Вкус любви

В корчме было душно натоплено. И налюдено. Все, кто обычно восседал за уличными столиками, были согнаны морозцем вовнутрь. Отчего меж дополнительными столиками было не протиснуться, ежели на лавку садился кто особливо мясистый. Поэтому Агнешка не сразу заметила свою старую подругу. – За пивом? – крикнула она ей, протискиваясь поближе. – Господь с тобой, какая крапива! – махнула рукой та. – До весны уж похлёбки крапивной не отведаем. А жаль, я её шибко люблю. – Я спросила, за пивом ли ты пришла для своего любушки! Глухая тетеря, – беззлобно гаркнула корчемница. Мишка не обиделась. Последнее время она вообще мало на что обижалась. – Нет, не за пивом, – мотнула товарка седой головой, чем неслабо удивила Агнешку. – Сказать, чтоб завтра к Рождеству чуть попозже приходила, не прям с утра. У нас ещё крыша не готова. – Кто ж перед сочельником на крышу лезет! – Войтек решил, что прореху надобно заделать, а то по весне опять всё обвалится. Сказал, что с молодыми руками на подхвате сам всё сделает. Славка ему помогает, ох и ладные они какие, – Мишка покачала головой, улыбаясь своим мыслям. – Я за снедью кой-какой пришла. Вот, держи список. Агнешка развернула бумажку, исписанную корявым подслеповатым почерком. – Ага, сейчас Марыську свистну, соберёт… Сама донесешь? – А то как же! У меня помощник! Мишка отступила в сторону, явив миру укутанного в полушубок не по размеру мальца, стыдливо прятавшегося позади юбки. – А, Хвостик тоже пришёл? – наклонилась Агнешка. – Хочешь леденец, Хвостик? Мальчик, не задумываясь, кивнул. – Оська я! – звонко крикнул он вслед корчемнице. Он никак своим крохотным умишком не мог уразуметь, почему его никто и никогда не называет правильным именем.

***

Ян глухо стонал в подушку. Крепко сжав зубами вымокшие перья, чтобы не заорать в голосину. Нужно было быть тихим. Даже если тебя вымешивают со всем усердием, как тесто для пирожков. И прикусывают в пылу страсти, пробуя на зубок, допёкся ли ты в достаточной мере, чтоб переворачивать пузом кверху. Смешав пот в единый эликсир страсти, тела жарко скользили друг на друге. Друг в друге. При каждом сдвиге вперёд Индржих тяжёлыми шестернями прокатывался по его спине, сбрасывая горячий избыток пара в панскую шею. Влажный от его сопения в ухо и уверенных движений внутри себя, Ян невольно выгибался ужом под своим умелым наездником. Сильные пальцы, творившие из железа чудеса, сейчас вытворяли нечто неописуемое с его телом, звенящим от каждого тесного удара кузнечьего молотка. Индржих приподнялся, и со всем тщанием нанёс искусный удар. Его пальцы шероховато прошлись по напряженно проступившим рёбрам, сыграв неторопливую гамму до самого низа. Ян рванул зубами тугой кусок во рту, и под его носом запахло недощипанной курицей. Вырвавшиеся на свободу перья снежными хлопьями облепили предплечья. Индро скользнул по его руке, сплетая их пальцы вместе в тугую корзину. С влажным разгоном пронёсся в масляной глубине до конца тоннеля, сорвав таки с губ своего принца гортанный вскрик. – Ин… ООО!!! – хрипло выдал паныч трель оленя в самом разгаре гона. И стиснул просоленные насквозь губы в монастырском молчании. Закопал предательский рот в стремительно пустеющих остатках подушки. Слишком жарко, слишком тесно, слишком быстро. Слишком громко. И неважно, что вокруг никого в такую холодрыгу не шастает в их дальнем лесном логове. Даже мимо пробегавший леший, будь у него уши, мог бы заинтересоваться пикантными звуками, доносящимися из-за скромных дверей избушки, укрытой метелью. Которой, впрочем, в этом доме никто не боялся. У Индржиха был его булочно-тёплый округлый матрас. У Яна было мохнатое, жаркое, утяжеленное ягнёнком в вине одеяло глубокого проникновения. Индржих закряхтел, как в боевом захвате. Прочертил судорожными пальцами выпуклые дорожки на нежном, быстро краснеющем барском теле. Уцепил Яна за плечи в позе страстного Барбоса и подался вперёд. Пан глухо застонал, бодая подушку. Внутри него произошёл влажный взрыв ручницы. Шахта избыточно натянулась, и вытолкнула из себя прочь застрявшее на одну долгую страсть ядро. Тяжело дыша, Индро мокрым пластом расслабленно рухнул сверху. Ян с трудом глотал горячий влажный воздух, придавленный его весом и собственным пылающим жаром. Из его расщелины лениво бился