Ты будешь рядом?

      С того самого инцидента в Водопаде прошло достаточно времени: успела наступить полноценная осень, после которой выпал столь редкий в Конохе зимний снег, зацвела сакура, а теперь на деревню опустился сезон дождей. Вода лила с неба, будто кто-то попросту выставил полное ею решетчатое ведро: тяжёлые капли обращались бурными ручейками и переполняли до краёв Нака-но гава.       — Холодно... — из-за чего даже самое жаркое лето разом стало зябким.       Я распласталась на татами — прямо так, без матраса или даже подушки. В комнате отдыха стоял диван, в спальне для гостей — даже целая кровать с ножками и деревянным каркасом, но, как бы ни уговаривала меня тётушка Микото, специально ложиться отдыхать не хотелось. Впрочем, то, с каким заговорщицким видом она предложила «посидеть» в комнате сына, внушало ещё меньше доверия. Вроде бы клан наш всегда отличался консерватизмом в семейных отношениях, а особенно — в том, что касалось плотской их стороны; но муж и жена — не всегда одна сатана, а потому у меня возникло стойкое ощущение, что тётушка хотела свести невестку с сыном всеми одобряемыми и порицаемыми способами.       А ещё я помню, как она была счастлива, когда в один день — спустя десятки бесполезно отправленных коробок сладостей, месяцы ожиданий и надежд — я сама посетила их поместье. Тётушка почти расплакалась, когда нерадивая невестка таки извинилась за грубость и оставление столь милостивых жестов без малейшего внимания: всё же как бы ни была занята ведением хозяйственных дел целого клана, своего сына Микото действительно любила и, похоже, искренне переживала за его будущее с названной женой.       — Холодно... — дождь стучал в окна, шипя бесконечно затяжной мелодией, с которой наперебой спорил хор лягушек, обитающих на соседнем рисовом поле.       Из-за серости снаружи накатила терпкая ностальгия: вспомнился один из давних разговоров с Мией.       Разгар зимы. Хоть снега и нет, леденит до самых костей. Мы идём куда-то вместе: подруга укутана не просто в самоё теплое из имеющихся кимоно, но ещё и в плотную накидку-хакама, дополненную связанным Макико пуховым шарфом. Щёки слегка покраснели, а изо рта вместе со словами вырывались облачка пара.       — Всё-таки люблю я зиму.       — Серьёзно? — не верю я, заворачиваясь в куртку плотнее. — Такой дубак!       — Именно за холод я её и люблю, — мягко, почти неслышно произносит Миа.       — Да разве можно любить холод? По мне так тёплая весна или ранняя осень — самое то.       Подруга загадочно улыбается: зрачки расползаются в мерцающих лазуритом глазах.       — Нужно. Холод учит ценить тепло.       Тогда сказанное ею показалось чем-то излишне романтичным и бессмысленным, но, повзрослев, я постепенно начала понимать. Дело не только в горячем чае, который после прогулки снаружи ощущался божественным благословением.       — Холодно... — а ещё и в непередаваемом одиночестве, после которого так хотелось чужого тепла.       В отличие от тётушки Микото перед Мией за прошлые грубости я так и не извинилась. Всё же тётушка — человек по-прежнему внешний, а Миа — почти как сестра, которая и так простит и поймёт, да ведь? К тому же, в последнее время мы не виделись толком, потому что мистер мне-нужен-был-наследник-а-ты-просто-девчонка вдруг решил отправлять дочь на всяческие межстрановые аристократические сборища, из-за чего теперь её часто не бывало дома. Конечно же, не сам напрямую, а через дядюшку Фугаку, которого Миа, вероятно, воспринимала заместо родного отца и к чьей просьбе наверняка бы прислушалась. Поверить во внезапную искреннюю заинтересованность я не могла: уверена, эта развалина таким образом искала дочери «достойную партию». И это при том, что согласно букве закона Миа — ровно так же, как и я — была вольна сама выбирать партнёра. Но вшивые традиции были важнее. Впрочем, ещё оставалась надежда, что наш учиховский балбес таки созреет и захапает этот светлый лучик себе. Иначе я сама спалю особняк даймё.       — Как же холодно...       «Итачи, возвращайся скорее», — мысленно взывала я к печальной стихии. Если бы не «невзначай брошенная» фраза Микото о скором возвращении сына, я бы не стала столь опрометчиво вторгаться в чужое личное пространство. Но тётушка — тот ещё искусный манипулятор. Да и Мии с Макико снова не было, Шисуи — тоже, так что оставалось только вломиться в комнату к жениху, дабы получить хоть немного желанного тепла.       Насколько же я отчаялась, что стала искать его у такой ледышки?..       Наши странные «отношения» так и продолжились. Я больше не говорила о разрыве, а он и не спрашивал. Он больше не прятался на миссиях, но и я перестала отчаянно требовать внимания. Мы просто негласно решили забыть тот инцидент, сделав вид, будто ничего не произошло.       