Ты будешь рядом?

      В отличие от меня Итачи рано повзрослел: хоть и рос он в полной семье, в достатке, дарованных с рождения уважении и почёте, вместе с тем получил непомерную строгость отца, завышенные ожидания соклановцев и совсем недетскую ответственность с ранних лет. «Ты — лицо клана Учиха», — неустанно повторял дядюшка Фугаку: поскольку я была будущей невестой, отчитывать сына при мне он не стеснялся. Дисциплина, послушание, контроль — три верных спутника наследника. Контроль, впрочем, осуществлялся специфический: Фугаку мог спокойно закрывать глаза на то, что мы втроём постоянно сбегали на старый полигон, до тех пор, пока сын продолжал сохранять заданный темп работы и демонстрировать с каждым разом превосходящие прежние успехи. Но какого это: жить, зная, что малейшая осечка — и тебя станет презирать собственный отец? Мне было не дано понять. Точнее, нет, я наивно полагала, что понимаю Итачи — его тяготы и волнения — но то был лишь самонадеянный обман.       — На этом доклад закончен, Хокагэ-сама, — я склонилась параллельно полу, рассматривая шероховатости и вкрапления на каменной серой плитке. Подступы к столу были завалены стопками бумаг и свитками.       Первый рапорт после первой в жизни миссии — и сразу же B-класса, потому что на С Коноха давно не разменивалась: за простые задания платили слишком мало.       — Спасибо, Изуми.       Деревня до сих пор — спустя множество сменивших друг друга вёсен — оставалась не полностью восстановлена после побега Девятихвостого. А ещё мы задолжали кругленькую сумму соседним селениям, в которых также потоптался Лис. То, что Страна огня пострадала от учинённых им разрушений не меньше, а то и больше остальных, никого не волновало: когда на нас накинулись с претензиями, никто на помощь не пришёл.       — Тогда я могу идти? — просто формальный вопрос, на который хотелось скорее уже получить заветное «да» и рвануть домой, чтобы смыть наконец с себя грязь и липкое кожное сало. Потому что не мыться столько дней было сущим кошмаром. Кажется, я всё больше начинала понимать привычного к будням шиноби Итачи, а не просто притворяться.       — Подожди, ещё, — будучи неспособной думать ни о чём, кроме горячего душа, я не обратила должного внимания на то, каким дёрганым выглядел Фугаку-сама. А ведь действительно, он вертел карандашом с того самого момента, как я очутилась в кабинете, хотя подобное было совершенно несвойственно нашему вечно спокойному Хокагэ. — Есть кое-что, что я должен тебе сказать.       Продолговатая, окружающая графитовый стержень оболочка замерла. Мужчина, казалось, несколько секунд тоже не шевелился, вторя случайной игрушке на аскетически-правильном столе. А затем заговорил...       «Нет! Нет! Нет! Этого не может быть!» — я бежала так быстро, что поднявшийся ветер резал по щекам. «Нет, не с нами, не сейчас!» — чуть не снесла несколько балок по пути, хоть и мчала по крышам. «Оно не может быть правдой!» — но внутренняя безысходность, единожды вдоволь напитавшаяся неотвратимостью судьбы, шептала страшное.       Фугаку-сама не стал бы врать.       — Ха-а... ха-ххах... — как бы спутавшиеся волосы ни закрывали обзор, я увидела.       Скромная семейная могила, рассчитанная сразу на обоих супругов, но до недавнего времени хранившая в себе имя лишь одного. «Учиха Рихито», а теперь напротив него — ещё и «Учиха Кёко».       — Кё... ко...       «Дитя рассвета».       Мама говорила, что родители назвали её так, потому что она явилась в мир с рассветом. И возможно исчезла — тоже.       Я не кричала. Не крушила всё вокруг, потому что была приучена уважать покой подобных мест. Просто стояла. Дождь, начавшийся через несколько часов, плакал вместо меня.       «Открою тебе страшный-престрашный секрет», — отпечатались обрывки чужих слов. «Даже вельможи льют слёзы, но только когда никто-никто не видит», — назидательные, будто обращённые к несмышлёному маленькому ребёнку. «Пойдём со мной, Изуми», — не позволившие разложиться в безнадёжной серости и остаться с мамой навсегда: уведшие с собой.

