С тыквой приходится повозиться: они просто не знают, куда её деть. Та не должна была испортиться от недолгого лежания в тепле, но напортачить всё равно не хотелось. С утра придётся ещё и разделкой заняться… Все эти мысли текут так легко, не цепляясь ни за что, что на секунду Джимми ловит себя на том, что делает всё на автопилоте. И этот автопилот ему нравится куда больше прошлого – когда его тянуло в бар сразу после прибытия на Землю. В доме тепло, и чувствуется та обжитость, без которой место никогда не назвать домом. Это чувствуется в расположении вещей, в запахах, в звуках и в том, как после насыщенного дня разум успокаивается здесь, как в тихой гавани посреди шторма. Кёрли привычно помогает разобрать покупки – перетаскивает пакеты из кузова их кораблика, оставляя те, что с едой, на кухне – там Джимми был в своей стихии и раскладывал всё так, чтобы было удобнее готовить. Кёрли задумывается над тем, чтобы прикупить побольше тыкв на следующий Хеллоуин, и замирает. Они еще не говорили о том, что будут делать по истечению этого года здесь. Кёрли всё ещё боялся сказать, что он хотел бы остаться, словно произнесенное вслух могло бы что-то разрушить. Но теперь между ними не было пропасти, и Кёрли знал, что в будущем, всегда туманном для любого человека, они будут идти рука об руку. И уже не важно, куда. Главное, что вместе. – Выгуляешь Бублика? – Джимми обращается к Кёрли, пока пальцы натыкаются на тот самый проклятый бутылёк, из-за которого они краснели в аптеке. Его стоило, наверное, отнести в спальню, спрятать среди одежды, – а после займёмся… делами. Кёрли мимолетно целует Джимми в плечо, проходя мимо, и подзывает Бублика. Неловкость и предвкушение мешаются под кожей, и самому Кёрли и правда стоило бы проветриться, чтобы не перемудрить, когда... Когда в спальне будет пахнуть яблоками. Всё это по-подростковому глупо. Но в том и была вся прелесть, словно они сделали круг, вернулись в те времена, когда всё было хорошо. Но теперь не будет никаких ошибок. Только возможности. – Тогда отгоню Арион до ангара, а обратно прогуляемся пешком. Пёс, чуть нескладный подросток, с большими лапами и смешными ушами, вертится под ногами, явно поняв смысл слова "гулять". Кёрли накидывает куртку, выходя в сияющий розовым закатом вечер, кричит от двери: – Мы быстро, Джим, не скучай! Судно идёт совсем низко над землей – выше и не надо, до "стоянки" их корабля не больше пятнадцати минут пешком. Бублик устраивается на сидении Джима, видимо, почувствовав запах любимого хозяина, и с интересом смотрит на разлитое по полям вечернее небо, запертое в подмерзающих лужах, и на то и дело вспархивающих с кустов птиц, потревоженных шумом двигателя. Кёрли щурится на солнце, и на душе хорошо так, будто плохо никогда и не было. Возвращаются они и правда довольно быстро, и мужчина с уважением смотрит на новые резиновые сапоги – не придется сушить ноги после прогулки по грязи. – Мы дома, Джимбо, – кричит в коридор, – я в душ и к тебе. Кёрли обтирает запачкавшиеся лапы псу и только потом отпускает того греться у камина, а после заворачивает в ванну. От волнения руки чуть подрагивают и не перестают вплоть до момента, когда Кёрли открывает дверь в их спальню. – Новый гель для душа неплох. Я пахну ёлкой. Джимми сидит на кровати, уже распаренный после душа, с подсохшими волосами, кончики которых чуть спутались: расчёску мужчина до сих пор едва ли признавал и даже спать ложится с мокрой головой, из-за чего с утра подушка была чуть влажной. Сидит чуть скованно, но скорее не из-за дискомфорта, а от смущения, непривычного и чуть удушливого. Они обсудили всё, в том числе кто будет ведущим, а кто ведомым. И пришли к тому, что Кёрли будет спокойнее, если ситуация будет в его руках. Целиком и полностью. Джимми не то, чтобы это беспокоило, просто смущала одна только мысль о том, чтобы быть настолько