Конечно, я завидовала, глядя на наших влюблённых друзей: Шисуи всегда смотрел на Мию с трепетом, а она — с лаской и нежностью в ответ. Разумеется, мне хотелось того же: порою я фантазировала, что и Итачи однажды посмотрит на меня так. Но то были лишь бесплотные мечты. В реальности его привычная маска осталась на месте, просто сменившись на чуть более прозрачную, чем была прежде: полностью настоящим себя Учиха по-прежнему показывал лишь в отдельные, очень редкие моменты: из хорошего — я научилась безошибочно различать их.       Протяжный шаркающий звук: створка двери-сёдзи скользнула по стене.       — Изуми, почему ты… на полу? — первое, что спросил юноша, не успев войти.       Вроде бы такой же, как всегда: только чуть уставший. Но что-то незримо было не так.       — С возвращением, — поднялась я, распрямившись и встав напротив: сразу стала очевидной немаленькая разница в росте. Когда он успел так вырасти? — Ты в порядке?       — Да, просто устал после задания, — обычно тонкая маска обросла новым плотным слоем.       Стало неспокойно.       — Итачи, — я остановила, когда попытался пройти вглубь комнаты и забрала рюкзак сама, отставив сразу же куда-то в сторону, — что-то произошло на миссии? — и атаковала его же оружием: спросив о событиях, а не о чувствах.       — Нет, всё в порядке.       — И после тоже всё было нормально? — он бы не выглядел так, если бы всё и правда было как обычно.       — Да. Просто усталость, не волнуйся.       Немыслимо. Итачи — тот самый человек, кто всегда говорил в лицо самую жестокую правду, кто хоть и увиливал всячески, никогда не опускался до откровенной лжи — в эту самую минуту внаглую мне врал.       — Учиха! — завелась я, выбесившись из-за противной натянутой гримасы! — Я спрашиваю тебя, что случилось, а ты в ответ решаешь мне лапши на уши навешать? Отвечай.       Из нашей компании вся вселенская выдержка, очевидно, досталась Мие, а мне же перепало лишь умение быстро остывать — и так же быстро взрываться по любому поводу.       А этот партизан молчал!       — Итачи, я тебе никогда не врала, так что и ты, будь добр, тоже.       По обречённости в глазах я поняла, что надавила на нужную точку.       — Хикари погиб.       — Хикари… Хикари… — смутно знакомое имя всплыло слишком внезапно, и я усиленно принялась рыться в чертогах памяти в надежде вспомнить, — погоди, это тот, с которым вы работали вместе?       Следуя протоколу, хоть и на совсем короткий промежуток, сразу после выпуска из Академии Итачи определили четвёртым в только что сформированную команду: один из «постоянных» её членов получил травму и слёг, а ходить неполным составом было ой как опасно. К тому же, планировалось, что таким образом талантливый наследник Учиха получит бесценные навыки работы в команде, прежде чем начнёт выполнять задания исключительно в одиночку.       Напарниками с Хикари они были от силы пару месяцев, но даже так Итачи никогда не забывал его имя. Итачи вообще никогда ничего не забывал.       — Ты точно... в порядке?       Взор его замер в одной точке, словно медитируя, изучая каждую неровность на плетёных циновках. Беспросветная бездонная тьма: столь похожая на мою, такая же, как у любого в клане Учиха, но незримо другая — загоравшаяся огоньками на такой необъятной глубине, откуда никто не мог различить даже слабого света. Бесстрастное лицо — идеальная броня. Даже чакра текла размеренно, как и всегда, будто ничего и не произошло.       — Итачи? — будто не было никакой бури внутри.       — А?       Он никогда не любил чужие прикосновения. Но я не выдержала зрелища, от которого пронзительно щемило сердце: пусть лучше он нахмурился бы, как и всегда, от того, что я распускаю руки, чем стоял замерев в гробовой тишине.       — Изуми, — а щека его была очень тёплой.       Я не ответила. Позволила, наконец, войти в комнату, усадив напротив лившего дождливые слёзы окна. И только тогда поняла, что одежда Итачи была совершенно сухой, как и волосы, влажность которых ощущалась лишь на самых кончиках: какой бы длинный плащ ни надеть, невозможно было вернуться, даже не замочив штанины в такой ужасный ливень.       Эта комната — не первое место, куда он пришёл.       — Держи, — достала из шкафа плед и укрыла напряжённые плечи. — А то простынешь.       Как давно он вернулся в поместье? Сколько времени провёл в одиночестве, никому и ничего не говоря?       — Спасибо, — и почему продолжал столь упорно храбриться, изображая нечто дружелюбно-приветливое, пока улыбка его лишь безмолвно кричала: «Уходи!»       Но я — не Миа, чтобы считывать атмосферу.       — Так теплее, — только и объяснила, когда примостилась рядом, так ещё и стянула часть одеяльца для себя. Бесценная согревающая ниточка стала тянуться меж тел, разрастаясь от плеча к шее, грудине — и сердцу.       Юноша был недоволен моим вероломством, но всё же слишком обессилен и опустошён, чтобы что-либо возразить.       — Тебе ещё целую жизнь меня терпеть.       Реакции на столь грубую шутку не последовало: похоже, Итачи окончательно погрузился в собственные мысли. А я лишь прижалась ближе, чтобы хотя бы на немного донести до него столь заветное тепло.