густой водопад. Исток брал начало из двух размятых почти до состояния долины холмов, и завершал их сплавление в одно единое тяжело дышащее тело. Индржих накрыл ещё не остывшим кольцом губ его влажный висок. Поцеловал зажмуренные, как у наевшейся кошки, глаза. Коснулся остренького носа с замеревшей солёно-горькой каплей в ложбинке благородно изогнутого крылышка. Ян, не выдержавший провокации, изогнул шею под опасным углом, и впился в кузнечьи губы своими. Запуская розового влажного лазутчика внутрь, высасывая все остатки страсти досуха. Индржих извернулся с заботой о пане, и соскользнул с примятого холма спины. Ян с готовностью оплёл его плечи влажным хватом и собственнически закинул бедро. Его воспрявший, туго звенящий меч с намёком ткнулся в уставший клинок своего любимого соперника по постельному спаррингу. — Ты невероятный, – прошептал Ян его губам, глотая слоги. – Самый умелый фехтовальщик кожаным снарядом во всей Богемии. — Не думаю, что я смог бы получить столь громкую публичную известность, – опалил смешком его нос Индржих. — Ну, от западного угла этого дома до восточного, так наверняка. Широко известный в узких кругах. Птачек глупенько захихикал своей шутке, чувствуя остывающее напряжение в своих больше не таких уж и узких кругах. Его освободившийся от кузнеца зад ласково подогревало потрескивающее в очаге пламя. – Слишком туго законопатил, жарко будет, – вздохнул Индржих, глядя в потолок. – Туго, конечно! Я же просил тебя – высовывай вовремя! – Эээ… я сейчас про паклю под застрехой, – смутился Индржих, растирая стремительно багровеющую шею. Ян гулко расхохотался. И проворной кошкой вскочил на мохнатый матрас груди. Его кузнечик лежал с остывающими соками любимого пана на своём древке, но до сих пор розовел, как красна девица, при подобных разговорах. – Ну так, значит, придётся распаклевать! – Чуть попозже, инструмент устал, – сознался Индро, увиливая от мечущего его наглого языка. Птачек легонько шлепнул Индро ладошкой по плечу. – Я про паклю, извращенец! Но предложение мне нравится. Ян умильно склонил голову набок, что клянчащий Барбос. Под носом Индржиха проступили очаровательные усики из пота, и пан неторопливо их слизал. – Ты гораздо вкуснее, когда побритый, – заметил Ян. – Срань Господня, как же мне надоело твою половую щётку обсасывать! Индро невольно поморщился, когда шершавость языка прокатилась по свежим ссадинам, вгоняя пот и соль только глубже. – Так теплее. Зима ж в разгаре. – В разгаре у тебя только я, – припечатал Птачек, для весомости аргумента шлёпая ладошками по мохнатой груди. – А ты, знай себе, не забывай полешки подкидывать. Ян принудительно, прикрываясь шляхтным приказом, выбрил Индржиха перед Рождеством. Сразу было очевидно, что ничего путного из этой затеи не получится: сидя на его коленях в парах подогретого вина, Ян орудовал кинжалом с маньячными огоньками фанатика-обвальщика в глазах. Индржих теперь напоминал жертву неумелого, но очень страстного кота. Прерывая милости, во входную дверь громко забухали чьи-то кулаки. Настойчиво и громко, подписываясь каждым ударом в серьёзности своего визита. Ян со страдальческим стоном вылез из постели. С мелькнувшей мыслью, что хорошо ещё не пришлось сперва вылезать из кузнеца. – Ну кого там черти принесли! Курва, у меня ж стоит! — без единого хвастовства с отчаянием воскликнул пан. – Посмотри, кто пришёл, и упадёт живо, – проворчал Индро, с окна второго этажа высматривая сгорбленную возрастом и спешкой фигуру соседки у входной двери. – Сам сатана на порог пожаловал. – Главная ведьма всего ковена, – со вздохом подтвердил Ян, толкаясь у окошка. – Не, главная там Агнешка, – понизил гостью в ранге Индржих, спешно натягивая портки и рубаху. – Вот по кому святая инквизиция плачет. Ян со вздохом прижал своего стойкого оловянного солдатика. – Ещё раз припрётся посреди самой жары, я ей устрою вызов инквизиции на дом! – Да тебе-то идти не обязательно, я сам сейчас отбрешусь. – Как же! – притворно ахнул пан. – А вдруг ей для нового рецепта в котёл нужна попка юного грешника? Как добрый господин, я обязан прикрыть своего пажа! Изо всех сил стараясь не рассмеяться, Индржих отвёл залипающий взгляд от ещё голого упругого орешка своего любовника. И по пути вниз к дверям постарался натянуть на