открытым перед кем-то. Но Кёрли не был кем-то. Кёрли был его зависимостью ещё с первого дня. Джимми поднимает взгляд от бутылька, что вертит в руках, пытаясь вычитать срок годности и условия хранения. Улыбка выходит чуть кривой, но зато честной до каждой полуграни – Джимми волнуется. И, наверное, впервые он волновался из-за близости с кем-то. Волновался, потому что хотел, чтобы всё прошло хорошо. – Мы оба. Потому что гель у них один на двоих. И теперь ещё много чего ещё. Будущее, например. И смущение. Джимми откладывает бутылёк на кровать, поднимается с неё, подходя к Кёрли, и кладёт руку на загривок, мягко оглаживая кожу большим пальцем. – Раньше с этим было проще, да? Смеётся тихо, вспоминая, как мало им было надо, чтобы разгореться. И тогда же они сгорели, как сгорают звёзды со временем. Кёрли прослеживает взглядом откатившуюся по простыни светло-зеленую матовую бутылочку так, как следят за бомбой, что вот-вот сдетонирует, но внимание быстро переключается на Джимми. Тот легко оказывается на его орбите, заполняет собой все мысли, и Кёрли больше не думает ни о чём, кроме тёмных глаз и изгиба чужих век, и о том как красиво тёмные влажные пряди складываются лёгкими, спутавшимися волнами. Ладони сами поднимаются выше, кончики пальцев едва-едва задевают чуть влажную кожу, пока не оказываются поверх лопаток, мягко продавливая кожу возле позвонков. Сейчас чувство внутри горит мягко, медленно, и Джимми также медленно накрывает чужие губы своими, делая шаг назад, к кровати, и утягивая Кёрли за собой. Они уже видели друг друга без одежды. Ничего такого в этом нет. Но есть что-то другое. Что-то, что называется любовью. А после Кёрли прикрывает глаза, отдаваясь ощущениям и тягучему, как карамель, поцелую. Чужие губы чуть прохладные и плотные, такие, какими он всегда их помнил. И Кёрли следует за ними, как за путеводной звездой, шагает следом, только бы не разорвать касание, и это похоже на танец, где ведут оба. Приходится открыть глаза, чтобы осторожно опрокинуться на кровать вслед за Джимми, придерживая того за талию и стараясь постоянно касаться, руками или губами, будто разорвать контакт сейчас подобно смерти. Полотенце сползает с бёдер, и Кёрли откладывает его на спинку кровати, не смущаясь наготы, но смущаясь той открытости, что есть между ними. Пауза не кажется неловкой – она наполнена вдохами и выдохами, и руками, что рассеянно гладят и касаются, словно пытаясь запомнить каждую шероховатость и изгиб. – Ты такой красивый. На выдохе и совершенно искренне. Второй поцелуй становится инициативой Кёрли, и он куда менее невинный, пускай и осторожный – язык мягко оглаживает нижнюю губу самым кончиком, поддразнивает, словно Кёрли пытается понять границы того, что теперь для них дозволено и правильно. Словно теперь им нужно изучать друг друга заново. И теперь для этого у них есть всё время мира. Поцелуй плавно стекает к изгибу шеи, и с таким трепетом люди обычно касаются икон. Джимми краснеет от чужих слов, совсем по-подростковому. Так же, как тогда, в прошлом, когда Кёрли нёс всякую романтическую чушь. Но теперь на эту чушь не хотелось закатывать глаза, к этой чуши хотелось присоединиться. Пальцы зарываются в чужие волосы, чуть оттягивают, но не чтобы оттащить Кёрли от себя, а чтобы чуть распалить. Приходилось вспоминать прошлое, все те места, что Джимбо смог найти тогда и искал заново сейчас. Губы на шее заставляют тихо застонать, совсем неслышно. Кёрли жмурится, потому что натянутые волосы посылают острые искры по позвоночнику – он и забыл, каково это: ощущать кого-то так невозможно близко. И он тянется снова, прижимая губы к ключице, собирая каждую маленькую родинку, расположение которых раньше он помнил наизусть, как карту звёздного неба. И теперь он готов выучить каждую из них заново, день за днем, сколько бы им не было отмерено. – Мне казалось, что