Вкус любви

Едва Зора подошла к плетню корчмы, как ей пришлось спасаться от локального потопа. Бурный водоворот, смешанный с песком и ошмётками застольных завтраков и ужинов, так и норовил вылизать её щиколотки. – Агнешка, чего ж ты творишь? – ахнула крестьянка, узрев за перевёрнутой не без труда бадьёй свою лучшую подругу. – Славы Ноя ищешь? У него потоп был мировой, а ты хоть корчму притопить хошь? – Пока это корыто не вычистят до блеска, воды в нём не будет, – заявила корчемница, утирая пот со лба. – Оно не для того здесь поставлено, чтоб всякие проходимцы в нём херы свои гнилые споласкивали. – Что-что? – Зора не сдержала смешка. И вопросительно округлила глаза. – Да вот, давеча иду закрывать корчму, да слышу впотьмах какую-то возню. И поскуливание у кадки. Думала, опять пёс соседский притаранился слюни в воду пускать. А дак там картина ещё веселее! Этот шарлатан, которого со всех подворий поганой метлой погнали, стоит с голым тылом, да кочерыжку свою в бадье полощет! Я глазам своим не поверила! Подумала, ай вода вдруг вскипела – красный он был, что отруб говяжий, да стоял как Майский шест в воскресный день. Я заорала, да кувшином ему крепко залепила! Он так и побежал, как солдат на приступ – с хером в руках вперёд, что с тараном. Заканчивала сказ корчемница под слабые визги смеха, издаваемые согнутой пополам подругой. – Ох, умора! Я ж только что на него наткнулась с утреца – шёл из деревни с ногами врастопыр, что подкова. Будто с лошади неделю не слазил, – припомнила Зора, когда вновь обрела возможность говорить. – А фонарь-то под глазом как ювелирно выкован – залюбуешься! Полдеревни можно таким осветить. Интересно, кто ж его таким сувениром наградил? – Понял, видать, проходимец, что в нашей деревне ловить ему нечего. Мне больше интересно, сыщется ль в Богемии хоть один такой простак, что на его хлам позарится?

***

Искры из кузни летели такие, что аж на улице рдело. Работа шла полным ходом. Птачек с тяжёлым вздохом прислонился к косяку. Покашлял для привлечения внимания. Его кузнец, поблескивая бисеринками пота на висках, размашисто обрабатывал молотом какую-то железку. Ох, не тем молотком он махал, и не туда прикладывал… Ян покашлял погромче. – Простыл? – вскинул Индржих на него мутный сквозь пар и дым взгляд. – Завари себе травок. Ян покачал головой. Старый, добрый Индро… И ведь нет ни грана сарказма! Позволь ему, так усадит погреться к горнилу и наболтает кружку какой-нибудь душной горечи. Сама простота и наивность. Которую он собирался испортить. – Да так... Скучно мне, Индро, – проныл Ян, кошкой обходя вокруг кузнеца. Голодной до его округло гулявших мускулов. – Бросай всю эту хрень, у меня есть планы на вечер поинтереснее. – Да? И какие же? – Отвечу тебе как Ланселот в поэме: стихами. Ян принял горделивую позу залихватского барда. Только тренькалки в руки не хватало. – Член встаёт мой вместе с солнцем, Гордый обелиск. Поделюсь я этим счастьем С тобой в позе риз. – А что такое «поза риз»? – переспросил Индржих, не заметив погасшей ухмылки паныча и картинно, для единственного зрителя, закатанных глаз. – Ты что-то вычитал, чего мы ещё не пробовали? – О, Индро! Ты перестал вроде копать репу, а шибче умней не стал. В переводе на крестьянский это значит: «пошли надерёмся и попрыгаем на намасленном столбе». Если тебе даже и такая простейшая метафора недоступна, то… – Понял, понял, – румяно рассмеялся кузнец. – Мне ещё надобно меч старый перековать, и пару пик поломанных заново расклепать, – сказал Индржих, прерванный гортанным воем. Такие звуки могли издавать только оголодалые волки. И скучающие панычи. – Я тебя зазываю на необычайное эротическое приключение, а ты