В полночь отражение смеётся

«Тьма знает имя каждого, кто приходит без свечи...»

***

Ночь не торопилась уходить. За окнами всё ещё темнело, лишь тонкая полоска рассветного неба где-то далеко намекала на приближение утра. Дом Велестовых спал, скрипел во сне, вздыхал, словно помнил каждого, кто когда-либо жил здесь. Паша не спал. Он лежал на своей кровати, уставившись в потолок, слушая, как в соседней комнате ворочается Гоша. Что-то не давало покоя. Не Алексей, нет. Хотя и он тоже. Беспокойство было глубже, древнее — как будто этот дом сам шептал что-то на ухо, дразнил воспоминаниями, которых не было. Он уже почти решился заглянуть в соседнюю комнату, когда дверь приоткрылась. Щёлкнул замок, и в комнату заглянул Гоша — растрёпанный, босой, в ночной рубашке, явно выданной кем-то из слуг, с широкой кружевной отделкой, от которой Паша хихикнул. — Ну что, графиня, не спится? — прошептал он, садясь на кровати.— Ты чего так пялился в зеркало? Ждёшь своего глянцевого принца на белом коне? Гоша фыркнул, но его брови всё ещё были нахмурены. — Он снова пришёл, — ответил Гоша. — В зеркало, в моей комнате. Но… не говорил. Просто смотрел. И нет, мне не нравится, когда кто-то следит за мной. Даже если он без тела. Паша пожал плечами: — Романтично, конечно. Только жутко. Ну, у него хотя бы манеры есть. В отличие от тебя, когда ты голодный. Гоша улыбнулся краем губ, но взгляд его оставался задумчивым. — Как тебе вообще здесь? — Всё бы ничего, но тут нет ни интернета, ни PlayStation, ни даже приличной зубной пасты. У них, по ходу, освежитель дыхания — это мята в горькой настойке. — Может, ты попробуешь не дышать? Паша кивнул: — Отлично. Ещё и утренние оскорбления. Как будто не хватало встречи с мистером «я-из-зеркала». — Пошли. Он как будто хотел, чтобы мы пошли в другое место. Я чувствую. Может, снова в библиотеку? — У тебя с привидениями уже телепатия? Ладно, только я тапки надену.

***

      В библиотеке было по-утреннему прохладно, камин давно потух, и огоньки свечей еле освещали высокие полки с книгами, где-то в углу тикали часы — не магические, самые обычные, настенные. Они сели на старый диван у окна, завёрнутые в пледы. Гоша держал в руках пухлую записную книгу с выцветшей обложкой, на ней золотыми буквами было выбито: «Семья Велестовых. Частные хроники». — Если я должен притворяться этим Алексеем, — начал он, — то нужно знать, каким он был. Что он любил, как говорил, кто были его друзья… иначе нас просто повесят на главных воротах. — Утром. На рассвете. В нижнем белье. — Паша зевнул. — Великолепная афиша для нового спектакля. Гоша игнорировал его. — Он говорил медленно. Спокойно. Всегда выдерживал паузу, как будто подбирал точные слова. И у него был такой… странный взгляд. Словно он видел больше, чем говорил. — Ну ты и вжился, — пробормотал Паша. — Даже мимику его копируешь. — Мне надо. Ради нас обоих. Он встал и подошёл к большому зеркалу у книжного шкафа. Попробовал поднять бровь так же, как Алексей, наклонить голову, повторить лёгкую полуулыбку. Потом — жест руки, взмах, будто стряхивает невидимую пыль с рукава. — Пугающе хорошо выходит, — заметил Паша. – Даже слишком. Отражение Гоши вновь начало жить своей жизнью. Алексей смотрел хитро и внимательно, видимо, не удержавшись от комментария — Я знал, что вы придёте, — тихо произнёс он. — Тебя забыли спросить, — буркнул Паша, усаживаясь в кресло. Алексей чуть улыбнулся, но в глазах было что-то мягкое, усталое. — Расскажи, кем ты был, — тихо сказал Гоша, приближаясь к зеркалу, — Если это может помочь тебе — я хочу знать всё. Алексей кивнул, и его отражение будто стало чётче. — Я родился здесь, в поместье, в декабре 1809 года. Мать, Анна Владимировна, была светской дамой, но добра и нежна. Отец, Всеволод Николаевич, — человек строгий, но справедливый. Мы часто ездили в Москву, бывали в Европе. Я изучал философию, музыку, иностранные языки… и магию. Но об этом позже. Меня растили как наследника старинного рода. Велестовы — имя, которое знали в каждом салоне. Но за светскими беседами и балами скрывались тени. Мой отец был человеком суровым, мать — слишком хрупкой для этого мира. Я… был другим. Мне были ближе книги, чем дуэли. Слова — чем приказы. Я рано понял, что не хочу быть продолжением чьей-то воли. Гоша смотрел на него, затаив дыхание. — Я сбежал. Под видом учёбы поехал за границу. Именно там, в лавке, покрытой пылью и паутиной, я нашёл её — книгу. С заклинаниями. Тогда мне казалось, что я нашёл ключ ко всему: к свободе, к истине, к власти. Но я ошибся. Обряд лишил меня тела. И с тех пор — только зеркала. Только отражения. Он опустил глаза. — Простите. Это звучит как притча. Но всё, что мне осталось — это вы. И шанс хоть как-то быть понятым. Паша прислонился к стене, скрестив руки. — Ты хочешь, чтобы Гоша стал тобой, чтобы рассказал твою историю… И потом? Алексей посмотрел на него, почти ласково. — Потом — как судьба решит. Я больше не прошу. Только надеюсь. Гоша кивнул, едва заметно. — Расскажи мне, как ты говорил. Что любил. Как держал спину, когда входил в зал. Всё, что поможет. Алексей начал рассказывать. И голос его был мягким, наполненным воспоминаниями: о старинной аллее, по которой он ходил в гимназию. О своём псе по кличке Сапфир. О том, как впервые поцеловал мальчика во дворцовом саду, спрятавшись от гувернёра. Он говорил тихо, тепло, и Гоша слушал, ловя каждое слово, каждую интонацию. Где-то в процессе Алексей снова посмотрел на него с той самой мягкой улыбкой, и что-то внутри дрогнуло. В это мгновение раздался лёгкий стук в дверь, и в библиотеку заглянула горничная. — Простите, господа, но вам стоит переодеться к завтраку. Девушка исчезла в дверях, а Паша проводил взглядом пустую гладь стекла.

