Ты будешь рядом?

      — Готово, госпожа, — Макико завершила многочасовую работу, скромно склонившись перед своею повелительницей.       — Как тебе, Изуми? — а та лишь заиграла бровками смущённо, оценивая себя то с одного, то с другого бока: лишь слегка поворачиваясь в стороны, ибо развернуться по-настоящему в столь сложном нагромождении ткани было невозможно.       Миа всегда выглядела безукоризненно: как бы ни устала, сколько бы часов ни провела за бесполезными уроками этикета, по-философски сложной каллиграфией, оттачиванием мастерства цитры-кото — осанка всегда оставалась идеально-строгой, а походка — плавной, точно полёт лебедя, краями крыльев задевающего озёрную гладь.       — Изуми?       Но сегодня она была особенно величественна. Кимоно из драгоценного шёлка сделалось длиннее — настолько, что в нём уже невозможно было передвигаться без посторонней помощи, потому как складки спадали до самых пят и вытягивались, образуя небольшой шлейф. Достигающие пола рукава — не расписаны, нет, расшиты золотой нитью, вырисовывающей орнамент осенних листьев: рубиново-алых, карамельно-карих и совсем немного — золотисто-жёлтых. Пояс-оби, перевязанный плотной ниткой с нанизанными драгоценными камнями. Тугая многоуровневая причёска, завершённая черепаховым гребнем поверх. Каждый малейший штрих, едва приметная деталь — часть единой гармонии, возвещающей тихую роскошь.       Именно такой должна была быть дочь даймё.       — Изуми?       — А? Ой, извини, — засмотрелась, как всегда, и погрузилась в собственные измышления, совсем позабыв, что подруга ждала моей реакции, — очень красиво, тебе идёт, Миа.       — Спасибо, — а она скрылась за бесконечно-тянущимся рукавом, и только по лазуритовому прищуру можно было разглядеть её эмоцию.       Лёгкая, будто летний ветерок, играющий с колокольчиком-фурин. Скромная, добрая, временами слишком наивная для человека её статуса. Миа всегда была с нами на равных, с глубочайшим уважением относясь и к дядюшке Фугаку, и к тётушке Микото, равно как и к старичку Дзиро, что держал лавку в нашем квартале, и даже обедневшей с гибелью сыновей Рико-сан. Постепенно я даже перестала замечать, что её одеяния как-либо отличаются от нашей формы, и только в такие моменты — когда необходимо было показать себя, пусть даже чрезмерно — начинала ощущать эту обычно невидимую разницу.       — До приёма всего час. Пора выдвигаться.       Второй главный герой истории тоже очутился здесь. Чёрные волосы — не в низком, как это бывало всегда, хвосте, а в непривычно-высокой гульке, напоминающей связку чайных листьев: только часть причёски опускалась по плечам вниз. Тёмно-коричневое официальное кимоно-камисимо — практически в тон к узору Мии — и насыщенно-бордовые, почти винные широкие штаны-хакама. Безрукавка-катагину с широченными остроугольными плечами, на которых с обеих сторон был вышит герб клана Учиха, завершала столь церемониальный образ. Ещё и катана, привязанная к поясу, хотя он всегда предпочитал короткий вакидзаси и носил его за спиной на миссиях.       — Да, Итачи, извини, задержалась, — Миа была приучена сглаживать малейшие шероховатости, а потому предпочла попросить прощения, даже если ситуация к тому и не обязывала.       — Ничего, пойдём.       Он повёл её под локоть, помогая двигаться в столь неудобном тяжёлом подоле, а затем и вовсе взял на руки, чтобы девушка не навернулась на крутой высокой лестнице.       — П-пока, Изуми, увидимся вечером! — только и успела пролепетать подруга, прежде чем в секунду исчезла из виду. Последние обрывки её реплики донеслись отрывистым эхом.       Сегодня был знаменательный день для всего селения Листа. Киригакурэ-но сато и Страна воды, спустя долгие и упорные месяцы переговоров, несколько отправленных делегаций и десятки раз скорректированные условия, согласились вступить в торговое соглашение с нашей деревней. Фактически оно должно было быть подписано на сегодняшнем обеденном приёме, куда и направились Миа — в качестве представителя даймё Огня — и Итачи — как будущий глава клана Учиха. Коноха обещала несколько своих лучших медиков в долгосрочное распоряжение Кири, взаимное обучение больничного персонала и поставку лекарств, в обмен на редкие минералы, добывавшиеся только на отдалённых островах, из которых изготавливали особые, устойчивые к пламени и способные противостоять молнии мечи.       — Изуми-тян, не грусти, — подошла Макико, нежно развернув моё лицо к своему: заметила, что я глядела этой парочке вслед. Сетка морщин старушки за последние годы стала ещё суше и мельче.       — Нет, я просто... — её одухотворённые светло-голубые глаза точно заглядывали в самую душу: будто способные раскрыть любую, даже самую искусную ложь, — просто почему Итачи пошёл не со мной?       — Ты сомневаешься в нём?       — Нет, — сколько его знаю: названый жених никогда не давал ни малейшего повода сомневаться, — просто...       Я тоже посещала уроки этикета, хоть и оставалась по-прежнему неуклюжей, в отличие от грациозной Мии. Мало-мальски научилась выдавать заученный набор звуков на цитре-кото. Да даже каллиграфию спустя миллион тренировок-созерцаний-и прочего бреда научилась выдавать более-менее приличную! Даже Фугаку-сама меня однажды похвалил. Так неужели...       Так неужели Итачи настолько стесняется меня?       — Не хмурься, Изуми-тян, — разгладила бабушка собравшуюся складку на переносице. — А не то быстро постареешь.       — Да даже если так, мне всё равно...       — Правда всё равно? — спросила, точно подшучивая, заранее предугадывая реакцию.       — Нет, но...       — Изуми-тян, я знаю тебя очень, очень давно. С тех пор, как впервые вошла в наш дом, ты стала очень красивой девушкой.       — Нет, что Вы, я... — как-то даже неловко сделалось.       — Красивой, Изуми, красивой, — а Макико предвидела и эти слова. — Но есть то, что так и не изменилось. Послушай старую женщину, тебе ведь самой легче станет, если отпустишь это.       — Что же?       — Будь честной с собственными чувствами. Необязательно говорить о них другим, но хотя бы внутри себя: прими их и не отрицай.       — Но ведь Миа никогда... — нравоучения итак были неприятны, а когда бабуля буквально просила делать то, чем её госпожа никогда похвастаться не могла, я переставала понимать, к чему же была столь абсурдная просьба и чего Макико вообще пыталась этим добиться, — Миа никогда не вела себя так!       Но если б знала, что упрямство моё породит столь глубокую тихую боль во взгляде престарелой женщины, просто молча бы слушала и приняла всё.       — Моя госпожа, она, — нет, прости, я не хотела, — дочь правителя, она не может. Думаю, госпожа была бы счастливее, родись в обычной семье, — не надо: этим дрожащим шёпотом, будто вот-вот заплачешь. — Но это уже невозможно. Мы не в силах повлиять на судьбу, лишь принять её. Поэтому, Изуми-тян, — прежде изучавшая отрешённым взглядом гостиную, Макико вновь обратилась ко мне: пронизывающем вихрем будто приковав к полу — не шевельнуться, — даже если станешь супругой главы, у тебя всегда останется свобода отринуть это право. Особенно, если муж будет тебе благоволить. Но госпожа — другая. Где бы ни была, что бы ни произошло, она навсегда драгоценный и единственный ребёнок господина даймё. Так что позволь ей и Итачи-куну защищать тебя, Изуми.       Так долго, как это будет возможно...

