О возможностях и ошибках

I don't know what to do without you

I don't know where to put my hands

I've been trying to lay my head down

But I'm writing this at 3 a.m.

I don't need the world to see

That I've been the best I can be, but

I don't think I could stand to be

Where you don't see me

Francis Forever - Mitski

Джимми открывает глаза. Кровать кажется невероятно большой. Такой, что упадёшь с неё и скатишься в пропасть, из которой никогда не выбраться. Тьма ласково раскрывает свои объятия, принимает его к себе, как родная мать, которая только-только вернулась из дальнего пути и теперь не хочет отпускать. Джимбо жмурится, вжимается в пол, стараясь казаться как можно меньше. Просит ласковую тьму скрыть его от остального мира, спрятать так, чтобы никто не нашёл. Чтобы не нашёл он. Пальцы дрожат, как и он весь. Дыхание сбивается, и Джимми старается лишний раз не дышать, чтобы не привлекать внимания. Жмурит глаза, лишь бы не видеть. Чтобы посмотреть на звёзды, а не на грязный пол, который не убирали неделями. Раздаются шаги. Один, два. Остановка. Джимми считает до десяти, уже заранее зная, что проиграл. Зная, что он никогда не был счастливчиком. Один лишний вдох. Один чёртов вдох, и кровать перестаёт быть убежищем, которое может его защитить. Джимми не кричит, знает, что бесполезно. Знает, что его не спасут. Горло сдавливает с такой силой, что дышать и вовсе невозможно. Пальцы царапают кожу, беспомощные и тонкие. – Пожалуйста… Папа! Джимми открывает глаза, смотрит в потолок, слыша, как колотится сердце в ушах. Чёртов сон. Кёрли всегда спит чутко, ещё со времен учёбы, а после лет, проведенных в космосе он, кажется, и вовсе потерял способность крепко и долго спать, просыпаясь теперь от каждого шороха. Это частая проблема тех, кто вернулся из длительного рейса, еще одна жертва во имя этой сложной и выматывающей работы. Таблетки во многом помогают сейчас, но и они не всесильны. Кёрли кое-как разлепляет глаза. Пялился в стену, пытаясь понять, что разбудило его на этот раз, и не получится ли сразу отрубиться вновь, поймав ускользающий сон за хвост. Электронные часы на тумбочке слабо светятся, показывая полвторого ночи. Кёрли сильнее кутается в одеяло, намереваясь лежать неподвижно, пока его снова не сморит, или сделать себе чай на кухне, если спустя часы он всё ещё будет бодрствовать. Но в абсолютной тишине сельской ночи легко уловить даже самые маленькие шумы, и Кёрли не нужно сильно вслушиваться в дыхание Джима, чтобы понять – тот тоже не спит. Видимо, бессоница заразна, как простуда. Или Джимми снова говорил во сне. Тому снились кошмары, Кёрли это знал, слышал, по крайней мере, но никогда не расспрашивал с утра – не хотел, чтобы Джим чувствовал себя уязвленным. Но в плохие дни старался быть мягче и тише и давать чуть больше. Кёрли раздумывает несколько мгновений, но после возится, переворачиваясь на другой бок и стараясь разглядеть профиль Джима в темноте спальни. – Не спится? Едва различимым шепотом, на случай, если он ошибся. Или если Джимми не решится разделить это с ним в этот раз. Но привыкшие к тусклому свету глаза замечают отблеск зрачка, и Кёрли осторожно касается губами плеча, скорее намеком на прикосновение. – Мне тоже. Я на кухню за чаем. Пойдём со мной? Кёрли знает, что за монстры охотятся за Джимми во снах, какие прячутся по ту сторону зеркала, даже если они никогда не обсуждали это вслух. Он приподнимается на локте, трёт глаза, сгоняя остатки липкой сонливости. Аккуратно подстриженные кудряшки всё равно лезут в глаза сейчас – молодая женщина в парикмахерской решительно отговорила его от особо радикальной стрижки. Костяшки ладони нерешительно касаются чужого запястья в ещё одной ненавязчивой попытке утешить. Сердце всё ещё громко звучит в ушах, и Джимми старается выровнять дыхание, потому что справляться с этим дерьмом он привык в одиночку. Но всё равно тянется к Кёрли, к тому теплу, что только недавно начала источать звезда. Он поворачивает лицо, утыкается в чужое плечо, стараясь не выглядеть слишком разбитым. Получается так себе, но он хотя бы перестаёт трястись. А это уже маленькая победа. Над собой, над воспоминаниями, которые Джимбо запихивал как можно дальше, как и всё, что касалось прошлого. Того, что было до Тулпара, до Академии, которая стала для него новым домом. Теперь домом стало это место. Кёрли и Бублик. – Звучит неплохо. Коротко, отстраняясь и