Ты будешь рядом?

      Смена сезонов в Конохе была малозаметна: особенно тяжелой задачкой становилось отследить, когда же лето переходило в осень, а весна — в это самое лето. Да, немного менялись цветущие снаружи растения, но основная часть деревни всегда оставалась насыщенно-зелёной. Однако я, не покидающая пределов селения, в отличие от очень многих других шиноби могла позволить себе наблюдать малейшие природные изменения: так, недавно заприметила, что в саду у дома начинает пробивать почки сакура.       Значит, близится весна.       Мы с отрядом сновали между гигантскими многовековыми деревьями, патрулируя периметр: никакой особой спешки или специальной наводки — просто каждодневная охрана границ.       — О, неожиданно видеть на Вашей сумке украшение, сэмпай. Вы обычно очень сдержанны в таких делах, — подпорхнул ко мне младший товарищ, с которым работали вместе: клановый из Абураме. Чужой чакры поблизости, если верить нашему коллеге-сенсору, не наблюдалось, а потому можно было немного расслабиться.       — Ну ты и грубиян, Юки.       — Прошу прощения.       — Да забудь, я сама не ожидала от себя, — и продолжила перемещение в том же темпе, дабы не дать этому мнительному подумать, что обиделась.       Но, честно говоря, мне самой было непривычно теребить столь наивно-девчачью штуку на строгой поясной сумке. Во-первых, я в принципе не любила цеплять на рабочий инвентарь что-либо лишнее. Во-вторых, если уж и получала в подарок нечто ценное и красивое, то бережно хранила в самом дальнем углу комнаты, но никак не пускала в повседневный оборот. Иными словами, это крохотное украшение самим своим существованием нарушало устоявшийся ход вещей.       В отличие от привычных амулетов-омамори, представляющих собой мешочки с молитвой внутри, этот был выполнен в форме цветка: сотканный из тончайших перламутровых нитей оттенка сирени, переплетающийся жёлтой сердцевиной внутри — с несколькими полупрозрачными бусинками и отпечатанным на металлической пластинке названием храма поверху. Никто не удивился, когда Шисуи подарил такой же коралловый Мие: этот балбес всегда приносил ей различные небольшие подарки с миссий — в основном такие вот омамори, но если отсутствие в деревне затягивалось, то это могли быть и более весомые украшения, косметика или же что-то другое ремесленное, производившееся только в тех краях.       Но когда подобное приволок Итачи, в шоке была не только я.       Женишок всегда исполнял свою роль безукоризненно: сопровождал на крупных клановых застольях, был галантен и услужлив, присылал дорогие подарки по праздникам — на День рождения, наступление нового года. Однако он никогда — ни разу — не дарил ничего без повода: даже крохотных сладких шариков-данго или маття-мороженого. Не видел смысла. Не считал нужным. Так почему вдруг?        Обычно, когда получают знаки внимания от благоверного, девушки выражают радость и трепет. Однако единственным, что сумел исторгнуть мой рот в тот момент, было: «Какая муха тебя укусила?» Потому что я искренне не понимала, по какой причине не проявлявший ко мне особого интереса «жених» внезапно решил учудить что-то вне протокола. Так ещё и выбрал не какой-нибудь кунай или подобное (это хотя бы было в его стиле), а не имеющий никакого практического применения симпатичный талисман.       А потом ещё и отвернулся так странно, когда я таки поблагодарила его с подачи Мии.       «Нет, его определённо надоумил Шисуи», — прокручивала я в голове уже давнишние события, пока мы продолжали буквально летать по бесконечному лесу.       — Что-то странное! — отрапортовал внезапно Яманака. — В километре на север! Чужая чакра!       — Есть, выдвигаемся! — скомандовала я, и Абураме занял позицию позади напарника: таким образом мы прикрывали уязвимого сенсора, но могли использовать внезапный удар огнём с последующей атакой насекомыми — такая стратегия ещё ни одной крысе не позволила сбежать.       Однако, прибыв на место, мы застали вовсе не вражеского разведчика.       — Сэмпай, почему Вы не атакуете?! — крикнул со спины товарищ, не видевший всей той ужасающей картины, что предстала предо мной.       — Он наш! Отставить атаку! — а я бросила отрывистые объяснения и тут же сорвалась вниз, чтобы не терять ни единой лишней секунды.       Свежая трава, по которой тянулся такой же свежий след: красный-красный — прямо как цвет вышитого на его форме веера Учиха.       — Кха-кха! — он кашлял, почти захлёбываясь, а ветер свистел в лёгких. — Кха-кх...       — Шисуи! — я перехватила, когда шиноби почти упал, не выдержав стоять на трясущихся коленях: кора дерева, к которой он всё это время прислонялся, пропиталась багрянцем. — Шисуи, дыши, дыши!       В грязи, в пыли, весь покрытый ссадинами, с рваной раной на плече и огромным расползшимся пятном на груди.       — Дыши! — начала я закрывать это месиво мало-мальски полезной лечебной техникой, чтобы он попросту не истёк кровью до прихода подмоги.       — Пере-... кха-кха! — потянулся куда-то к карманам.       — НЕ ГОВОРИ! Молчи! Просто заткнись, пожалуйста!       Но когда Учиха Шисуи вообще слушал кого-то?       — дай... это Мие... — ледяная, точно у мертвеца, ладонь рухнула поверх моей.       — Нет-нет-нет-нет! НЕТ, ШИСУИ, НЕ-ЕТ!       В кулаке его была зажата заколка: тонкая изящная позолоченная шпилька, верхнюю часть которой украшал бирюзовый цветок — располагался он на металлическом круге, с которого свисали бусины, перемежавшиеся с драгоценными кристаллами. Этот образ врезался в память, не отпустив ни по пути в деревню, ни у стен операционной, ни даже днями позже. Перепачканное мутно-алым нефритовое соцветие.