предпочитаешь вместо меня какие-то пики! – Пара пик всего-то, Ян! Это недолго. Потом я на сегодня кончу, лады? Ян виляющей походкой покрутился у дверей. Стрельнул ехидными глазками. – Кончишь ты попозже. Только упаси Боже, снова в меня не фаршируй, – подмигнул пан окончательно ставшему цвета недогретого металла Индржиху. – Лады, тогда я пошёл. – Ты в корчме-то не накидывайся до изумления, пока я не приду, – напутственно крикнул Индро вслед взъерошенной светлой макухе. Которая тут же нырнула обратно в кузню. – С чего ты взял, что я в корчму? Вовсе нет! Может, в этот раз устроим ужин дома. Я срубил немного грошей. – Хорошо, – согласно повёл плечами Индро. – Тогда на ужин сильванское и осетрина? – Откуда такой тон, кузнечик? Что ты имеешь против осетрины? – искренне возмутился Ян. С таким пылом, будто мама-осётр качала его в детстве на своих плавничках. – Просто когда у тебя заводятся гроши, ты всегда берёшь дорогого вина и осетров. Но мне они нравятся, так что всё в порядке, — примирительно вскинул руки Индржих, освободившись от взмывшего паром меча в кадушке. Он бы предпочёл истерике осетрину, даже вдруг если дурно приготовленную. – Да в жопу эту осетрину! – махнул рукой Ян. – Я тебя чем покруче удивлю. Вот увидишь! С этими словами пан окончательно исчез за порогом. Пружинящим шагом он отмахал несколько дворов, пока не остановился передохнуть. Кровавые деньги жгли карман, призывая их скорее потратить. Приметил бы это, конечно, разве что Барбос со своим нюхом – нечистые руки мясника не особо наследили пальцами. Но для Яна деньги оставались деньгами, чем бы они не воняли. На их реверсах не проступила чеканка, что гроши получены за дичекрадство. Ян всё не мог перестать всфыркивать отлучённым от сметанки котом. Осетрина, видите ли, наскучила этому репоеду! Что дальше? Будет нос воротить от молочных поросят и ягнятины? Или вина изысканные с тоской хлестать, что воду колодезную? Или… вдруг наскучиться в чёрный ход паныча стучать, и пойдёт по деревне искать парадную дверь в мохнатую горницу? Благо Йиглавок на выданье было предостаточно. Удивлявшихся, отчего такой ладный кузнец до сих пор один, и норовящих это вопиющее недоразумение исправить. Кулаки Птачека сжались в каменные чушки. Ну уж нет, кузнечик! Как говаривал сотник Бернард, бунт начинается с малого. Приелась тебе осетринка? Ну, значит, будет тебе… А что будет? Пан задумчиво почесал подбородок. Нужно было придумать что-нибудь эдакое. Сюрприз, от которого кузнечьи повёрнутые набок капельки глаз превратятся в вытаращенные шарики. За поиском вдохновения Ян отправился на базар. На главной площади было особенно людно. Шёл бойкий обмен редиса на гроши и репы на яблочки. Но Яна сразу же притянул к себе арбуз. В полосатых атласных кафтанах, они расположились на соломе кучкой важных шляхтичей, мельком посетивших это захолустье. Рот паныча мгновенно наполнился слюнями. Не торгуясь, он радостно зацепил самый здоровенный полосатый снаряд. И только проковыляв пару метров, как уточка кряква, понял, какой же он идиот. С трясущимися от тяжести коленками и арбузным пузом перед собой далеко не уйдёшь. Надобно было напоследок огромное лакомство брать, по рядам теперь с таким ядром не побегать. Домой снести и вернуться он уже к приходу Индро не успеет, на базаре где оставить – живенько арбузу ноги приделают, даром что он бутуз неподъёмный. – Липские лорды нигде не пропадут, – крякнул Птачек и упрямо перехватил покрепче тяжкий груз. Расставил пошире ноги и напряг до твёрдых желваков булочки. На радость кузнечьей вечерней сардельке. На базаре было шумно, но особливо бесил какой-то визгливый голодранец, на ломаном наречьи вопящий на всю площадь. Ян