Ты будешь рядом?

      Миа дежурила в госпитале каждый божий день — с раннего утра и до поздней ночи. Поначалу, когда ей нужно было отлучиться в храм, дабы вознести молитву, на подмену приходила я, а ночами выручал натренированный в таких делах Итачи: он не так давно вернулся с миссии. Когда же Фугаку официально дал сыну отпуск, тот буквально поселился средь белых наштукатуренных стен — на пару с нашей общей подругой.       И Миа, и Итачи — оба изнуряли себя многочасовыми «вахтами». Я вполне могла заменять каждого из них дольше, чем на пару часов, но…       И это «но» повисло тяжёлым незримым камнем в воздухе.       Я не могла объяснить, обратить в слова столь смутное чувство, но понимала: мне не следует быть там. Если раненый выкарабкается и откроет глаза, этот момент должен принадлежать не мне. Шисуи практически заменил Итачи родного брата, для Мии стал не названным возлюбленным. А для меня? Даже случись самое страшное, глубина моей раны была бы несравнима с их.       А потому оставалось только ждать — набегами выталкивая обоих хоть немного поспать, дабы не дремали отрывисто, скрючившись на неудобном деревянном стуле, принося поесть или притаскивая кипу ещё не читанных книг.       Так вот, это был один из таких разов.       «Сейчас не сезон, надеюсь, она достаточно сладкая», — переживала я, нервно сминая края бумажного пакета, в котором прятался лоточек ягод. Насыщенно-красная клубника с пышными зелёными хвостиками источала безумно вкусный аромат. Достать её в самом начале весны было практически нереально, однако сегодня как раз состоялся большой ежемесячный рынок, на который съезжались торговцы из других стран: так Коноха пыталась хоть немного поправить своё финансовое положение. «Я выложила за неё внушительную часть недавнего жалованья, надеюсь, Мие понравится», — поднималась на третий этаж по невысоким больничным ступенькам.       Шисуи разместили в отдельном крыле, а потому людей на этаже не было, кроме медсестры на посту в центре коридора. Дверь в палату оказалась приоткрыта: уже издалека можно было различить знакомые два силуэта…       И я замерла, боясь даже издать звук.       Итачи, который ненавидел чужие прикосновения, за столько лет находившийся ко мне столь близко всего несколько раз, сейчас прижимал к себе её — девушку, которая никогда не показывала своих слабостей другим. Руки лежали поверх дрожавших плечиков Мии: она уткнулась лицом в его крепкую грудь, а он и не думал оттолкнуть.       Я увидела то, что не должна была.       «Почему?» — стучал в голове единственный вопрос, пока я бежала, летела, перепрыгивая через соседние крыши. Куда угодно, лишь бы подальше, быстрее!       Почему?..       Его глаза, заметившие меня, будто приказывали: «Не вмешивайся» — не приближайся, не смей вторгаться и сотри из памяти эту сцену.       Почему?..       Никогда — ни разу за всю жизнь — он не вёл себя со мной так же. Не обнимал, не шептал слова утешения! Так почему, почему с тобой, Миа?!       Почему?..       И ты, никогда не позволявшая другим утешать себя, почему открылась ему?       Почему ты открылась ему, а не мне?..

