С той самой ночи

Утро было слишком ранним для выходного. Свет ещё только начал пробиваться сквозь жалюзи, а Ковальский уже стоял на кухне, мешая кашу в кастрюле. За столом сидела Елена. Насупленная. Липкая прядь тёмных волос прилипла к щеке — проснулась десять минут назад. — Я могу собраться в школу сама, — пробурчала она, потирая глаза. — Мне не пять лет. — Ты сказала это вчера. И позавчера, — спокойно напомнил Ковальский, не отрываясь от каши. — И всё равно забыла половину учебников с тетрадями. — Это было один раз! — Этого достаточно, чтобы подстраховаться. Елена фыркнула. — Я не голодна. — Ты говоришь это каждое утро, — мягко, почти монотонно отозвался он и поставил тарелку с кашей перед ней. — И всё равно ешь. — Потому что ты смотришь. Как пёс, как Декстер с глазами "поешь, пожалуйста". Ковальский сдержал улыбку. — Пёс сварил тебе завтрак. Прояви уважение. Бурча, но всё-таки начиная есть, Елена покачивалась на стуле, пока Ковальский собирал её вещи — рюкзак, папка, куртка. В итоге, как обычно, он проводил её до двери. И, как обычно, она сказала "пока" сквозь зубы, пряча улыбку. Что уж сказать, настал переходный возраст. Дверь захлопнулась. Тишина. Ковальский рухнул на диван. Выдохнул. Закрыл глаза. Вот оно. Свобода. Покой. Молчание. Почти... Дзынь. Дзынь. Телефон. Джим. — …Да что ж ты за наказание такое, — сквозь зубы прошипел Ковальский, нажимая на кнопку ответа. — Чего тебе? — Доброе утро тебе тоже, — лениво раздалось в трубке. — Разбудил? — Я уже встал. Разбудил бы, я бы тебя убил. — Ты такой ворчливый, когда не выспался. Мне нравится. — Ты позвонил мне просто поболтать? Сейчас? Утром? Когда у меня наконец-то выходной среди недели?! — Ну… да. Ты ж не занят, правильно? — Не… Занят, Джим. Очень. Я планировал лежать. Дремать. Жалеть себя. И не разговаривать с людьми. Особенно с тобой. — Бедный. — В голосе Джима слышалась фальшивая жалость, за которой пряталась широкая ухмылка. — Хочешь, я убью твоё начальство для тебя? — НЕТ! — Ковальский почти выкрикнул это. — Боже, нет! Даже не шути так! — Я не шучу. Но ладно, пускай живёт пока. Ковальский закрыл лицо рукой. — Ты невыносим. Просто невыносим. — Зато ты всё равно рядом. — Потому что я терплю тебя как фон. — фыркнул Ковальский, сдерживая раздражённую улыбку. — Как музыка из лифта? — Не унимался Джим. — Как треск электрического щитка. — Очаровательно. — Протянул он, явно не скрывая своё довольство. Ковальский, всё ещё ворча, поднялся и направился в спальню. Джим, конечно, сразу заметил: — Ага, ты пошёл ложиться? — Я пытаюсь. Несмотря на твою долбанную болтовню. — Завидую твоей подушке. — Было слышно как Джим усмехнулся. — Заткнись, Джим. Пока Ковальский устроился на кровати, снял часы, потянулся, Джим всё ещё бормотал что-то фоновое — ерунду, полупритчи, полушутки. Ковальский, уставший и наконец в горизонтали, тяжело выдохнул. — Всё, я отрубаюсь. До связи. — Эй, ну подожди.. — голос Джима вдруг стал мягче. Тише. Почти неуверенным. — Сладкого тебе сна. Люблю тебя. ... Ковальский молча смотрел в потолок где-то пару секунд. Потом, не говоря ни слова, нажал «сбросить вызов». Положил телефон рядом. Выдохнул. Закрыл глаза. Тишина. Спокойствие. ...И сердце, которое, как назло, билось чуть быстрее, чем перед этим звонком.