это ты у нас был мечтой журналов. Джимми не может без язвительных комментариев, но сейчас те звучат мягче, хотя бы из-за того, что собственный голос хрипнет. Пальцы перетекают на чужие лопатки, чуть царапают, оставляя на коже бледные следы, и их недостаточно, чтобы пометить. Меток на Кёрли было и так достаточно, и за каждую из них Джимми до сих пор был ответственен. – А ты был моей мечтой, – Кёрли шепчет почти, даже не думая обижаться на легкую колкость. Эти колючки почти всегда были совсем мягкими для Кёрли, словно Джим усилием воли прятал их, – я очень часто тебя представлял. Не поясняя. Пускай Джим сам додумает, как именно. Тот мягко касается чужого плеча, чуть отталкивает от себя, но лишь для того, чтобы спустить собственные руки ниже, выпутываясь из белья. Не одному же Кёрли смущаться. Кожа к коже, губы к губам, сердце к сердцу. Так, как не было очень давно, кажется, целую вечность. Джимми мягко проминает все мышцы, ведёт по бокам к бёдрам, чувствуя тёплую и мягкую кожу подушечками пальцев. И понимание, что теперь можно, заводит до звёзд перед глазами. Простая близость, которая была между ними и раньше. Но никогда не была такой. Кёрли послушно приподнимается, откидываясь назад, и не может не смотреть. Скользить взглядом по знакомому телу, по линиям, выступам косточек, мелким шрамам, словно вплавляя в память каждую деталь. Словно в Джиме нет ничего, что могло бы быть неважным. И Кёрли касается в ответ, трепетно и мягко, и подставляется под чужие ладони сам, медленно и тихо плавясь от ощущения близости, глубокого и чувственного. Джимбо чуть разводит бёдра, в почти приглашающем жесте. Он не знает, как будет ощущаться происходящее, но всё ещё не против попробовать. Потому что это Кёрли. Губы спускаются ниже, накрывают сосок, и Кёрли жмурится, стараясь не рассыпаться от непривычного, сжимающего горла смущения. А после приподнимается, садясь между разведенных ног Джимми, и, склонившись, мажет губами по острой коленке: – Если будет неприятно, обязательно говори, – Кёрли не отрывает взгляда прозрачных светлых глаз о Джима, – это не наказание или попытка отыграться. Нам обоим должно быть хорошо. Кёрли слишком хорошо знает, куда могут свернуть мысли Джимми. Он укладывает чужую длинную ногу на своё бедро, чтобы открыть Джима для себя, и тянется к почти скатившемуся с кровати бутыльку, греет тот в ладонях. И правда пахнет яблоками. И будто бы немного корицей. Кёрли оставляет короткие, мягкие поцелуи везде, куда только дотягивается, когда рука с поблескивающими от геля пальцами ныряет между чужих ног. Смущение отходит на второй план, уступая место мягкой внимательности – Кёрли точно не хочет навредить. – Я буду медленным, всё хорошо... Вот так. Как ты, любимый? Ладонь гладит живот Джима, сползает на бока, и Кёрли оставляет маленький поцелуй на внутренней стороне бедра. Ему до сих пор не верится, что они правда решились, и от одной мысли тело бросает в жар. Как и от вида лежащего перед ним Джима – открытого, нежного и невозможно, просто невозможно красивого. Кёрли нежен, и это не то, чего заслуживал Джимми после того, что он натворил. Он гнётся в спине, цепляется пальцами за простыни, стараясь дышать на счёт, расслабиться, довериться чужим рукам, и спустя годы пилотирования бок о бок, Джимбо может сделать это впервые без оглядки на зависть, на чувство, что Кёрли он не нужен, и что стоит оказаться в его тени лишь на пару мгновений дольше, и Джимми останется один. Сейчас он не один. Сейчас Кёрли смотрит на него, как на ярчайшую из звёзд, и Джимми тихо мычит от непривычного чувства заполненности. Не неприятно, но непривычно. Забавно, что многое впервые они попробовали вместе. Бёдра чуть холодит, и мужчина втягивает воздух, наполненный запахом яблок. Некстати вспоминается, что совсем недавно они готовили яблочный пирог вместе. Тихий смех вырывается