Ты будешь рядом?

      — Нет...       Душащая жара, мерзкое палящее солнце, желающее прожечь в моём затылке дыру.       — Нет...       Я уже выплакала все слезы там, на нашем клановом озере, так почему раскалённые дорожки продолжают течь?       — Нет... нет... нет... — от самой себя мерзко.       Стою, как дура, скрючивши шею, под фонарным столбом, на бетоне которого гордо красуется плакат «Фестиваль фейерверков». Тихо молюсь, чтобы никто из знакомых не признал и не подошёл. Я же точно осушила глаза до капли, так почему опять?!       «Всё та воркующая перед магазином парочка», — подо мной — серая безжизненная дорога, но перед взором словно...       «Я прошу Вас, Хокагэ-сама», — совсем недавно вернувшийся к исполнению долга шиноби, опустившийся на одно колено и склонивший покорно голову: Учиха Шисуи, что молил о единственном. «Если Миа откажет, я отступлю и не стану настаивать», — но она бы никогда не отказала. Это понимал и он, и безмолвный Фугаку, и даже я, будто воровка подслушивающая чужой разговор. «Уверен ли ты, что господин даймё обрадуется такой партии?» — сдержанный тон мужчины, что с показным безразличием отмерял шаг от одного окна к другому. «Каковы бы ни были законы, существуют вещи более непреложные», — что же Вы несёте, дядюшка? Какой смысл потакать традициям, если они всегда приносили ей только горе? «Впрочем, ладно», — смягчился он всё-таки. Не стал даже гневаться на меня: за то, что, не выдержав, ворвалась и взялась столь дерзко возражать.       Потому что Миа — не игрушка.       «Если ты готов принять её, когда от неё отвернётся отчий дом, и нести ответственность даже после смерти, то так тому и быть», — в конце концов, Фугаку сдался, дав своё, хоть и не отеческое, но согласие на союз двух детей.       Помолвка... искренняя, настоящая, по любви. То, чего я всегда истово желала, но что не суждено было заполучить…       Расходящееся рябью озеро. Итачи, внезапно вернувшийся с миссии. Он что-то говорил мне, а я не могла разобрать, варясь эмоциями в так и не утихшей после визита к Хокагэ буре. Юноша наверняка устал: низкий хвост — взлохмачен, грудь поднималась рвано. Однако посочувствовать не получалось: в сердце неустанно бился лишь один-единственный вопрос, ответ на который, казалось, если не спрошу сейчас, не узнаю никогда.       Договорные отношения — оковы, с которыми мы родились: привычные, а от того практически незаметные. Боль от ран, натёртых ржавым железом до крови, стала слишком буднична, чтобы обращать внимание. Но я не могла самовольно выбросить ключ от этих кандалов, пока не узнала бы — хотя бы для себя, даже если ничего уже не изменить: ты правда хочешь этого или слепо следуешь традициям и воле родителей?       Ты любишь меня?       — Что между нами, Итачи? — всего несколько коротких слов, но за ними было заключено слишком многое.       Жених поначалу растерянно молчал, а затем ответил: спокойно и чётко.       — Мы помолвлены.       Будто треск разбивающегося зеркала: громкий, ясный, отдающийся эхом в ушах. Или это моё сердце рассыпалось осколками?       — Действительно... — земля ушла из под ног, а я схватилась за ворот собственной кофты, чтобы только удержаться.       Помолвлены. Просто помолвлены. Просто обязанности. Просто долг. Никаких чувств, любви, ничего. Все его проявления заботы — сплошное притворство. На что я надеялась?       — Т-ты устал, иди домой скорее.       Пожалуйста, уходи, прошу тебя!       — Хорошо, — он не ощутил подвоха: просто тихо удалился.       Я осталась в одиночестве. Теперь водная гладь колыхалась разводами не только от ветра…       Вновь фокусируюсь на сером полотнище: будничная улица в клановом квартале, идиотский плакат, возвещающий о празднике фейерверков, и гладкий нагретый солнцем столб. Сквозь уложенную внизу плитку пробивается несколько ярко-зелёных травинок. Жизнь всегда возьмёт своё.       — Жизнь... — хочу зарыдать в голос, но не могу: не здесь, не сейчас. Хватит того, что застыла, точно истуканша, рискуя привлечь внимание прохожих. Не так должна вести себя будущая мать клана Учиха.       «Будущая. Мать. Учиха», — иголки вонзаются: одна за одной. Ногти скребут бездушный бетон.       Я не выдерживаю: рывком взмываю вверх, прыгаю на ближайшую крышу и несусь вдоль улиц — на старый, уже позабытый полигон: на наш полигон.