пряча взгляд за волосами, даже если в темноте его лица почти и не видно. Хочется остаться одному, хочется закрыться, как множество раз до этого, но те времена прошли. И теперь они шли рука об руку в общей борьбе. Даже с кошмарами. Джимми слезает с кровати, сжимает всё ещё трясущиеся ладони в кулаки, будто готовый дать отпор тому, кого не видел уже долгие годы. Кёрли кивает, не расспрашивает больше. И не включает ночник, чувствует, что не надо. Теперь им куда проще чувствовать друг друга, словно вся мешавшая шелуха, наконец, отсыпалась. И только им двоим известно, во сколько им это обошлось. За дверьми спальни темно, на кухне – тоже, но свет Джим не включает. Довольствуется лишь светом Луны, что видна в окне. И больше, почему-то, ему не хочется увидеть её как можно ближе. Она кажется ему красивой и с такого расстояния. Кёрли идёт следом, позволяет чувствовать своё присутствие, но и не отходит слишком далеко. Сам зевает, прикрыв рот тыльной стороной ладони, безметежный и расслабленный в ночной тиши. Или почти расслабленный, потому что волнение за Джима скребется где-то в затылке. В последние месяцы Кёрли все чаще думает, что становится курицей-наседкой, но ничего не может с собой поделать. Он возится сам, всё также в темноте, набирает чайник, зажигает плиту, и лепестки газового пламени ласково лижут металлические бока. – Мне лень возиться с заваркой. Простишь меня за чай в пакетиках? – Кёрли говорит тихо и мягко, чуть хрипло ото сна, – или, может, запарить мяты... Замолкает вовсе, позволяя тишине разлиться по кухне вместе с тусклым лунным светом. Это не первая тяжелая для них ночь, но после того, как они "съехались", теперь каждую из них делили надвое. И от того было легче – не приходилось задыхаться в собственном воспаленном сознании и сжирающей заживо тревоги. И рядом с Джимми спалось спокойно. Мирно даже, и, просыпаясь от дурных снов, Кёрли всегда находил успокоение под теплым и родным боком, утыкаясь лбом в мерно вздымающуюся грудную клетку. Иногда Джим просыпался от его возни, но чаще Кёрли хватало и просто ощущения его присутствия. И больше всего на свете ему хотелось ответить тем же... или хотя бы сносно заваренным чаем. Чайник на плите медленно нагревается, начиная тихо шипеть – Кёрли предусмотрительно откинул свисток от носика. Кёрли не торопится начинать разговор, как и доставать кружки, просто позволяет этому моменту длится. Столько, сколько нужно – торопиться теперь и правда некуда. Джимми опирается бёдрами о кухонный островок. Сонливость сходит быстро, куда быстрее, чем обычно. Вслед за ней уходит и видение, настолько реальное, что на секунду показалось, что он всё ещё маленький мальчик, прячущийся под кроватью. Молчание не кажется неприятным или затянутым. Оно кажется нужным. И Джимбо благодарен Кёрли за возможность помолчать, найти в себе силы. Пальцы сжимают столешницу. Вдох. Выдох. Никому не будет лучше от того, что он молчит. – Мой папаша, наверное, окончательно бы во мне разочаровался, узнай он, что я сходил к мозгоправу, – это не то, как стоит начинать этот разговор, это вообще не то, что следует говорить, но Джимми обещал себе, что у него больше не будет секретов от Кёрли. Да и тот сам знал, что отношения с отцом у его Джима так себе. Джимми поднимает взгляд к потолку, смотрит в пустоту, будто надеясь, что воспоминания угаснут вслед за светом Луны, что прячется за облаками. – Хотя хер его знает. Может, он уже сдох, я не звонил ему с… с тех пор, как заступил на “Тулпар”, – тогда у Джимми хватило сил, чтобы оборвать все связи. Тогда это казалось правильным, – не уверен, хочу ли я звонить ему сейчас. Звонить же матери не имеет смысла даже в зачатке. Та ушла, и о сыне не вспоминала. Наверное, Джимми не имеет права её осуждать – жизнь с его отцом была тем ещё кошмаром. И потому он не осудил бы и Кёрли, если бы тот решил уйти. Но, возможно, этот уход закончился бы для них обоих трагично. Кёрли слушает. Не пытается тут же подбодрить, хлопнуть по плечу с "всё будет хорошо", даже если это правда. Неважно, насколько хорошо будет в будущем, если тяжело сейчас. Только кивает, может, не в полной мере понимая, что чувствует Джим, но принимая. – Ты имеешь право не звонить, – чуть пожимает плечами, доставая две кружки и пару пакетиков чая, – ты не виноват в том, как он к тебе относится. Это правда, к которой сам Кёрли так и не смог прийти, и он не знает, насколько она