Иллюзии Бога Обмана

Аста была рада вернуться домой. Стоило им войти на территорию поместья, она тут же оказалась в центре всеобщего внимания. Астрид, Вестар, слуги и даже мальчишка-конюх, все вышли, чтобы встретить её. Асдис легко растворилась в этой атмосфере всеобщей радости, незаметно ускользая. Было легко, ведь на неё никто не обращал особого внимания. Все взгляды, все объятия, весь шквал вопросов и восторженных рассказов доставались Асте. Дочь сияла, а Асдис не могла почувствовать ничего, глядя на неё. Это была её плоть и кровь, её маленькая дочь, вернувшаяся к жизни, но… теперь она словно чужая. Впрочем, стоило остаться наедине с собой в стенах своего — нет, их — дома, как накатило другое чувство. Острая, почти физическая отчужденность. Стены родного поместья, которые всегда были символом стабильности и её места в мире, вдруг стали казаться тесными. Взгляд мужа, привычный и спокойный, который раньше вызывал чувство защищённости, теперь наводил на мысли о чём-то безвозвратно утраченном. Она ловила его на себе и ждала… чего? Того всплеска страсти, той искры, того немого понимания, которое витало в воздухе между ней и Локи? Здесь был лишь покой. Благопристойное, удобное забвение. Её связь с мужем… та самая, что скрепляла их брак долгие годы, та, что держала её в определённых рамках долга и верности, теперь, не подкреплённая любовью к детям, казалась тонкой, как паутинка. И она окончательно порвалась там, в Асгарде, в те несколько последних недель, когда её мысли занимал молодой наследник с глазами, которые прожигали насквозь. Тогда, на прощание, ей удалось пересилить себя. Чувство вины перед детьми и долг перед мужем оказались сильнее. Она сумела выбросить Локи из головы — или, по крайней мере, убедила себя в этом, заперев эти мысли в самом дальнем и глухом углу сознания. Но сейчас, вернувшись домой, она с ужасом и странным облегчением осознала: того последнего барьера, что удерживал её в этих границах, больше не существовало. Если раньше она жила, плывя по течению предписанной ей роли — жены, матери, хозяйки, — то теперь каждой клеточкой своего тела она ощущала жгучую, неоспоримую правду: она хочет быть вовсе не здесь. Привязанность к мужу ослабла, больше не сковывая её. Так почему же она всё ещё тут? По инерции? Ради детей? Этого уже было недостаточно. Именно поэтому через пару дней Асдис снова покинула дом, на этот раз одна. Убедить мужа, что им необходимо расширять сферу влияния, искать новых поставщиков и покупателей в Асгарде, было несложно. Он, человек практичный, видел в этом здравый смысл и выгоду. Он кивнул, пожелал удачи и даже не взглянул ей вслед с подозрением. Его доверие было ещё одним острым уколом в её и без того измученную совесть, но оно же и подстегнуло её. Возвращение во дворец Асгарда не заняло много времени. Она не строила планов, что скажет, увидев его. Она просто знала, что должна быть там. И когда её взгляд на пиру наконец нашёл его в толпе, когда она увидела его застывшую фигуру и лицо, с которого словно смыло все те защитные слои сарказма и надменности, обнажив чистое, незащищённое изумление, Асдис поняла: её отчужденность от дома была не бегством от, а тягой к. К нему. К этому хаосу. К этому человеку, который смотрел на неё сейчас так, словно видел призрак, и призрак этот был единственной реальностью, имевшей для него значение. Она не смутилась под его взглядом, не отвела глаз. Лишь едва заметный, почти невидимый никому, кроме него, намёк улыбки тронул уголки её губ. Пир всё ещё гремел вокруг, но для Локи мир сузился до узкого коридора, ведущего из главного зала. Он двигался почти вслепую, ведя её за собой, его пальцы сжали её запястье с такой силой, будто боялись, что она рассыплется в прах, если он ослабит хватку. Он не оглядывался, не говорил ни слова. Асдис тоже молчала, позволяя уводить себя, ее спокойствие было полной противоположностью буре, которую он ощущал внутри. Он толкнул тяжелую дубовую дверь в одну из пустых комнат, отведенных для знатных гостей, втолкнул её внутрь и, наконец, обернулся, прислонившись спиной к двери, словно преграждая путь к отступлению. В свете одинокой магической сферы, плывшей под потолком, его лицо было бледным, а глаза горели. — Зачем? — его голос прозвучал хрипло и неестественно тихо, без привычной насмешки. — Ты должна быть там. В своем поместье. С семьёй. Асдис стояла посреди комнаты, её платье цвета ночного неба всё ещё казалось частью пиршественного зала, а сама она — нет. Она медленно выдохнула, расслабленно оглядывая его. — Должна, — согласилась она просто. — Но я здесь. — Почему? — он настаивал, его взгляд выискивал в её глазах ложь, подвох, любую зацепку, которая позволила бы ему снова надеть маску. Но видел лишь ту же самую отчужденность