***

      Прошёл мой День рождения: мне исполнилось семнадцать. Раньше я радовалась этому дню: Миа с Макико всегда подготавливали небольшие подарки и вкусности. Однако на сей раз праздновать важную дату пришлось в одиночестве — обе они отправились в деревню Травы на торжественный вечер в честь основания чего-то там. Хотя, признаться честно, не было никакого празднования. Шисуи отсутствовал в Конохе, равно как и человек, чьё имя мне усиленно не хотелось вспоминать, а потому звать было некого. Только родители ненаглядного преподнесли формальный подарок и устроили небольшой скромный ужин.       Семнадцать лет. Итачи — уже. Мне — только-только.       Цифра, означавшая неотвратимое: в следующем году ему — восемнадцать.       Дата нашей свадьбы была уже назначена. Сразу, как я вступлю в нужный возраст, но до того, как успеют заалеть клёны. День, после которого всё изменится.       — Изуми, ты сегодня хорошо потрудилась, отдохни, — подплыла ко мне тётушка Микото, перехватывая рукав кимоно, что я придерживала, чтобы не перепачкаться в чернилах и не испортить каллиграфию.       — Спасибо, — иероглиф «стойкость» был выведен не идеально, но уже гораздо лучше, чем бывало раньше.       — Я приберу, можешь пойти переодеться.       — Благодарю, — поклонилась ровно, с огромным усилием распрямив потом спину.       Одеяние ощущалось таким тяжёлым, что я упала на циновки, стоило только войти в гостевую комнату. В углу ждала стопкой сложенная форма шиноби.       «Нужно... скорее возвращаться», — пыталась заставить тело двигаться, но тщетно: слишком устала. Занятия невестки длились теперь с раннего утра до позднего вечера, отчего Фугаку даже сократил время моей официальной службы в качестве шиноби до двух раз в неделю: оставив даже их, вероятно, только чтобы совсем не растеряла навыки. Создавалось ощущение, что за этот неполный год свёкр и свекровь намеревались вылепить из неотёсанной замаршки идеальную жену для наследника, следуя девизу: если нет таланта, бери усердием.       Впрочем, я не особенно сопротивлялась: то был прекрасный способ заслужить общественное одобрение, не пересекаясь лишний раз с женихом. Какая ирония: раньше я мечтала быть с ним каждый день, а теперь желала не встречаться вплоть до самой свадьбы.       И дело было даже не в том, что Итачи обидел меня, так ни разу и не извинившись, и не в том, что старательно избегал (не считая той встречи на озере и ещё пары случайностей). Просто он ясно дал понять: я для него — долг.       «Поэтому нужно», — всё плыло в забытье, пока внутри отчаянно билась мысль о том, чтобы скорее выбраться из поместья. Поговаривали, что сегодня вернётся женишок. «Не хочу», — но подняться с татами было решительно невозможно. «Не хочу с ним…» — то были последние слова, очерченные в моём сознании, прежде чем оно уплыло куда-то далеко-далеко...       Шуршание, чужие касания, тепло.       — М-м… — чьё-то лицо: очутившееся столь близко, но расплывавшееся нечёткими пятнами. Размеренное сердцебиение человека, что сейчас нёс меня куда-то.       — …снулась?       Следовало хоть что-нибудь возразить, но разум вновь начал гаснуть, понимая, на чьих руках я оказалась. Этот аромат невозможно было спутать ни с кем — перебивавшие друг друга запахи улицы, смешанные с незримой вуалью вечнозелёных лесов Конохи и его собственным слегка кедровым пряным послевкусием. Противоречивое чувство безопасности, шедшее вразрез с отчаянной необходимостью скорее бежать, окатило ещё большей слабостью. Сделалось так уютно, что я не заметила, как прошептала в полудрёме:       — Ита…чи… не отвергай… меня…       Что он ответил? Не смогла расслышать: сразу же погрузилась обратно в мягкий, окутывающий нотками кедра сон…       Приставучее утреннее солнце. Хоть сезон страшной духоты уже отступил, мне сейчас невероятно жарко — в районе живота будто сошло сто потов, да и подушка тоже вся измокла... Однако вопреки неудобствам просыпаться совсем не хочется.       — Ну же, ещё немного, Макико…       Но почему я не слышу шороха занавесок?       Распахиваю веки, подпрыгиваю, точно ужаленная, и нервно оглядываюсь по сторонам. Книжные полки, чистый стол, углы без единой соринки — всё другое: слишком аскетичное, подозрительно похожее на…       — Какого чёрта я в комнате Итачи?       Воспоминания обрушиваются градом: уроки невестки, отправившая сменить одежду тётушка Микото, маняще-уютные татами.       — Вот я дура, — и юноша, нашедший меня там.       «Чёрт! Чёрт! Чёрт!» — я же не хотела с ним встречаться! Специально старалась найти любое дело, чтобы казаться занятой, а из поместья всегда сбегала минута в минуту, как заканчивалась учёба. Почему именно сейчас потеряла контроль и раскисла?       — Стыд-то какой... — хлопаю себя по лбу, по привычке взъерошивая волосы и с удивлением обнаруживая, что пальцы гуляют меж них на удивление легко.       Заколок нет. Ни одной шпильки или же невидимки, какие обычно приходилось надевать на эти скучные занятия — нет.       — Слава богам... — вздыхаю с облегчением, когда понимаю, что вчерашнее кимоно по-прежнему на мне, попутная подмечая, что вероятно из-за него я так упарилась в постели. — Но если никто не сменил его, значит ли это, что тётушка не в курсе, что я осталась?       Итачи пронёс меня в комнату тайно?       Только сейчас замечаю, что окно с самого начала было призывно открыто: из-за безветренной погоды не сразу обратишь внимание. Моя фиолетовая форма — прямиком под ним. Интересно, это значит — просыпайся и выметайся, или же — уходи тихо, если не хочешь, чтобы заметили?       — Хотя неважно, всё равно пора возвращаться, — подхожу к переложенныи сюда в первозданном виде штанам и рубашке, намереваясь поскорее облачиться в них и отправиться домой. Однако когда хватаю с пола ткань, замечаю, что под ней, оказывается, прячется довольно массивный короб. — Что это? — прямоугольный, не слишком высокий, но и не плоский. Ещё и выглядит дорого-богато: лакированная пурпурно-шоколадная древесина, сохранившая слабые намёки на натуральный природный узор.       Итачи не тот человек, который станет раскидывать вещи. Нет, не так, он аккуратист и зануда до мозга костей: у него даже кунаи в шкафчике висят рассортированными в порядке размера и состояния. Вот уж кто явно не будет кидать мою форму поверх какой-то своей важной штуки. Более того, всё сложено слишком скрупулёзно.       — Будто он хотел, чтобы я открыла это... — сомнения по-прежнему ноют под языком, но я всё же решаюсь: в полнейшем неведении, не рискуя даже предположить, что скрывается за крышкой.       Открываю.       — Ч-что это?..       В этой роскошной с виду коробке лежит ещё более роскошная сумка. Но не безвкусная, нет: вышитая мельчайшими бусинками стеклянного бисера насыщенно-изумрудного цвета. Волнистые узоры на ней постепенно смешиваются с салатовыми и ещё более светлыми оттенками, обращаясь в белые штрихи у самых краёв. Очень красиво.       Под вещицей прячется записка: короткая скупая строчка — никаких излишних объяснений. «С Днём рождения, Изуми», — гласят мастерски выведенные аккуратные символы.       — С Днём рождения… — читаю вслух, пальцами осязая каждый штрих кисти. В груди становится тесно.       Когда-то давно я вскользь — да даже скорее в шутку — пожаловалась, что в моём гардеробе нет ни одной женской сумки: всё сплошные рюкзаки, кожаные вместилища для сюрикэнов да чехлы для кунаев. Ненужные шиноби мелкие предметы дамского гардероба я использовала очень редко, а потому, когда появлялась такая необходимость, одалживала их у Мии или тётушки Микото: покупать своё было бы слишком большим расточительством. В конце-концов, это даже не кимоно от известных мастеров, которые потом можно передать потомкам, а какое-то несущественное барахло. Так я себя успокаивала. И только один раз, когда мы втроём ходили выбирать что-то для Мии, обмолвилась навроде: «Жаль, но на миссию с такой штукой не пойдёшь». Лишь однажды.       Но он заметил. Запомнил.       Впрочем, Итачи всегда очень внимателен к деталям, потому что это основа выживания для ниндзя. А ещё обладает прекрасной, почти феноменальной памятью: на лица, даты, имена, даже на какие-то несущественные мелочи. Именно поэтому такой подарок от него…       — Ничего не значит. Он просто запомнил тогда, чтобы в будущем было меньше хлопот с выбором. Просто…       Решил соблюсти приличия, подобрав подарок невесте. Выполнил долг. Поддержал имидж.       Но, как бы ни пыталась убедить себя, как бы ни старалась избежать падения в сладкие грёзы — не выдержала. Прижала к себе расшитую бисером вещицу так крепко, будто она главное моё сокровище.       Пусть даже я знала, что в этом его жесте не было любви, отчаянно хотелось цепляться за малейшие крупицы нежности.