поможет Джиму, но если хоть что-то из этого подарит облегчение, Кёрли готов набить мозоль на языке. Джимми трёт лицо ладонью, опускает взгляд на Кёрли, устало улыбаясь. – Чай с мятой звучит неплохо. Ему точно не помешает успокоиться сейчас. Два шага вперёд, по квадрату блеклого лунного света из окна, словно по проложенной между ними двумя дорожке, чтобы осторожно взять руку Джимми, всё ещё чуть холодную, словно липкие лапы кошмара все ещё цепляются за него. Может, так оно и есть. Переплести пальцы, чтобы согреть, осторожно, все ещё не зная, как действовать правильно. Словно Джим сейчас – хрупкая драгоценность. – Можем ещё достать вчерашний пирог с вишней. По одному кусочку, м? Рассеянно касается костяшек ладони Джима губами, и это куда интимнее, чем постель, куда важнее. Тишина в доме укутывает их плотным одеялом, баюкает, как любимых детей, и такое бывает только в месте, что считаешь домом. Или рядом с человеком, которого считаешь домом. – Но если вдруг захочешь позвонить – я буду рядом, Джим. Ты не останешься с этим один на один. Джим позволяет Кёрли быть рядом, позволяет тому помочь, хотя раньше отстранился бы. И это один большой шаг между ними, мост, который более невозможно сломать или сжечь. – Совсем поздний ужин? Мужчина тихо смеётся, но на самом деле он благодарен. Благодарен тому, что Кёрли остаётся рядом, терпит, старается ради их счастья. А потому Джимми тянет Кёрли ближе, коротко прижимается губами к чужой щеке в молчаливом “Спасибо”. Рука выпутывается из чужой, снимает чайник с плиты, ставя тот на небольшую дощечку на столе. Две кружки, пирог из холодильника. Спокойствие, которое раньше Джимми и не мог себе представить. Квартира, в которой он жил, была небольшой, тёмной… А здесь, в лунном свете, так светло, что даже думать о кошмаре не получается слишком долго. – Ты своим тоже не звонил? Спрашивает аккуратно, потому что они, кажется, ни разу не поднимали тему родителей со времён Академии. Это было почти табу, такое же, как ярлык, которого у них не было так долго. Теперь, возможно, они могут поговорить, как нормальные люди. Они так и не садятся за стол, перекусывают почти на весу, пристроившись возле кухонного гаринитура рядом друг с другом. Спокойный полушепот, запах мяты и холодной выпечки, уютная, словно плотное одеяло, полутьма – будь Кёрли религиозен, он бы подумал, что попал в рай или что-то навроде. Потому что впервые за долгие, невыносимо долгие годы ему хорошо. Не нужно никуда бежать, не нужно каждый день натягивать улыбку, нести ответственность, снова и снова вытягивать себя за волосы из той трясины, в которую погружают длительные перелеты. Чашка греет чуть замёрзшие пальцы, и Кёрли не спешит делать глоток. Думает, разглядывая легкую завесу пара, что поднимается от чая. Качает головой. – Нет... нет, не звонил. Я просто не знаю, что им сказать, – говорит как есть, потому что изображать из себя вечно сильного и позитивного капитана больше никогда не придётся. Не перед Джимми, – они даже не знают, что я... Что я на Земле сейчас. Не знаю. Пожимает плечами, всё же отпивая из кружки и отставляя ту в сторону – пока слишком горячо. – Твой отец же... не знал про нас с тобой? Тогда, в академии? Джимми на секунду замирает. Прямо так, с кружкой горячего чая в руках. Вопрос выбивает его из колеи сильнее, чем кошмар, сильнее, чем эфемерное ощущение ладоней на собственной шее. – Знал. Говорит коротко, пряча взгляд за отросшими прядями. – Я выпалил ему всё, когда он звонил в очередной раз. Он заебал меня своими вечными жалобами о том, что из меня хреновый сын, – пальцы начинают мелко подрагивать, и Джимми не любит вспоминать тот день. Не любит вспоминать тишину, которая образовалась в тот момент, когда он выпалил “Я ещё и с соседом по комнате трахаюсь!”