повернул голову на звук. В тени латаной-перелатанной повозки суетился ржавого вида мужичонка. На кособоком столике перед ним был разложен какой-то хлам. Видавшие вида тряпки, какие-то пыльные бутыльки, льняные мешочки, распираемые неведомым содержимым, чьи-то… волосы? И прочие сомнительные вещи, вынырнувшие словно из застенной свалки. – Ахтунг, дорогой покупатель! Плащаница всездравия! Зуб Святого Прокопия! Натюрлих мощи святого Гавриила! Подходи, забери свой глюк уже сегодня. Ян презрительно покосился на ёрзавшего у шаткого прилавка торгаша. Костлявый и вёрткий, будто ещё при жизни начал плавно превращаться в скелет. Раскинься у них на Ратаевской площади такой проходимец, к концу дня болтался бы в колодках. Здесь же, где рукой подать до позорного столба, он был в такой же безопасности от правосудия, как в чистом поле. Рихтарж Йиглавы совершенно напрасно ел свой хлеб. – Молодой мюююж! Подходи покупать аромат страсти, бери афродизии родом с дальнего востока, – заговорщицки подмигнул торговец Птачеку, вытягивая острое крысиное личико едва ли не перед его носом. – Отведай вкус любви! Купи декокт, что дарить новый впечатлений и сделайт твой ночь незабываемый. Изуми свой цвайф половинка! Твой либен будет в абсолютиш восторген! Левая нога Яна шагнула вперёд. Но… осталась на месте. Прикусив губу, пан обернулся на лучезарного торгаша. – Я, я, дас ист фантастиш! Комме, комме, майн друг! – оживился ржавый, почуяв новую рыбку в сетях. – Что тебе будет угодно, майн друг? Птачек изогнул шею и зорко огляделся. Не видит ли кто, как он роняет свою шляхтность, общаясь с таким проходимцем. Но беременной уткой проковылял к прилавку. – Чего ты там говорил про любовь и незабываемую ночь? – крякнул Птачек, с облегчением спустив тяжкую ношу на землю. – О, я, я! Отлишный выбор, зер гут! Твой либен будет долгий и сладкий, как зрелый груш! Одна порция мой любовный декокт – одна незабываемый ночь, полный глюк, – заговорщицки подмигнул лоточник. – И… этот твой кокт нужно в какую дырку заливать? Или… хм… бабу мазать? – Найн, найн! – бешеной мельницей завертел руками торгаш. – Фроляйн не нужен, нужен только страстный мюж. Принимайт мой секретный настой, отведай вкус натюрлих любви! Один раз до дна, и искры из глаз полетайт, освещайт целый страстный ночь твоей большой и сладкой либен! Не переставая подмигивать веком, как качающимся заевшим ставнем, он достал из-под прилавка синюю бутылочку размером в ладонь. – И такой маленькой бздюшки хватит на целую ночь? – усомнился пан. – Да и чего тут можно разнообразить-то? Одно дело каждый раз – знай, туда-сюда гоняй. – Найн! Всё будет дас ист фантастиш! Только качественный товар, мощнейший любовный эффект! Никогда такой либен в твоей жизни не быть, отвечаю! Рыжий сунул ему флакон прямо под нос. На нём недвусмысленно был изображён кинжал, полируемый крепкой рукой. Только вот торчащее кверху острие брало начало из междуножья. И раздвоенная гарда клинка была какая-то… херовая. Любитель символизма Ян прыснул в кулачок. – Лады, уговорил. Давай сюда свою лабуду. – Я, я! Одна сотня грошен с полтиной, и либен твой, – с готовностью заболтал головой лоточник. – Сколько?? Да ты точно с глызду съехал! За такие деньги любись сам с собой, мудила. С левой своей девушкой, а опосля – с правой. Пока и они от тебя не устанут. Криво хмылясь от удачной шутки, Ян залихватски развернулся на пятках. Задев при этом бедром зашатавшийся всеми своими Прокопьими зубами прилавок. – Стоппен! Стоппен, майн друг! Я сделайт скидка такой неотразимый муж! Всего сотня грошен только для тебя и твой цвайф! Плёвый цена для воспоминаний на всю твою лайф. Клюнувший пан манерно, плечиком