лицо серьёзную мину. Но не слишком зверскую, как того душа требовала. Индржих толкнул недовольно скрипнувшую дверь. С порога дохнуло ледяным ветром, и соски кузнеца мигом вскочили дыбом, приготовившись к бою. Внизу же наоборот, всё ужалось и передумало. – Слава Создателю! – оглушительно выдохнула Мишка. Видать, копя громкость всё время простоя на пороге. – Ты ещё дома! Я уж думала в кузню бежать. Индржих, который сегодня даже и не собирался разжигать ничего, кроме страсти, волнообразно повёл плечами. С утра Ян его разбудил, сжимая в одной руке кус ароматного винного ягнёнка, в другой – его уже привставший без спросу хозяина петушок. И никакой сомнительный досуг у горнила, где передок под кожаным фартуком горит от сыпаных искр, а задок леденеет на декабрьском ветру, и в подмётки не годился такому щедрому предложению. — Я уж было думала, что тутова нет никого, да ещё на подходе к дому услыхала дикие вопли. Кузнец подавил немедленное желание спрятаться за дверь. Ну и горлопан же его любовничек, уж если Мишка со своими заросшими шерстью ушами услыхала! Хотя он-то в этом ни разу не сомневался: до сих пор в голове далёкий звон где-то погуливал. – А… это сосед мой, ловчий, забивает оленя, – нашёлся Индржих, читая про себя хвалебную молитву морозным порывам, на которые можно было сослать его рождественско-алый цвет лица. – Сторожку охотничью снегом завалило, вот он и взял работу на дом… – Загибает колено? – с прищуром переспросила Мишка, вытягивая былинку тощей шеи. – Ох, шибко больно это, коли кости на погоду грызёт! Только молодой он ещё вроде, такими хворями-то страдать. – А что стряслось-то? – торопливо спросил Индро, радуясь возможности оборвать свой нелепый сказ. И впервые – раздражающей соседкиной глухоте. Где вот только он мог ей так нагрешить, что она его готова по всей деревне бегать разыскивать? – Муж у меня пропал, Войтек мой! Пошёл вчера в лес ёлку рубить для праздника, и уж второй день кряду вестей от него нет! Ни его, ни ёлки. Ни топора! Мишка так скорбно взвыла в конце фразы, будто ей ближе к шкуре из всего перечисленного был топор. – Пропал, так в корчме поищи, – с видом знатока ответил кузнец. Как и кто любой другой, поживший в Йиглаве хотя бы недельку. – Я-то тут причём? – Была, была там! Сказали, давно уж ушёл, содомит проклятый! Индржих невольно ухмыльнулся такой неосведомленности о предмете. Экскурсию по дому ей, что ли, устроить... Он мечтал поскорей захлопнуть холодную дверь и живенько нырнуть в согревающие панские объятия. – У тебя ж собака! – всё канючила Мишка. – У собаки нюх, собака живо разыщет. Индржих сдержал остроту, что собака может вместо Войтека вынюхать бутыль с брагой, и искренне не понять, где же ошиблась. – Так пускай собака и идёт, мы её тебе на часок одолжим, – вклинился Ян в дверную щель и в разговор. Индржих искоса оценил его благопристойность. Пан был одет в рубаху и спокойно прилегавшие штаны. Видимо, ворвавшийся в дом без спросу ледяной ветер оказал свое успокоительное действие и на него тоже. – Так меня ж зверь без хозяина-то не послушает! «Как будто он хозяина слушает», насмешливо шепнул пан на громкости «для двоих». Индржих локтем подтолкнул ехидно мнущее его в косяк тело. – А ты так вообще ловчий, Ян. Это твоя прямая обязанность, – погрозила сухой пальцовкой Мишка. – Вот пойду и скажу рихтаржу, что ты уже которую неделю в лес носу не кажешь. – Ах вот как ты запела, старая кочерыжка! Индржих мягко потеснил взъерепенившегося пана. – Да ловчий-то немного наловит без собаки, а собака – у меня. Значит, и договариваться со мной надобно. Вопреки возмущённому пыхтению и демонстративным стенаниям пана, сделка состоялась. Жизнь и благополучие Войтека были оценены довольно дёшево: в два десятка яиц и рождественского гуся. Так часто поминая курву, будто она была его любимой роднёй, Ян начал собираться в дорогу. Индржих настоял на том, чтоб они на всякий случай облачились в доспех. – У нас же каждый раз как на охоту, так половцев ловить, – парировал Индро недовольное ворчание пана, уже отвыкшего от сорока фунтов железной рубашки. – К тому же, шут его знает, почему люд в лесу пропадает. – Мда… С нашим везением, как у утопленника, фатум лучше лишний раз не дразнить. Хотя этот-то после кувшина-другого и в трёх соснах заблудится! Парни