***

      Утро в особняке наступило неспешно. Гоша стоял у зеркала в своей комнате, пристально наблюдая за собственным отражением. Он попытался снова повторить наклон головы Алексея, его лёгкую полуулыбку. Задумчивый взгляд, чуть сдержанный, благородный. Слишком благородный. — Если бы меня застали перед зеркалом с таким лицом, Паша бы от смеха упал, — пробормотал он себе под нос, но продолжил репетировать. Всё ещё было тревожно от ощущения, что кто-то наблюдает. Невидимое, липкое чувство чужого взгляда. Может, Алексей? Или кто-то из прислуги? Он выпрямился, расправив плечи, поправил манжеты. Алексей, Алексей… Теперь это он. И если они не хотят попасть в петлю или на дыбу как самозванцы — он должен быть убедителен. Когда дверь отворилась, и появился Паша — уже переодетый, с полусонным, но вполне ясным выражением лица. Гоша повернулся к нему, словно уже отрепетировал движение. — Пора? — Тебя ждут внизу. Завтрак. И… родители приехали. Гоша сжал губы. Сердце отозвалось тягучим толчком. Он кивнул. — Идём.

***

      Гостиная сияла утренним светом. Пахло свежей выпечкой и розовым вареньем. За столом — сервировка из тонкого фарфора, позолоченные ложки, дымящийся чайник. И двое — мужчина и женщина. Мать Алексея, внешне очень хрупкая, изящная женщина в светлом кружевном платье с поседевшими прядями у висков, бросилась ему навстречу, слёзы скатывались по её щекам. — Алёша! Мальчик мой… Я думала, ты погиб… Ты… совсем не изменился! — Она дрожащими руками прижимала его к себе. — Мам… — Гоша неловко обнял её, стараясь не выдать себя. — Я… сам не знаю, как добрался. Память путается… Отец поднялся из-за стола медленно. Высокий, сдержанный. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, но где-то в глубине скрывалась тревога. Видно было, что с трудом сохранял спокойствие. Он шагнул к сыну и протянул руку. — Рад видеть тебя дома, Алексей. Но мне бы хотелось услышать объяснения. Где ты был все это время? — Это… долгая история. Я… был за границей. Потом… ограбление, болезнь. Всё как в тумане. Но Паш… Павел нашёл меня. Помог. Он стал моим другом и секретарём. — Секретарь? — переспросил отец, приподняв бровь. — Молодой человек, вы..? — Я изучал литературу и языки, — вежливо пояснил Паша. — Наши пути пересеклись в весьма… необычных обстоятельствах. — Он мне жизнь спас, — добавил Гоша. — Я бы не вернулся без него. Отец кивнул: — Тогда оставайся рядом с ним, Павел. Мой сын нуждается в таких людях, как вы. Они сели завтракать. Мать не переставала смахивать слёзы с глаз, спрашивая о мелочах: ел ли он французские пирожные, осталась ли у него любимая рубашка, не играл ли он снова на виолончели. Гоша всё запоминал. Каждое слово, каждую эмоцию. Он должен был быть этим человеком — не только ради своей жизни, но и ради Паши.