из горла. А уши краснеют от “любимого”. Кажется, Кёрли впервые называет его так. – Всё в порядке, я не хрустальный, не сломаешь, – он сам разводит бёдра, старается не зажиматься, понимая, что в этой ситуации – это последнее, что им нужно, – не беспокойся, я скажу, если что-то будет не так. Потому что теперь им важно разговаривать, потому что слова, оказывается, важны, как и ярлыки. Новый ярлык всё ещё непривычен, но больше не пугает так, как раньше. Кёрли выдавливает ещё немного геля, чтобы продолжить, когда чувствует чуть большее сопротивление мышц, и случайно оставляет скользкие разводы на чужих бедрах. Они точно разведут здесь грязь в... процессе. – Дыши. Почти всё, обещаю. – Мне кажется… достаточно. Даже если нет, то Джимми сможет потерпеть, лёгкая боль всегда была лишь дополнительным стимулом. Волосы липнут к вискам, дыхание сбивается и взгляд опускается на Кёрли, неизменно мягкого и нежного, как бы Джимми себя не вёл. Он не знает чем заслужил такого человека. Но теперь старается соответствовать. Все происходит так, как и должно между ними происходить: медленно и плавно, без спешки и бешеного желания урвать как можно больше и быстрее. Здесь и сейчас нельзя торопиться. Сейчас важно прочувствовать, понять друг друга с самой уязвимой стороны. Кёрли встряхивает головой, откидывая от глаз отросшие кудряшки, прижимается губами к чужому колену, реагируя на каждый звук и каждое движение. Замедляется, когда Джимми жмурится, добавляет больше геля, и возится с таким терпением, будто готов провести так весь вечер, пока Джимми не почувствует себя достаточно уверенным и готовым. В спальне и правда сладковато-пряно пахнет яблоками, и, кажется теперь этот запах будет для Кёрли любимым. Кёрли тихо смеется следом, эхом чужой неловкости: он и сам краснеет ушами, стоит опустить взгляд туда, где мягко двигается ладонь. – Я не уверен, но если ты думаешь... Кёрли дрожаще, тихо выдыхает, жмурится, отстраняя руку. Одна мысль о том, насколько близко они будут, посылает толпу мурашек по коже, и Кёрли никогда не думал, что близость с кем-то может быть настолько волнующей. Но это же его Джимми. Всё, что с ним связано – важно. – Иди сюда. Хочется ближе, хочется так, чтобы слышать дыхание совсем рядом. Джимми отцепляет пальцы от простыней, гнётся, чтобы приподняться и уцепиться за плечо Кёрли, притягивая к себе ближе. Кёрли подтягивается вперёд, нависая, мажет поцелуем по колючему подбородку, по виску, чуть соленому от капелек пота. Он и сам, кажется, взмок от смеси возбуждения и волнения, как будто после марафона. Приходится неловко повозиться, чтобы разобраться в, почему-то, спутавшихся ногах, и Кёрли фырчит куда-то в изгиб чужой шеи, зарываясь носом в длинные прядки, снова тянется за бутыльком, не желая причинить дискомфорт. А после движется вперед, чуть наваливаясь, придерживая Джима за бедро, открывая для себя. Медленно, давая им обоим привыкнуть, подстроиться под новые ощущения. – Говори, если больно, – чуть невнятно, потому что Кёрли прижимается губами к пульсирующей на шее венке, – ты так... хорош для меня, Джим. Господи, идеален просто. Кёрли несет невнятную влюбленную чушь, пока медленно тянет Джимми на себя, пока не почувствует соприкосновения бёдер. Он уже готов скулить, как их щенок, прекрасно понимая, что надолго его не хватит: слишком долгое ожидание и волнение и слишком яркие ощущения, среди которых так и не объявилось чувство опасности или тревога, словно их и не было, и это более, чем хороший знак. И дело далеко не только в эффективности тех таблеток, что Кёрли пьёт. Джимми чуть морщится, но не от боли, а с непривычки. Ладони ложатся на плечи, мягко продавливают, и он тихо смеётся, слыша все те слова, которыми осыпает его Кёрли. Когда-то он таких не заслуживал, он не уверен, что заслуживает и сейчас, но теперь хотя бы может ответить на них. – Всё в