***

      Всё случилось так стремительно, что я не успела сообразить. Фугаку-сама, как ставший ответственным за меня взрослый, незамедлительно одобрил переезд, а тётушка Микото помогла упаковать те немногие вещи, что были мне дороги, и организовала оставшиеся формальности. Никто бы не посмел перечить дочери даймё — пусть и отправленной подальше всевластным родителем, по-прежнему остававшейся его плотью и кровью. Да и будущие свёкр со свекровью прекрасно понимали, что жизнь с близкой по возрасту девушкой, способной взять на себя хлопоты старшей сестры, будет полезнее, чем ощущение ненужности в огромном особняке, хозяева которого всегда заняты незаканчивающейся работой. Так я оставила родительское наследство пустовать, переселившись в поместье, в котором всегда витал запах дома.       Итачи вернулся лишь спустя месяц. В тот день я под руководством Мии стоически пыталась освоить премудрости вязания или хотя бы научиться выколдовывать крючком что-то сложнее банального набора петель. Шисуи не было в деревне, а Макико, всегда находившаяся рядом со своей госпожой, прилегла с книгой на первом этаже.       Итачи всё знал. Не нужно было быть провидцем, чтобы заметить, как вместо привычной отрепетированной гримасы на лице его запечатлелась растерянность. Этот человек хоть и понимал чувства других, но разумом — не сердцем, а ещё и не всегда умел правильно на них реагировать. Наверное, погибни кто-то из его товарищей, Учиха выдал бы соответствующую «правильную» реакцию, хотя для себя давно принял, что таковы правила мира шиноби и мысленно похоронил всех в деревне. Однако если горе произошло в «семье» — другой разговор: здесь уже не отделаешься сухим «соболезную», потому что неизбежно придётся иметь дело с бурей тяжёлых эмоций, к которым он никогда не был готов.       — А мы тут вязанием занимаемся. Хочешь тоже?       Я была уже не такой маленькой и не настолько глупой и не хотела его волновать. Хотя, возможно, просто-напросто не желала возвращаться к той боли, предпочтя забыть всё?       — Вот, это крючок, — принялась я объяснять с самым сосредоточенным видом, проворачивая в воздухе металлической палочкой с загнутым носиком. — Вот так, — натянула нить между пальцами, — завязываешь первый узел, — и протащила между ними эту самую палочку, медленно сделав ей несколько последовательных движений, — а теперь начинаешь набирать петли, — и принялась ловко проворачивать её вокруг оси.       Это было что-то необъяснимо-абсурдное. Чужой особняк, в котором я непозволительно быстро начала признавать дом. Всегда собранный Итачи, пытавшийся научиться владению крючком с такой же серьёзностью и энтузиазмом, будто намеревался изобрести потом из этого новое дзюцу. Миа, кропотливо вязавшая шарф для кое-кого, кто скоро отправится в Страну мороза, но затем вдруг оставившая работу на полпути и незаметно удалившаяся куда-то...       — Ха-ха-ха! — нахлынувшая волна смеха сдавила рёбра, — ха-ха-ха-ха-ха! — ещё немного и меня бы наказали за неуважение к будущему лидеру клана. — И-итачи, ты, ха-ха!.. — но я ничего не могла поделать, глядя на то, как прозванный «гением поколения» юноша сидит и коряво пытается состыковать «столбики» друг с другом.       — Н-не смешно...       Почти беззащитный, немного смущённый — разве представал «идеальный» наследник когда-нибудь таким?       — Извини-извини, просто ты выглядишь очень забавно, — приобняла и похлопала по-дружески по плечу.       Учиха странно уставился в ответ.       Так близко. Было слышно, как стучит его сердце.       — А-а, э-это, извини! — и я аж отпрыгнула, переместившись обратно на своё место и практически вжавшись в подушку-дзабутон под коленками.       Да я же знаю его с младенчества! Так почему вдруг смущаюсь такой близости?       — Я п-просто, — зачем-то продолжила оправдываться, одновременно делая вид, что возвращаюсь к своему вязанию, — просто...       — Хах.       «Какой тебе "хах"»? — возмущённая столь неуместной усмешкой, я неосознанно обернулась на её звук.       Итачи улыбался. Не так, как всегда. Обычно губы его слегка растягивались, но глаза, хоть и начинали притворно блестеть, в глубине своей всегда оставались холодными, почти мёртвыми. Он защищал настоящего себя, как никто другой, а потому во внешний мир выдавал разные слои одной и той же маски: для друзей — более тонкую, едва заметную, для незнакомцев — плотную, точно кипарисовые лица театра Но. Однако в этот миг мне почему-то почудилось, будто бы на дне чернильной бездны заплясали задорные светлые огоньки. Красивые.