***

      Луна. Яркая, точно начищенный диск: будто возжелала тягаться с самими солнцем, освещая деревню надменно-безразличным светом. Но её сияние не грело, а потому ночь ощущалась невыносимо холодной, несмотря на распускающуюся за окном сакуру. Ещё и ветер завывал, точно намереваясь выломать окна: хотя обычно в окружённой со всех сторон горами Конохе застать его было практически невозможно.       — Что стряслось, Изуми? — спросила девушка тихим голосом, когда я, коротко постучав, отворила дверь её комнаты.       Миа сидела за низеньким столиком, который ворохом покрывали десятки листов традиционной бумаги-васи, исписанные смоляными чернилами. Кисти, свитки, краска — всё это рождало невообразимый хаос, планомерно перетекающий всё ниже и захватывающий собою не только циновки-татами, но ещё и тумбу, и полку со книгами, и остальную мебель. Всегда аккуратно убранная комната будто разом обратилась гигантским полотнищем каллиграфии — без конца и без начала — не заползавшим разве что на потолок. И как инородно смотрелись её любимое небесно-голубое кимоно и светлая причёска в этой чёрно-белой буре.       — П-просто... — застав столь маниакальную атмосферу, я почувствовала себя жутко, но всё же нужно было завершить дело, ради которого пришла, — Шисуи просил передать.       — Вот как, — клянусь, я слышала, как трещит маска её улыбки даже сквозь непогоду за окном, — спасибо, Изуми.       Идеальная, неприступная и обманчиво-непоколебимая.       Подруга приняла подарок спокойно, лишь на краткий миг позволив тьме проскочить во взгляде.       — Миа, он до сих пор не приходил в сознание? — было не по себе, но почему-то из всех миллионов фраз, что можно было произнести, я выбрала ту самую, что, наверняка, ранила ещё сильнее.       — Нет, — и заставила отточенное выражение лица натянуться туже.       Не улыбайся, прошу тебя! В этой комнате, заваленной исписанной в припадке каллиграфией, не улыбайся так наигранно!       — Миа.       — Что?       Но мне так страшно, Миа.       — Н-нет, ничего, я пойду.       Сделать этот крохотный шаг навстречу.       — Не волнуйся, — подруга остановила, когда я почти развернулась к выходу: встала, заставив бумажный вихрь зашуршать. — Шисуи сильный, он справится, — и прижала к себе, как и всегда: мучительно-нежно.       — Д-да... — слёзы, которых только что и в помине не было, сами начали катиться по щекам, убаюкиваемые ласково нашёптываемой мелодией. Тепло. Больно. Стыдно. Я схватилась за шёлк кимоно отчаяннее, надеясь хотя бы так справиться с накатившей волной.       — Всё будет хорошо, Изуми.       Миа никогда не позволяла утешать себя, а мне не хватало смелости настоять. Сейчас её единственная любовь была при смерти, но это она успокаивала меня, потому что я могла потерять драгоценного друга. Объятия — словно сладкий яд. Миа неизменно вела себя так: когда я лишилась матери, когда не справилась с первого раза с экзаменом на тюнина, когда тревожилась из-за безразличия Итачи. Тогда, сейчас, в будущем: даже когда заменившая родителей престарелая нянечка Макико — самый близкий ей с рождения человек — скончается от болезни, Миа будет утешать меня.       А потому не хватит и целой жизни, чтобы искупить моё малодушие.