порядке, не беспокойся, – губы мажут по виску, пальцы стекают к загривку, чтобы зарыться в кудряшки, и они, кажется, давно не были так близко. А так – вообще никогда. Джимми на пробу ведёт бёдрами, мчит прямо в ухо Кёрли, – чёрт. Голос чуть хрипнет, и он, кажется, слышит, как в ушах стучит кровь. Это не то же самое, как они обжимались в Академии, и не те горчащие болью поцелуи на “Тулпаре”, это нечто другое. И это другое нравится Джимми до одури. Так, что он сам тянется за поцелуем, прикусывает губу, чуть оттягивая. Всё это до безобразия медленно, неторопливо, но так и должно быть, ведь страсть, которой они горели в учебные годы, улеглась, осталась звёздной крошкой где-то под рёбрами, а на смену ей пришла тихая и спокойная любовь. Джимми проскальзывает по простыням, сам задаёт темп, чтобы Кёрли не волновался, что он делает что-то не так, и постепенно напряжение уходит вовсе, заменяясь удовольствием. – Я не могу не беспокоится, – Кёрли говорит тише, пряча лицо в изгибе чужой шеи, – ты же мой Джимми. Он чуть подрагивает, слишком погруженный в ощущения – правильные и абсолютно крышесносные. Джимми под ним, он мягок, он открыт так, как, Кёрли уверен, никогда и не перед кем. И каждое осторожное движение, каждый выдох, похожий на стон, становятся и молитвой, и наградой, и откровением. Это не просто близость, это куда большее. О таком в сериалах, которые они порой смотрели на старом телевизоре в общаге, говорят "заниматься любовью". Кёрли не мешает Джимми проявлять инициативу, только упирается локтями по обе стороны его головы, чтобы не придавливать всем весом. А после начинает мягко двигаться в ответ, попадая в чужой ритм, и движения становятся совсем короткими, почти незаметными, но от них начинает сладко подводить живот, как и от поцелуя – такого же тягучего, как и всё происходящее между ними сейчас. Джимми гнётся в спине, почти до хруста, прикрывает глаза, продавливая пальцами чужие лопатки. От подушечек не останется следов, лишь небольшие синячки, которые пройдут через пару часов. Надолго не хватает и самого Джимми. Тело сводит судорогой, такой, что мелкая дрожь проходит по всему телу. Пальцы вжимаются в плечи, но не тянут ближе, позволяя отстраниться в любой момент. Они и правда устроили большой беспорядок. Чужую дрожь Кёрли ощущает на кончиках пальцев. Он целует взмокший висок, замирая над Джимом, позволяя прочувствовать момент до последней секунды перед тем, как самому вжаться в горячее и податливое тело. – Мне так хорошо с тобой. Ты не представляешь. Шепотом, ловя чужие вздохи с губ, словно эти слова страшно произнести громче, словно они – только для них двоих. И речь, конечно, далеко не только о том, что происходит сейчас. Кёрли срывается следом, закусывает губы до маленьких ранок и заламывает брови, крупно вздрагивая и почти падая на Джима. – Прости, всё... чёрт, – голос звучит жалобно, потому что Кёрли всё ещё потряхивает, и это ощущается, как рай, – я тебя запачкал. По заранее обговоренному плану они оба поползут в душ, но Кёрли хочется задержаться в моменте чуть дольше. Он отстраняется, снимая ногу Джима со своего бедра, и и тут же заваливается к нему под бок, целуя плечо. – Как ты? Не болит ничего? Отнести тебя в ванную? Сейчас Кёрли донес бы Джима и до края света, если бы тот попросил. Они лежат совсем близко, так, что Джимми чувствует, кажется, чужое сердцебиение. Он чуть жмурится, смущенный, но не недовольный. Пальцы коротко ерошат чужие волосы, зарываются в взмокшие прядки. Кёрли выглядит счастливым. И Джимми уже не в первый раз задумывается, что жалеет о том, что когда-то стал причиной, по которой столь яркая звезда чуть не потухла. – Всё хорошо. Коротко, прижимаясь губами к чужой шее. – Дай мне пару минут и отнесёшь меня, как барышню, так и быть. Репутацию натурала я испортил окончательно. И он не то что бы сильно этим расстроен.