***

После завтрака, полного тостов, слёз и напряжённых взглядов, новоявленный «секретарь» первым выскользнул из-за стола под предлогом головной боли. «Наследник» задержался ненадолго, терпеливо выслушивая расспросы и стараясь выглядеть так, словно всё происходящее — его жизнь. Как будто он действительно родился в этих стенах, учился верховой езде в имении под Петербургом и писал письма родителям, наполненные латинскими выражениями и печатной вежливостью. Но как только столовая опустела, он тоже поспешил уйти, мысленно проговаривая детали разговора. Отец — статный мужчина с сединой на висках — будто видел сквозь него. Он ни разу не произнёс имени «Алексей» с теплотой, которая звучала в голосе матери. Та же, наоборот, не могла сдержать слёз, всё время касалась его рук, щёк, просила рассказать, как он выжил, где был, почему не писал. — Тебя похитили? — шептала она. — Или ты… ты сбежал? — и тут же, не дожидаясь ответа, заливалась новой волной слёз. Гоша кивал, ловко уводя разговор в сторону: он плохо помнит, голова болит, слишком много всего сразу. Теперь он шагал по длинному коридору, стараясь не оступиться на ковровой дорожке. Кажется, собирался отправиться обратно в библиотеку, но сам не понял, как оказался в спальне. Видимо его мозгу все же требовался отдых. Однако, огромное зеркало в полный рост, стоящее прямо напротив кровати, уже ждало. Алексей возник в отражении, будто никогда и не исчезал. — Как прошло утро, Георгий? — спросил он с лёгкой, немного насмешливой улыбкой. — Противно. Сумасшествие в стиле Ренессанса. Я врал родителям, которых никогда не видел. — Зато неплохо держался. Ты запомнил, что мать называет тебя «моё солнце», а отец поправляет манжеты, когда волнуется. Это полезно. Гоша присел на кровать и мимолётно повторил жест собеседника из зеркала. — А ты всегда был таким занудой был? Тот усмехнулся. — Я был тщеславен. Это и привело меня к… — он на секунду задумался. — К той книге. К поискам силы. Я хотел помочь. — Себе? — Миру. Я мечтал его изменить. Найти что-то новое. Такое, что лишит людей и болезней, и войн. Думал, поможет только магия. Нашёл трактат в библиотеке одной венской семьи, провёл обряд, и… — он коснулся пальцами стекла. — Я больше не человек, Георгий. Не совсем. Поэтому мне нужен ты. Гоша посмотрел вниз, на свои руки. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — Пока ничего. Просто играй. Изучи меня. Я помогу. Мы оба этого хотим. Ведь если тебя раскроют, тебе грозит нечто хуже смерти — позор. И, возможно, виселица. В этот момент дверь скрипнула. Паша вошёл, неся под мышкой газету и яблоко. Он смерил взглядом зеркало, потом — Гошу. — Опять шепчешься с зеркалом? Скажи, он хотя бы признал, что ты красивее? Гоша хмыкнул, отстраняясь от зеркальной глади. — Ты мне все отражения распугал. Он просто рассказывал о своей жизни. Чтобы я его лучше сыграл. — Или чтобы ты стал им. Гоша ничего не ответил. Он всё чаще ловил себя на том, что подражает Алексею — осанке, интонации, даже походке. В зеркале это смотрелось идеально. Но Паша всё ещё глядел с упрёком. — Пойдём, — сказал он наконец. — Говорят, отец решил устроить вечер в честь возвращения «наследника». Нам надо быть на высоте. Иначе следующая пьеса будет трагедией с повешением. Паша проводил взглядом пустую гладь стекла. — Не нравится мне он. Слишком... гладкий. — Зато красивый. — Да уж. Очень удобно, когда идеальный парень существует только в отражении, — прошептал Паша, уходя первым. Гоша остался у зеркала ещё на минуту. В отражении снова показался силуэт — мимолётный, почти неуловимый.