Ты будешь рядом?

      Точные выверенные движения, которым столь старательно обучала меня тётушка Микото. Ровный неспешный поклон, от которого тянуло спину, но который всё же удалось провести с не дрогнувшим лицом. Комната наполнилась ни с чем не сравнимым ароматом благовоний. Вновь поклон. Короткий перезвон колокольчика.       Юноша напротив меня, давно привыкший к этому, словно выполнявший столь ответственную роль не впервые за всю жизнь. Тишина в зале — десятки глаз высокопоставленных старейшин клана, что внимательно наблюдали за нами, самый тяжёлый среди которых — взгляд его родного отца.       Комната с алтарём сменилась обеденной залой, в которой нам также отвели центральное место.       — Благодарим за пищу.       Ладони сложились друг с другом, голова наклонилась над поданными блюдами. Небольшая пауза.       Слабый перестук деревянных палочек.       Праздник О-бон проходил, как и всегда, скромно, но торжественно. Собрались заслуженные шиноби клана, престарелый совет, даже господин даймё отправил по такому случаю официальное письмо, выражающее Учихам благодарность за верную и долгую службу.       Лишь одно отличалось.       Юноша, нет, уже, наверное, молодой мужчина, каковым его можно было считать, сидевший рядом. Скромное серое одеяние с вышивкой веерами, строгий длинный хвост, бесстрастное выражение. Всё, как и всегда. Но только сегодня он — на месте человека, кто должен вести памятную процессию: на месте, какое может занимать только глава клана Учиха.       Это не намёк, а прямой сигнал: Фугаку постепенно передавал полномочия. По чуть-чуть, малыми крупицами, но так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. До совершеннолетия Итачи оставалось чуть меньше года.       А, значит, примерно столько же до нашей свадьбы...       Вновь нотки благовоний.       — Благодарим, что посетили нас сегодня.       Поклон.       Удушающая августовская ночь. Точнее, нет, ещё только вечер: гости разошлись после ужина, дабы вместе со всей деревней проводить души умерших обратно в загробный мир. У Нака-но гава, вероятно, сейчас было не протолкнуться, но плывущие по реке зажжённые бумажные фонарики наверняка выглядели очень красиво.       Веранда главного особняка стала лучшим укрытием, дабы не попасться случайным зевакам. Возвращаться домой не хотелось: всё равно там сейчас было слишком тихо и пусто — Миа отбыла вместе с Макико, дабы почтить память давно покинувшей этот свет матери, а Шисуи...       «Наверное, вместе со всеми», — только и подумалось мне, когда на крыльце заплакал звонко колокольчик-фурин, колыхаемый украдкой наглянувшим ветром.       Правда в том, что я намеренно избегала друга. Сначала не могла понять, по какой причине на долгожданной выписке проронила лишь пару скупых слов, вручила поздравительный букет с пожеланиями здоровья и, состряпав красивую отмазку в виде «срочных дел в коноховской полиции», сбежала. Трусиха я всё-таки…       Итачи, несомненно, в тот раз повёл себя отвратительно: накричал, так ещё и вышвырнул, выставив всё так, будто я сама виновата. Такую грубость никак нельзя было оправдать. Однако слова, выкрикнутые им в порыве гнева, столь легко отринуть не получилось: точно занесённые случайно семена, они незаметно стали прорастать, пока не растянулись извилистыми ползучими лианами.       А ведь я на самом деле была эгоисткой.       По отношению ко многим, но больше всего — к ней.       Скатилась в глупую ревность, увидев, как Миа — возможно единственный раз в жизни — доверилась кому-то и открыла свою слабость. Когда девушка, которая всегда утешала меня, единожды попросила утешения у кого-то другого, я позавидовала: ей — потому что она так легко получила тепло, которого я никогда не ощущала от Итачи, ему — потому что украл столь сокровенный момент, ведь это я должна была поддержать Мию, а не он.       