***

      Неделю назад случилось чудо: Учиха Шисуи, получивший тяжелейшие травмы, отчего ещё и потерявший критически много крови, наконец пришёл в сознание. Он по-прежнему оставался слаб и большую часть времени проводил во сне, но всё же эта весть принесла столь желанное облегчение: не только нам, но и другим членам клана. Только Фугаку оставался хмур и загружен, потому как расследование, начатое достаточно давно, до сих пор не принесло никаких результатов.       Учиха Шисуи не просто был ранен во время выполнения миссии: на него напали по пути обратно в деревню. Это подтвердили и мой напарник из Яманака (по остаткам витавшей по периметру чакры), и медики, заключившие, что с такими травмами невозможно было бы сбежать далеко. Враг осмелел настолько, что проник на территорию Страны огня. Но кем же был этот «враг»? Против кого на этот раз нам следовало воевать?       Ответов не было. Легче не становилось.       Из хорошего — Итачи стал чаще появляться дома: начал хотя бы временами спать в собственной комнате, а не в больничной палате. Однако тётушка поделилась со мной тревогой о том, что сына теперь постоянно мучали кошмары: сны удушающие и тяжкие, от которых тот вскакивал с душераздирающим криком.       А я продолжала избегать Итачи. Потому что, а что могла сказать? О чём должна была говорить? Я понимала лишь, о чём определённо не следовало упоминать. Но даже так боялась, что не сдержусь, что эмоции, как и всегда, возьмут верх и я произнесу то, чего не должна. Возможно, и вправду следовало просто замять всё, как это обычно делал мой жених? Ничего такого ведь не произошло. Не произошло ведь?       — Я-я вхожу, — оповестила негромко, перед этим легонько постучав в дверь. Никакой реакции не последовало.       Бумажные сёдзи отъехали в сторону, являя взору привычную аскетичную комнату.       Идеально прибранное помещение, почти не нёсшее следа своего владельца: свитки, оружие, даже висевшая на крючке форма — всё, как у всех. Полная противоположность помпезности, к которой стремились его предки, выстроившие этот особняк, и моему жилищу, в котором всегда творился неконтролируемый хаос.       — Кх-кх… — юноша, что сейчас должен был крепко спать, метался по расстеленному у стены матрасу: конечности дёргались, тело истекало потом, а брови страдальчески морщились. — Кх-х…       — Итачи! — я бросилась к нему не раздумывая. Откинула прочь ненужное одеяло, оттянула пошире ворот футболки. — В-всё хорошо, это сон, — принялась лепетать какие-то глупости, но он не слышал, — просто сон, — а потом сама не заметила, как стала осыпать поцелуями лоб, не выдерживая того, как ему плохо, — я рядом, рядом… — как ему больно, — н-не… — как капли покатились с сомкнутых ресниц, — не плачь, всё хорошо, хорошо… — но руки его продолжали вздрагивать отрывисто, будто он боролся с кем-то там, в этом страшном сне.       — А-А-А-А! — он резко толкнул меня со всей силы: неожиданный удар заставил опрокинуться на спину и упасть на татами.       — И-итачи, — сердце заколотилось за рёбрами.       — Ха-а… ха-а… — а он прижался к той самой стене, будто дикий напуганный зверь.       — Э-это я, Изуми, — главное: не поддаваться панике. Ему просто нужно время прийти в себя, понять, что находится в безопасности.       — Изуми?       — Да, — вот, кажется, взгляд проясняется, — ты сейчас в особняке…       Однако когда страх в его глазах потух, на смену пришло не спокойствие и даже не усталость. Неописуемый сковывающий холод.       — Уходи, — прямо как тогда в госпитале.       — Ч-что? — не поверила, не поняла, а потому, казалось, просто не расслышала как следует.       — Уходи, — коротко, без лишних объяснений. Словно я и есть тот самый враг, с которым только что ожесточённо боролся.       Невыносимое. Презрение.       Что я сделала тебе, чтобы заслужить подобное?       — Я сказал: «Уходи»! Уходи, Изуми!       — П… — не могу смотреть: всё расплывается, а ведь вода вредна для циновок, — почему? — почему ты кричишь на меня? Почему так злишься ни с чего? — Почему мне нельзя?       Почему нельзя утешать тебя? Почему нельзя находиться рядом?       Почему ей можно, а мне нельзя?       — Я просил тебя не входить в комнату без разрешения, так зачем ты вошла?!       Почему её ты обнял, а меня прогоняешь?       — Почему, Итачи?       Почему?       — Ха-а… — а он лишь вздохнул раздражённо, откидывая с лица прилипшие пряди: как будто я назойливая мошка, мешающая своим противным писком, — просто уходи, Изуми, — дыхание было всё ещё неровным и мой натренированный годами слух мог уловить сбившийся и так и не выровнявшийся пульс.       — П-почему… Почему ты так со мной? — не могла, я просто не могла смириться и принять поражение: потому что повиновение означало бы согласие со всей творящейся сейчас несправедливостью. — Почему ты всегда, постоянно?.. «Не ходи», «не входи», «не смотри».       — Сейчас не время.       — А когда время?! — вскинула я взор, которым прежде пыталась прожечь дыру в татами. — Когда время? Почему только для меня его всегда нет?       — Нет, всё не так.       — Не так? — на фоне уязвлённости стремительно начал прорисовываться гнев. — Нет, всё именно так! — едкий, жгучий, от которого стало горчить на языке, — для отца, матери, друга у тебя всегда есть время, — и который отдавался судорогами обиды в сжимающиеся в кулаки ладони, — для всех есть время, но не для меня!       — Изуми, — да заткнись ты со своей вечной «Изуми»!       — «Некогда», «я занят», «я на миссии», «я устал после миссии»… Шисуи находит время на Мию, так почему только ты не можешь?! Почему только у тебя всегда какие-то отговорки и оправдания?! Да даже с ней! Почему… — нет, я же не собиралась говорить, — почему ей ты позволяешь, а меня отталкиваешь? — но уже могу остановиться. — На все официальные приёмы ходишь с ней, как будто я настолько нелепа, что со мной попросту стыдно появиться, как будто она твоя невеста, а не я, так ещё и в больнице, там, тогда ты!..       — Изуми, — этот грозный тон: такой же, как и у его родного отца: всё же кровь — не вода, — хоть раз поумерь свой эгоизм, — костёр, что вот-вот разгорится в чернильной тьме. И поглотит собою всё вокруг.       Я будто осязала треск его искр.       — Я понимаю, что Миа избаловала тебя, но чтобы настолько, — это не злость в ответ на злость, нет, это… — Хоть раз перестань думать о себе и оглянись вокруг, — разочарование. — Прекрати вести себя, как ребёнок.       — Ребёнок… Как ребёнок?! — почти подавилась я от возмущения, неспособная излить всю волну негодования изнутри. — Да это вы постоянно прячете всё от меня! Никогда, ничего не говорите! «Это дела клана, Изуми». «Тебе не нужно думать об этом, Изуми». И всегда, каждый раз, когда я пытаюсь узнать, возводите эту чёртову стену! Это вы, вы постоянно обращаетесь со мной, будто я малолетняя дура! И ладно Миа и Шисуи, но почему-то ты имеешь право быть с ними, и только я постоянно позади!       Ненавижу.       Тебя, неспособного нормально выразить, что ты чувствуешь, и водящего меня за нос всю мою жизнь. Этих двоих, что постоянно обращаются со мной, как с маленькой, не давая даже права узнать.       Всех вас ненавижу.       — Если… — я наконец-то встала с пола, на котором всё это время столь беспомощно сидела, — если я настолько тебе противна… — если ты так и не откроешь никогда мне своё сердце, так и будешь всегда убегать, прячась за этими бесконечными оправданиями, — то ничего не попишешь, Итачи.       Кажется, мама, мне всё-таки не суждено выйти замуж по любви.