вперёд, обернулся. – Дьявол, уговорил! Птачек со вздохом нырнул в кошель и пересчитал свой заработок. Лишь немногим поболе запрошенной ржавым вертухаем суммы. Почахнув над златом, пан сгреб монетки в кулак и протянул через прилавок. Шут с ним, с вином и осетриной – воспоминания стоят дороже. – Ооо, зер гут! – алчно облизнулся торгаш и сжал потным капканом ладонь с грошами. – Ты не пожалейт, майн друг. Твой колотушка будет твёрже алмаз! Будешь кричайт от горячий страсть. Целую ночь не присесть ни на единый секунд! Птачек воровато сунул за пазуху синий флакончик, и с пламенеющими маками щёк почесал домой. Готовится к ночи всей его жизни. Зелье, против ожидания пана, навозом не воняло. И даже прелой водицей. Придирчиво поводив острым носом, Ян Барбосом лакнул на язык неведомую жидкость. Вкус тоже был ничего. Что-то сладенькое, терпкое, слегонца прихватившее за язык. – Ох, моя неотразимость, я иду к тебе! Ну, будем, – прошептал он и отважно опрокинул содержимое внутрь. Ждать эффекта долго не пришлось. Ян успел всего разок туда-обратно послоняться по дому, пока в его животе не спеклось всё в горячий узел. Тихо охнув, он присогнулся в поясе, чуя неслабое напряжение. Внутри что-то бурлило, щёлкало, сотрясалось и подымалось вверх. – Ооох, Индро… – так тоненько проскулил Ян, что Барбос со двора откликнулся. Остро сознавая, что его любимый кузнец сейчас, наверно, ещё кует свои дурацкие пики. Когда тут уже у него искры полетели.

***

Индржих, насвистывая тихонько кузнечью песенку, неспеша подходил к дому. Он знал, как бесится и без того хрупкий нервами Ян, когда кто-то рядом крутится под рукой и мешает. Поэтому в предвкушении ароматной осетрины отдал гнутым пикам всё должное внимание. Он был ни разу не против милых панских сюрпризов, пусть даже и порой предсказуемых. Особенно предсказуемых. Основательному Мартинову сыну нравилось постоянство. Ещё и потому что Яновы сюрпризы частенько настораживали, как смешивание пороха с селитрой около открытого камелька. Индро потянул уже носом в предвкушении, но аромат рыбы, расплывающийся в воздухе далеко за околицей, сегодня почему-то отсутствовал. Объяснение пришло внезапно и очевидно. Сутулой панской спиной, непропёченным калачиком согнутой в бадье. На отклик он обернулся заторможено, пунцовея щеками и шейными пятнами. — Ты всё ещё намываешься? Решил сэкономить на банях? – спросил Индржих, примечая до странного неприветливо окаменелое лицо пана. – Давай, хоть спинку потру. – Н-не надо, – сдавленно отозвался Ян. – Просто… иди пока. Озадаченный таким приёмом, Индржих подошёл ближе. И заметил, что Птачек принимает странную ванну прямо в портках и исподнем, торопливой колбасой спущенных до колен. А затем заметил колбасу настоященскую. Козьей ногой упиравшуюся в ставшее тесным дно кадушки. – Ого, – уважительно выдохнул Индржих, как перед иконой. – Я не знал, что ты так умеешь. В меня-то такое чудо влезет? – Не смешно, блядь! – взвизгнул Птачек и тщетно попытался сомкнуть ляжки. Но его древко стояло дубово и задорно. В воздухе поплыли флюиды тётушки Истерики. — Да я и не смеюсь, – спешно заверил кузнец. — Это… как-то связано с твоим сюрпризом? Ян злобно застонал, плюясь непечатными словами. Сквозь мат влажно прорывались всхлипы. — Погоди… тебе что, плохо? — Нет, сука, хорошо! Я его к Рождеству на сало откармливаю! — отчаянно вскричал пан и долбанул кулаками по воде. Кратким водяным веером вспыхнула радуга. – Кое-что пошло не так. Но скоро всё… наладится. Уйди, просто уйди. Индржих заинтригованно потоптался на месте. В голове роились сотни вопросов. Что можно такого сотворить со своим петушком, что тот бычий за пояс заткнуть может? Не дождавшись разъяснений, Индро