Но даже так, позволять себе ту крамольную мысль я не должна была.       Я не ненавижу вас, правда.       Было невыносимо совестно. И страшно. Невозможность облегчить душу терзала, но ещё сильнее сдавливал страх, что кто-то узнает о том, что же выдало моё чёрное сердце.       Так я и носила этот грех уже несколько месяцев. Избегая его. Избегая её. А теперь избегая ещё и Шисуи, потому что он, как никто другой, способен был заметить проблески тьмы внутри.       — Изуми-тян, — позвал ласковый женский голос из-за спины, когда я вновь потонула в болоте тяжёлых мыслей, — могу я присоединиться?       Тётушка Микото выглядела немного уставшей: оно и неудивительно после стольких недель приготовлений и непрекращающейся суеты сегодня с раннего утра. Любые мероприятия, празднования и даже похороны в клане организовывала жена главы. Полагаю, что за успешным исполнением дядюшкой Фугаку двух ответственнейших ролей — лидера Учиха и лидера Конохи — скрывалась значительная заслуга его соратницы-жены.       — Уже отпустила фонарик? — спросила присевшая рядом тётушка, любуясь горящими звёздами на чернильно-синем небесном полотне. Даже полумрак не мог скрыть её красоты: точёные скулы, правильной формы тонкие губы, идеально прямой нос и большие распахнутые глаза с закручивающимися дугой ресницами. Итачи определённо унаследовал аристократичную внешность от своей матери.       — Да… — я вызвалась одной из самых первых, а потом, завершив дело, спешно растворилась в толпе.       Не хочу, чтобы мама с папой наблюдали это дольше положенного.       «Мама, а ты ведь так хотела, чтобы я вышла замуж по любви», — слегка влажная трава под ногами освежала, успокаивая и не позволяя отдаться накатившей печали. Впрочем, сегодня день поминовения предков, наверное, иногда можно?       — Прости, Изуми-тян, — вдруг вырвала меня из внутренней медитации тётушка Микото.       — За что? — я не поняла, за что извиняется эта прекрасная женщина и почему устало морщит полосы меж бровями.       — Мы уже не можем повернуть обратно, — тяжёлый вздох и взор, обращённый далеко, к вечернему небу. — Баланс сил внутри деревни слишком хрупок. Хьюги метят на наше место, Старейшины постоянно давят своими безумными идеями.       Критика тех, кого бы Микото никогда и ни за что не осудила бы публично, явно показывала, в насколько личное русло перетёк разговор. Она оказалась здесь не случайно.       — Сейчас каждый шаг клана находится под пристальным наблюдением множества людей, из других деревень тоже: не только враги, но и союзники. Мы не можем дать повод для сомнений.       — Я... понимаю, — хоть и не желаю понимать.       «Мы не можем повернуть обратно», внезапная просьба о прощении — не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы уловить суть: этот брак неизбежен.       — Итачи, он особенный ребёнок. Всегда был тихим, будто жил в своём мире, никогда не доставлял хлопот. Учился прилежно, но словно и не был заинтересован в похвале отца, как это обычно бывает с мальчиками в детском возрасте. Порой тренировался, как одержимый, избегал других, а иногда становился таким прямолинейным и грубым, что хотелось в лоб себя же ударить: мы будто говорили на одном языке, а разговаривали совершенно о разном. С годами, конечно, он научился прятать всё это, стал таким «как все». Но до сих пор проскальзывают странности, правда?       — Так, выходит, Вы знали? — о нашей ссоре?       — Ты ещё никогда так прилежно не училась обязанностям невесты.       — Т-тётушка Микото! — лицо обожгло жаром, а ладони стиснулись в кулаки, еле удержавшись, чтобы не скомкать драгоценную ткань кимоно.       — Шучу я, шу-учу. Ты очень милая, когда злишься, — женщина улыбнулась, словно маленькая девочка, широкой игривой улыбкой. Я впервые видела её такой. — Итачи вот дразнить совсем неинтересно, — даже надулась, точно ребёнок. — Сложно было не услышать ваши громкие крики, — а затем ловко вернула привычные, материнские интонации, будто всё, что я созерцала только что — лишь игра воображения. — Да и я когда-то давно была шиноби, ещё не все старые навыки растратила.       — Я… — хоть была обижена, не могла ругать сына перед его же родителем.       — Не сердись на него. Знаю, это прозвучит неприятно, но постарайся понять Итачи.       Обычно я бы не дерзнула спросить, но сейчас — этой особенной летней ночью, когда вокруг не было никого — почувствовала, что можно.       — Вы так же привыкали к Фугаку-сану?       Мне не хотелось иронизировать или намеренно задевать — не в тех мы были статусах, чтобы малявка-невестка позволяла себе подобное поведение. Просто искренне стало интересно: как сосватанные супруги налаживали общение, как притирались и смогли ли в конце концов прийти к истовой, а не показной гармонии?       — Фугаку, он... очень упрямый. Итачи своим слепым упорством пошёл в отца, — казалось, тётушка решила сегодня быть настолько искренней, что даже неприкосновенный авторитет мужа принялась ругать. — А ещё временами вспыльчивый. Гордый. Вечно занятой работой. Но справедливый, — на этой фразе глаза её засияли особенно ярко: точно те самые звёзды. — Каждый день он старается: ради вас, ради нас. Будучи на виду, где любой неосторожный жест способен поставить под угрозу тысячи жизней. И только дома, хоть и недолго, он может отпустить контроль. Это и есть роль супруги, Изуми, — создать тыл, который поддержит, чтобы не отвлекался на лишнее, а сосредоточился на главном.       Прежде я не думала об этом в подобном ключе. Просто каждый день жалела бедную тётушку, что работала на износ, ворочала невероятными кипами документов и каждый день несла колоссальную ответственность за наших шиноби внутри и за пределами квартала. Но неужели она и вправду была в этом счастлива? Или же просто приняла выбор родителей как неизбежность?       — Изуми-тян, вам предстоит пережить ещё очень многое, поэтому постарайся понять Итачи. И принять его таким, какой он есть.       «Какой он есть», — кольнуло внутри.       А пробовала ли я хоть раз посмотреть на ситуацию с его стороны?       «Я просил тебя не входить, так зачем ты вошла?» — всплыл полный боли голос из памяти. Неужто разозлился из-за того, что нарушила прямую просьбу? Он ведь был так помешан на правилах, неудивительно. Или потому что застала его в момент уязвимости? Итачи же постоянно закрывался, выбирая страдать в одиночестве. Но неужели так и будет убегать всегда?       — Знаешь, я видела сон, — обратила на себя внимание тётушка, встав и уже собираясь уходить: элегантная и статная, точно осанка её была выточена из камня. — В этом сне у меня на руках был ребёнок, такой забавный кроха, — она изобразила, как обнимает его, укачивая.       — Итачи, когда родился?       — Похож, но будто неуловимо другой. Пушок на макушке, смешные ямочки — у него было совсем иначе.       — Вы всегда так детально помните свои сны?       — Нет, но этот помню, — что-то невыразимо таинственное было заключено в её словах.       — Почему Вы о нём рассказываете?       — Итачи — сложный ребёнок. И мне как женщине жаль, что тебе достался такой муж. А как мать я рада, что у него будет такая жена.       — Какая?       — Любящая.       Тётушка вновь толкнула меня в пучину смущения и растерянности.       Неужели это так заметно?       — И в-всё-таки, — постаралась я перевести тему, попутно закрывая пунцовые щёки, — кем был тот ребёнок? В Вашем сне.       — Я скажу, если пообещаешь мне кое-что. Но это не напутствие строгой свекрови, а просто моё наивное желание. Ты не обязана к нему прислушиваться, — вновь прищур девочки-озорницы, но с невыносимой нежностью из самых глубин. — Если у вас родится мальчик-первенец, назови его Саске.       — Саске... — имя ощущалось далёким, но одновременно таким родным.       Осталось на губах, будто магическое заклинание.