. Тогда ему казалось, что крик – это страшно. Но оказалось, что тишина бывает куда страшнее. Больше отец не звонил, – думаю, после этого он понял, что стоило меня придушить ещё в детстве. Джимми невесело посмеивается, а после поднимает взгляд на Кёрли и неловко трёт шею рукой, держа кружку во второй. – Надо было рассказать тебе. Хотя… я не был уверен, что мы вообще… в отношениях, – признаваться в этом сложно. Ещё сложнее вспоминать, как рушилось то хрупкое чувство, что между ними наклёвывалось. И тем важнее было разговаривать сейчас. Кёрли пробивает холодная дрожь – он знал об отце Джимми совсем немного, только то, что говорил сам Джим, но и этого хватало, чтобы понять, какой тот человек. От такого надо держаться на расстоянии выстрела, если не больше, и уж тем более нельзя оставлять ему на воспитание ребёнка. Никто не заслуживал такого обращения. И куда острее ощущалась болезненная несправедливость к тому, кого ты знаешь. Кого ты любишь. – Джим... – Типо, ты ведь был старостой, отличником… – Джим неопределённо машет рукой перед собой, – любая девчонка бы с тобой была рада встречаться… Да и мне казалось, что... Эшли? Или как там её звали, я не помню, положила на тебя глаз. В общем… В общем, Джимми думал, что Кёрли найдёт себе кого-то получше. Или уже искал, потому что он помнил, как тот между ним и компанией, Кёрли всё чаще выбирал вторых. И это было обидно. Кёрли отставляет кружку на столешницу позади, прижимается ближе, бодая лоб Джима в знакомом им обоим жесте. Позволяя отойти, если этого будет много, но давая то необходимое тепло, о котором Джим никогда не станет просить, но которое, Кёрли точно знает, ему нужно. – Я тоже... не знал, что между нами. А спрашивать было страшно, – Кёрли чуть отстраняется, уводит взгляд к окну, рассматривая застывшие темным абажуром ветви и укрытое им блюдце луны. Кёрли тогда до дрожи боялся, что если спросит снова – получит тот ответ, которого боится. Получит раздражение или издевку, отшучивания, получит твердое "нет". Кёрли не был готов к любому ответу, а поэтому жил своими иллюзиями, оставляющими горький привкус после своей приторной искусственной сладости. Кёрли выдыхает. И говорит в ответ. То, что теперь необходимо сказать. – Я старался отдалиться, чтобы не было больно, когда ты... Я был влюблен, но не был уверен, что я не интрижка для тебя или друг "с привилегиями". Поэтому я струсил. Стыд душит, и Кёрли тяжело сглатывает, проталкивая ком в горле. – И решил, что лучше... сбежать? Чтобы не было так больно. Потому что больно было. Разговор тяжёлый. Но он необходим. Им обоим. И поэтому Джимми впервые слушает, не думая о том, чтобы отстраниться, закрыть глаза и уши, чтобы не слышать то, что беспокоит Кёрли. Он наоборот придвигается ближе, ставит кружку на тумбу, чтобы после в обе руки взять ладонь Кёрли, растирая ту пальцами, словно стараясь так успокоить. Не понятно правда себя или своего… парня. – Ты был единственным, кого я мог терпеть рядом, – он не поднимает взгляд, смотрит на руки, – я думал этого достаточно, чтобы понять… Я… Я боялся, что ты решишь, что я не дотягиваю до тебя. Особенно, когда тебя назначили капитаном, – невольно вспоминаются те слова, что он сказал там, в каюте. “– Как давно? – С того дня, как тебя назначили капитаном.” Он не имел права говорить этого. Не тогда, когда это было ложью. Всё началось гораздо раньше до назначения. Росло как снежный ком, который почти привёл их к концу. Джимми тянет ладонь Кёрли выше, целует костяшки, всё ещё не поднимая лица. Грудь сдавливает и та гниль, что была в нём, кажется, переливается через край. Кёрли смотрит на их ладони, непривычно бледные в холодном свете Луны, нервно кусает губы, слушает, не перебивая, хотя с каждым словом сердце в груди сжимается всё сильнее. Просто от мысли, через сколько боли пришлось пройти им обоим просто потому, что когда-то они не смогли откровенно друг с другом поговорить. Плечи Кёрли едва заметно вздрагивают, стоит воспоминаниям с Тулпара снова обрести цвет. Они всегда с ним, потому что забыть происходившее там – значит предать себя. Приходиться зажмуриться, чтобы переждать нахлынувшую волну липкой тревоги, отголоски старого страха. Хочется включить свет, стряхнуть с себя остатки сна, включить радио, подозвать Бублика – сделать что угодно, чтобы не чувствовать себя настолько раненым и беззащитным. – Тебе ведь пророчили прекрасное будущее, – Джимми вздыхает, потому что ему же пророчили смерть в подворотне, – с женой, детьми… Я думал, что ты найдёшь себе кого-то, да ту же Аню. И свалишь, забыв про меня. Джимми жмурится, моргает пару раз, чтобы сморгнуть подступающие слёзы. – Тебе стоило забыть. Потому что всё могло закончиться куда хуже. И Кёрли кладёт голову на плечо Джимми, трется лбом о футболку, притягивая в объятия, необходимые им обоим. – Как я мог тебя забыть? Ты часть меня, Джим. Я и не смог бы... не смог бы без тебя уже. Ладонь касается щеки Джимми, стирает набежавшую влагу, ласково, даже если собственные пальцы дрожат. – Либо с тобой, либо никак, Джим.