от мира, что жила сейчас и в нем, только выраженную не яростью, а спокойной, ледяной ясностью. Она сделала шаг к нему, затем ещё один, пока не оказалась так близко, что могла бы коснуться его. — Потому что мой дом перестал быть моим. Потому что я вошла в него и не нашла там себя. Той, которая была до… до всего. — Она посмотрела на него прямо. — Может, раньше ты был прав, я и правда сломалась. Но все это время… ты был рядом. Ты научил новую меня дышать. И смеяться. И жить с этой трещиной внутри, не разваливаясь от неё. Она подняла руку и, наконец, коснулась его щеки. Ладонь была прохладной. Он замер, не в силах пошевелиться. — Ты единственный, кто знает, какая я теперь, — ее голос стал ещё тише, почти шепотом. — Для всех остальных я всё та же Асдис. Только для тебя — нет. И эта новая я… она хочет быть здесь. Локи закрыл глаза, её слова падали прямо в душу, разбивая последние укрепления. Он искал подвох, искал игру — но её не было. Это была страшная, шокирующая своей простотой правда. Он наконец поднял руку и накрыл её ладонь своей, прижимая к собственной щеке сильнее. — Это безумие, — прошептал он, но в его голосе уже не было отчаяния, а лишь хрупкая, невероятная эйфория. — Да, — согласилась Асдис, и на её губах, наконец, расцвела та самая, настоящая, не сдержанная улыбка, которую он видел лишь несколько раз. Он открыл глаза и посмотрел на неё — на эту новую Асдис, которую он помог создать, которая была сильной, холодной, ясной и которая выбрала его. Не принца Асгарда, не Бога Хитрости, а его — того, кто стоял с разбитым сердцем в саду пару дней назад и глядел ей вслед. Локи медленно выпрямился, больше не опираясь на дверь. Он всё ещё держал ее руку в своей. — Надолго ты во дворце? — спросил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки — шаловливые, но лишенные былой язвительности. Асдис посмотрела на их соединенные руки, затем снова подняла на него взгляд. — Я ещё не решила. Но я здесь, сейчас. И этого достаточно. Этого было более чем достаточно. Впервые за долгие дни внутри него воцарилась не пустота, а тишина. И он понял, что все его попытки заглушить боль были не просто бесполезны — они были не нужны. Единственным лекарством оказалось не бегство, а это. Эта комната. Это прикосновение. Эта женщина, которая смотрела на него не как на проблему или принца, а как на единственного близкого человека в новом, непонятном для неё мире. Он больше не искал подвоха. Он просто наклонился и прижался лбом к её лбу, закрыв глаза, дыша с ней в одном ритме. Тишина в комнате была густой, почти звенящей. Лоб, прижатый ко лбу, был точкой опоры в перевернувшемся мире. Он чувствовал под пальцами тонкие кости её запястья, её прохладную кожу, и это единственное прикосновение было одновременно и спасением, и пыткой. Асдис медленно, будто сама удивляясь своему движению, вытянула шею. Ее губы, мягкие и прохладные, робко, почти невесомо коснулись его уголка рта. Не поцелуй, а вопрос. Дрожащий, неуверенный выдох, за которым стояли месяцы подавленных взглядов, невысказанных слов и терзающего желания. Локи замер, сердце его пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Он видел её глаза, так близко, в них была та же хрупкая, испуганная решимость, что пульсировала и в нём. Наверное, это была та самая искра, что воспламеняет сухую траву. Его руки сами нашли ее лицо, вцепились в волосы, оттягивая ее голову назад, и он накрыл ее губы своими уже без тени неуверенности. Это был не поцелуй, а падение. Долгое, стремительное, захлестывающее. Годы подавленной страсти, все те слова, что они не говорили, все взгляды, что прятали, вырвались наружу одним яростным, жадным порывом. Они задыхались, не в силах оторваться, не в силах насытиться. Её руки вцепились в его плечи, сперва будто пытаясь оттолкнуть, а потом просто удерживаясь, чтобы не утонуть в этом водовороте. Всё было неуклюже, поспешно и абсолютно, безоговорочно правильно. Столкновение зубов, жадные вздохи, дрожь, пробегавшая по телу. Он прижимал её к себе, и она отвечала ему с той же силой, той же отчаянной потребностью. В этом не было изящного танца соблазнения, к которому он привык. Это было землетрясение. Разрушение всех преград, которые они так тщательно выстраивали. Он оторвался, чтобы глотнуть воздух, его лоб снова прижался к её, дыхание было горячим и прерывистым. Её губы распухли, глаза блестели в полумраке, широко раскрытые, почти испуганные тем, что они только что выпустили на волю. — Асдис… — его голос сорвался на хриплый шепот. Он больше ничего не мог сказать. Все слова казались пустыми и ненужными. Она в ответ лишь провела ладонью по его щеке, по линии скулы, палец дрожал. Потом она снова потянулась к нему, но теперь её поцелуй был другим — медленным, глубоким, исследующим.