***

      Ледяные глыбы в холодном северном море.       — Ох, чёрт, я опять перепачкался.       Довлеющая властная аура, заставляющая повиноваться любому сказанному слову.       — Впрочем, кажется, не только я один.       — М? — обратила я, наконец, внимание на юношу напротив, когда салфеткой он коснулся уголка моих губ.       Уголка. Моих. Губ.       — Ч-что ты делаешь, Итачи? — всполошилась, задёргалась и отпрянула как можно дальше в сторону. Это же... это... да ещё и перед людьми!       — У тебя соус был вот здесь, — только и указал он на свою щёку: совершенно невинно, будто бы и не было в этом жесте ничего особенного.       Друзья, разговаривавшие прежде о чём-то, тоже обернулись на мой возмущённый крик.       Алые, точно сладкое карамельное яблоко, клёны. Галдящие там-сям зеваки, собравшиеся, как и мы, полюбоваться момидзи. Неприятная зябкая влага, от которой даже накинутое сверху хаори не спасёт. И девушка — та, кто ещё утром шутила и игриво вертелась в зеркале — уже без этих тяжёлых одежд, но по-прежнему выделяющаяся из толпы одним лишь своим видом.       Картинки недавнего инцидента отпечатались в сознании вместе с её образом.       «Вынуждена откланяться», — вроде бы соответствующая всем правилам приличия фраза, но брошенная таким тоном, будто развалившаяся старая кость, выкинутая из милосердия бродячей голодной собаке. Наша ласковая Миа разве могла быть такой? Отстранённой, высокомерной и неприступной. Разве могла говорить так? Будто неизвестный развратник, встреченный нами по пути, — просто грязь по ногами. Разве могла источать ту удушающую энергию, что пугала даже сильнее, чем Мангёкё Шаринган Фугаку?       «Я приказываю вам умереть», — если бы на место хрупкой и беззащитной девы вновь пришла та властная госпожа, прежде тихо прятавшаяся за доброй личиной, если бы вдруг она молвила эти слова перед толпой шиноби — то что бы они сделали?       — Изуми, всё в порядке? — казалось, даже Итачи забеспокоился от того, как долго и пристально я разглядывала знакомо-незнакомую девушку.       Они бы умерли за неё. Вне всяких сомнений.       — Изуми, у меня что-то на лице?       — Да нет.       — Конечно нет, Миа, — перебил Шисуи, не успела я толком закончить. — Если бы ты чем-то запачкалась, то мы бы все измазались этим же с головы до ног!       — Да ну тебя, — застеснялась: по-настоящему.       Слабо проступивший багрянец и мелодичные, точно колокольчик, неловкие интонации. Она не притворялась — я была уверена в этом. Но кем тогда являлась та властная госпожа, заставлявшая повиноваться одним лишь взмахом ресниц?       Как бы там ни было, но я истово желала, чтобы неизвестная прежде девушка, жившая в глубинах души моей драгоценной подруги, больше никогда не выходила наружу.       Потому что это был первый раз, когда я искренне испугалась Мии.