Ты будешь рядом?

      — …ми, дыши!       Не могу: внутри всё будто окоченело.       — … йся! Борись!       Тяжело и совершенно нет сил: хочется уснуть и никогда больше не просыпаться.       — Изуми! Изуми!       Но я ведь так и не сказала ему…

***

      Мрачная ночь, пробирающая могильной влагой тумана до самых костей: говорят, такое типично для Кири. Ветхий деревянный домик, в котором мы остановились, был изначально пристанищем для одной лишь старой бабули, а потому не мог похвастаться ни внешним лоском, ни удобствами. Нас уложили прямиком на половицы в полупустой комнате, приказав укутаться в походные плащи понадёжнее, дабы не схлопотать недомогание к утру.       — Не спится? — спросил мужской голос из-за спины.       Я продолжила безмолвно болтать ногами в воздухе: промежутки между прутьями балкона почему-то заложили столь большие, что мои колени без труда проскользнули между. Вопреки тому, что дом местами напоминал отживающее свой век жилище, наверняка изначально выделялся лоском среди остальных — дело было не только в наличии как такового второго этажа, но ещё и в том, что импровизированный балкон украшали кованые витиеватые ограждения. Покрывшаяся вековой плесенью былая роскошь.       — Ах, чёрт! — выругался напарник, когда спустя, наверное, с десяток попыток зажечь зажигалку не выдавил даже мало-мальски пригодной искры.       — Давай сюда, — вытянула я зажатую меж его пальцев сигарету. — И правда: отсырела.       Тонкий мокрый свёрток. Копчёный запах табака.       Несколько знакомых с детства печатей — не доведённой до конца комбинацией: дабы исторгнуть лишь поток горячего воздуха, но ещё не пламя.       — Держи, — а затем уже крохотная огненная бусина, что приземлилась прямиком на эту узенькую высушенную палочку.       — Спасибо, — на сей раз сигарета зажглась: рыжими крапинками, обращавшимися в пепел.       Довольный тем, что заветная порция никотина наконец заполнила лёгкие, юноша облегчённо выдохнул.       — И как относится семья к такой привычке? — задала я довольно бестактный вопрос, пользуясь тем, что помогла вновь обрести заветную игрушку.       Нас нельзя было назвать друзьями, потому что мы никогда не доверяли друг другу свои души. Просто совместные миссии — всего лишь оказавшаяся волею судьбы вместе команда, никак не связанная вне службы шиноби. Но мы доверяли друг другу жизни.       — Мать сказала, выгонит, если ещё раз застанет, — только и усмехнулся Инузука, выпуская ядовито-саднящее облачко дыма: но деликатно, отводя поток в сторону, стараясь не задеть меня.       — И что ты?       — Держу на готове манатки.       — Хах, умно.       Он больше не сказал ничего: лишь искрящеся-рыжее свечение рождало слабый звук осыпающегося вниз пепла, слышавшийся после ритмичных постукиваний по фитилю. Из коридора доносилось довольное посапывание нинкэна Роммару: вероятно, поднялся вслед за хозяином наверх, но, не обнаружив ничего стоящего, снова уснул.       — Как рана? — спросил Инузука, когда от длинной прежде полоски оставался только крохотный оглубок.       — Спасибо, уже не болит, только усталость не отпускает, — рефлекторно коснулась я грудины.       Эти крысы напали так внезапно, что мы не успели толком среагировать. В таком дичайшем хаосе обойтись без смертей — уже удача. А рана заживёт.       — Нас по возвращении на шампур всех насадят, — пошутил натянуто, чтобы хотя бы попытаться разбавить эту тягуче-меланхоличную обстановку.       — Это почему же?       — Потому что враги чуть не угробили драгоценную невестку…       — Да иди ты, — толкнула вбок, чтобы не порол всякую чушь. — Хокагэ-сама не такой.       — И женишок тоже? — его бестактность в отместку за недавнюю мою.       После несчастья со смертью бывшего напарника прошёл почти год, за который мы с Итачи виделись от силы несколько раз. Сначала он отбыл на длительную миссию в Страну земли, потом — на столь секретное задание, что никто так и не узнал, куда же родной отец заслал по итогу сына, дальше — ещё куда-то: я уже сдалась отследить.       Иногда казалось, что я начинаю забывать, как же он выглядит на самом деле: аромат одежды, слабую тень улыбки. А ещё почему-то появилось смутное ощущение, что уже настало то самое время, о котором наставляла Макико: «Время, после которого и ты, и он можете измениться до неузнаваемости».       Повзрослевший Итачи — какой он? Остался ли таким же холодным или, напротив, стал постепенно более чувственным, а, может, сердце его очерствело окончательно, обросши такой плотной бронёй, через которую уже не пробиться никогда? Я не знала даже старого Итачи, а представить, каким он стал и ещё станет — и вовсе не могла.       — Забей, — пихнул в плечо Инузука. Он уже докурил сигарету: потушил остаток о стенку жестяной коробочки, в которой запер остатки теперь уже мусора. — Что теперь будешь делать?       — Наверное, Фугаку-сама распределит меня в отделение Военной полиции… или в какой-нибудь архив.       — Видишь, всё-таки бережёт.       — Так-то оно так, но…       — Но ты бы хотела продолжить работать за пределами деревни?       — Знаешь, а я не знаю, — призналась честно: в первую очередь для самой себя.       Все существующие отряды переформировывали не просто так: дела в Конохе становились только хуже. На нас давили деревни Песка, Травы, Страна снега, с Туманом и Облаком оставались какие-то непонятки, и мы, похоже, уже перестали понимать, против кого играем. Нейтральный Камень тоже иногда припоминал старые обиды.       Мне до спазма в мышцах хотелось помочь — продолжить работать пусть даже на более опасных заданиях, пусть даже в одиночку. Но я понимала, что от моей жизни зависит слишком много других: лишиться невесты наследника клана — не столько физическая, сколько невосполнимая символическая потеря. Значит ли это, что стоит отказаться от свадьбы, пока не стало слишком поздно? Но разве не могу я защитить Коноху как жена Учиха?       И разве хочу умереть, как умер Хикари?       Так что же это — трусость или пресловутое «взросление»?       — Нас с Роммару, скорее всего, откомандируют в Водопад. Они просили защиты восточных границ. Сказали, хорошо заплатят.       — Инузука, ты как всегда.       — Что?       — Лыбишься в любой ситуации, — ибо натянул он оскал на все тридцать два.       — Мне плакать?       — Нет.       Почему-то от глупой наигранной перепалки внутри разлилось непередаваемое тепло: греющее особенно приятно в этой промозглой сырости. Казалось, шутливый собачник за годы совместной работы ни капельки не изменился и — хотелось верить — в будущем тоже не изменится.       — Удачи, — ткнула теперь уже я: кулаком по его голени.       — И тебе не хворать, — а он — по плечу в ответ.