тревожно заметил: – Ветер уже студёный. Может, в дом зайдёшь? Принести тебе полотенце? – Нет-нет, ты иди в дом, а я скоро подойду, – яростно замотал головой Птачек. Путём торопливых проб и ошибок он выяснил, что только данный объём бадьи в состоянии хоть в какой-то мере остудить его заготовку. – И это… Из кружки не пей. И из кувшина не пей. И… из горшка. Короче, из всего, что на столе стоит. Птачек скоро не подошёл. Со двора начали доноситься жуткие звуки. Выскочивший на порог Индржих с облегчением увидел, что Ян лишь слегка постанывает, а королева драмы Барбос подхватывает каждый звук и зычно повторяет. – Замолчи, Барбос! Как по покойнику воешь. – Это он по мне, – прохныкал пан. – Напиши на моей могилке, что я помер в поисках глюк, так и не успев испытав либен. Индржих на всякий случай пощупал мокрый, но оказавшийся холодным на осеннем ветру лоб пана. – Что случилось, Ян? Хошь меня бей, хошь гони, но я не уйду. Вижу же, что тебе худо. Весь побагровелый от боли и позора, Птачек выпалил: – Курва, торгаш затраханный! Немчура поганая! Посулил мне незабываемую любовь, если я его дрянное пойло выпью! – Подожди! Это ты про того шарлатана ржавого, который на площади свои манатки разложил? Господь с тобой, кто ж ему верит? Он воду из червивой лужи продаёт по цене королевского вина. Ян глухо застонал, раскачиваясь в бадье. Он бы сейчас предпочёл выпить воды из лужи и расцеловать в маковку каждого поселившегося в ней червя. Вместо декокта, и впрямь одарившего его самой незабываемой ночью в жизни. – Ублюдок, говнюк засранный! Ух, я ему устрою! Оторву его ржавую писюльку, и затопчу на его глазах. А ещё лучше — расколочу прям на нём до размеров член-горы! Прямо вот этой вот дубиной! Причитающий пан имел в виду прислоненное к стене криво оструганное полешко для вбивания изгороди. Но несмотря на всю двойственность фразы, Индржих даже слабенько не улыбнулся. – Чего стоишь столбом? Сделай что-нибудь! – Как тебе помочь-то? Может того, как прыщ? Выдавить? – Себе выдави! – взвыл Птачек. Барбос ему вдохновенно просолировал. – Жжётся, как будто сракой на печи сижу. Индржих вздохнул. Ну сколько можно лоб разбивать об одни и те же грабли? Паныч снова почувствовал себя недостаточно неотразимым, и побежал обогащать шарлатанов? Чтение проповедей оруженосец-монах отложил на потом. На нескорое потом, глядя на исчерченное слёзными дорожками лицо паныча цвета кумача. – Давай я тебе чего-нибудь заварю, авось поможет? – Завари мне самогону, ядрёного. Чтоб я упал замертво, и всего этого кошмара не видел, – крикнул Ян вслед исчезнувшей в доме спине кузнеца. Индржих привык иметь дело с боевыми ранами. Но, судя по охам паныча, страдал он в бою со своей дуростью не менее остро, чем супротив меча. И держал сокрушительное поражение за поражением. Отвар из календулы Индро отыскал в домашних запасах, обезболивающее зелье пришлось наскоро сварить. Пан, сопя, как старый секач, поглощал его большими глотками прямо не успевшим поостыть. – Ян, горячо же! – Горячо, очень горячо, – согласился паныч, ерзая в бадье. – Водички бы холодной подплеснул, уже согрелась. Вторую порцию зелья для наружного применения Индржих тщательно остудил. Уже при масляном свете лампы, под уханье вышедшего на охоту филина, они разрезали арбуз. Беспорточный после пережитого стресса Ян с голодными хрюками вгрызался в сочную мякоть. За любую попытку кузнеца пристать к его заднему — и, особенно переднему – флангу тот бы получил по рукам арбузной коркой. Индржих жевал сахаристую ягоду и думал, что из всего вечера удалась только она. Ян обещал ему необычайное эротическое приключение, и в какой-то извращённой мере он его и получил. Надеясь на его окончательную и бесповоротную одноразовость. Он бы предпочёл, чтобы панское хозяйство оборачивала не холодная примочка, а кое-что потесней, да погорячее. Обсуждать произошедшее не пожелал бы ни один из них под угрозой позорного столба. Индржих не знал, как задать вопрос – и ещё больше не знал, что делать с ответом – о своей возможной вопиющей нехотибельности. Настолько, что его, как горькую пилюлю, запивать нужно было зельями. Ян же боялся, что Индржих поднимет вопрос о том, действительно ли ему так сильно нужно поднимать то, что наконец-то теперь расслабленно отдыхало на лавке. Поэтому оба парня разрывали гнетущую неловкость тишины хвалой арбузу. Тот действительно был хорош, но после шестого комментария о вкусе и сочности бравый экспериментатор и его избавитель пускали сладкий сок до локтей уже в тишине. Ян внезапно фыркнул и запрокинул голову. Жёваный арбуз прыснул во все стороны. Индржих вскочил было похлопать подавившегося пана по спине, но того просто сразил приступ хохота. Птачек ржал, как конь, всхлипывая отдельными хохотками и утирая вскипевшие слёзы. – А ведь всё и было, как этот говнюк сказал: я целую ночь кричал и не присел ни секунды с колотушкой, твёрже, чем алмаз! Сука, я его зарою… Индржих взметнул брови жалобным домиком. Молча встал и прижал к себе покрытого арбузом пана. Старый, добрый Индро, без слов всегда понимающий, чего же именно нужно его подопечному в любви и по жизни. Сидящий на лавке Ян со всей готовностью залип сладкими щеками на его широкой груди. И расслабленно выдохнул в приветливую полоску шерсти. От кузнеца пахло неизбывным дымом и металлом, шершавые ладони успокаивающе перебирали прядки на затылке. Ян поднял голову, как жаждущий птенец, и наткнулся взглядом голубых глаз на второй, серо-грозовой, с крапками солнца. Индржих улыбнулся и опустил губы на его нос. Слизнул прилипший кусочек арбуза и захрустел, как лошадь сахарком. Провел языком по щеке, повторяя след щекочущей до ушей зелёной корки. Ян извернулся и поймал его губы, такие же розово-сладкие, как и его. Но всегда с привкусом застрявшей в щетине окалины. Индржих с готовностью подался вперёд, втиснулся глубже, вобрал в себя его лопушок нижней губы. Прикусил, словно не наевшись. Нежно, как пышный бейгл из местной пекарни. Язык паныча на вкус до сих пор отдавал сахаристым соком, что делало поцелуй ещё слаще. Замерев, они делились сочным десертом друг с другом, и Яну такой способ арбузоедения показался самым вкусным. Распавшись вновь на два тела, они с румяными ухмылками принялись за арбуз. Ян, как обычно не задумывающийся о последствиях, нарезал себе сразу несколько большущих сочных скибок. – Слушай, а ты выбросил пузырёк из-под этого стоячего варева? – внезапно поинтересовался Индржих, отложив корку. – Да где-то там в углу валяется, – повёл плечами пан. – Погоди, а зачем тебе?.. Он с недоумением посмотрел на Индро, пристально вертевшего в руках синий флакончик. – Да так, – туманно отозвался кузнец, бросая пустую склянку в суму. – Вот же пакость! – передернуло Птачека ещё не увядшим воспоминанием. – А на вкус-то ещё и сладенько, брр! – Просто замечательно. Подсластит пилюлю, – Индржих недобро ухмыльнулся и накинул на плечи тунику. – Подожди меня, я сейчас. Быстренько. Лукаво подмигнув, кузнец провалился в сумрак за порогом. Ян распахнул рот и издал запоздалый восторженный писк. Он истошно заорал «постой!», и торопливо напялил портки. Индржиха он бросился догонять, ухая от предвкушения громче охотящегося филина. Саднящее чувство на сердце и в исподнем стремительно истаивало в вечернем воздухе. До полного исцеления оставалось ровно столько времени, сколько занимал путь через поля до площади.