рассмеялись. Так, перебрасываясь глупостями, они выехали на утоптанную копытами заснеженную дорогу. К седлу Птачека был приторочен мех с вином. Он пошутил, что им будет просто достаточно выйти посреди леса, нарисовать вином на снегу призывную пентаграмму, и оставить бурдюк подышать. И пропажа сама живенько на запах бражки прибежит. Барбос бегал перед копытами лошадей, распугивая истошным лаем белок. Шокированные, что их всё равно видно, даже с поменянной к зиме шубкой, хвостатые седыми кометками скакали по высоким голым ветвям. На подбитом мехом тяжёлом плаще и червонном золоте волос пана серебрились снежинки, одевая того в корону северного короля. Индржих невольно залюбовался его румяно выточенным зимушкой-зимой профилем. Он думал, что их навеки разведёт ещё первый робкий снег. Запуржит паныча, уволочет прочь за ледяной алтарь, в ежовые рукавицы неведомой Кунштадской супружницы. А тут вон оно как получилось. Его самый драгоценный подарок к Рождеству все ещё здесь. Переполненный чувствами, Индржих рассмеялся. Глупо, без удержу. Ян обернулся назад, руша магию щурыми глазками и хлюпающим на морозе носом. – Ты чего? – Хорошо мне, – честно поделился радостью Индро. И поравнялся с кобылкой Яна. – Тебе холодно? Он взял доверчивую кисть паныча и прижал к губам. Шут его разберёшь в этой перчатке. – Мне-то нет, а вот у тебя губы в куриную жопку сжались. Изогнувшись акробатом из седла, Ян проверил на вкус своего оруженосца. И подтверждающе кивнул. – Действительно, холодные. – Это оттого, что ты мне бороду сбрил, теперь мёрзну. – О неееет, Индро! – закатил глаза до белков Ян. – Не заводи волыну! Сколько ты ещё будешь свою щётку оплакивать? – Знамо дело: пока новая не отрастёт. – Ну уж нет! – качнул головой пан. – Давай так: поедем наперегонки до нашей полянки. Ежели я первый, то ты оставляешь этот жуткий рассадник мандавошек в прошлом! Ян протянул Индржиху руку размашистым жестом. Тот с готовностью поймал и кивнул, накрепко сжимая. – Идёт! А ежели я первым окажусь, то ты тоже себе бороду отрастишь! – Неееет! Нахера! – заныл Птачек, бесполезно пытаясь выдернуть руку из кузнечьих тисков. Очарованный его разрумяненной мордашкой, Индржих запрокинул голову небу и гулко заржал. Ему с удовольствием отозвался Барбос, снующий перед лошадьми. Тайно ожидающий, что его хозяева снова сейчас вот-вот схлестнутся в кучу-малу. И он испытанным множеством раз манёвром сумеет увести у этой человечьей многоножки смачный кус солонины прямо из-под носа.

***

— Это нечестно! Гонка не считается! Ты смухлевал! Всё не в силах успокоиться, Ян разбрасывал ногами снег. Вероятно, собираясь возвратить их любимую полянку к первозданной бесснежности. — И как же я смухлевать-то мог? Просто лошадь моя первей пришла. — Нифига! Просто у тебя было преимущество! У меня всё седло раздолбано. — Так мастеру надобно отдать, – отозвался Индржих. И в следующий момент получил снежный шлепок в скулу. — Мастер-то мне всё седло и раздолбал! – парировал Ян, ловко слепляя новый белый шарик. Индржих не остался в стороне, и между парнями завязалась потасовка. Снежки летали плохо, увесистости баллисты они не могли принять из-за холода. Но Ян по дури принялся отламывать корки наста и пуляться ими. Тут-то и пригодились доспехи, гудящие колокольным звоном от каждой ледыхи. Кидались они до тупой боли в плече, пока каждый из них не пал под изматывающей тяжестью доспехов. – Ты придурок, зачем заставил нас разодеться, как на парад? – возбужденно просопел Ян, зажав оруженосца бёдрами. Фаршируя при этом его в загривок снегом. Индржих подумал, что пан совершенно не умеет проигрывать. И то, что придурок здесь был только один: Птачек рьяно наталкивал снег между его латами и кольчужкой. Поднаторевший в их ночных играх, он проворно стряхнул с себя пана и перевернулся. Вжимая утяжелённое латами тело в непривычно мягкую перину. И воссоединяя подмёрзшие губы в сопливый от мороза поцелуй. – Ты бы лучше думал, какую бороду будешь отращивать. Могу дать тебе пару рекомендаций. – Нееее! – капризно заныл Ян, безуспешно пытаясь выбраться из под тяжёлого хвата. – Мужайтесь, мой пан! Слово шляхтича нужно держать, – проговорил Индржих, короткими поцелуями намечая контуры будущей бороды. – А то что? Что ты мне сделаешь? Накажешь меня? – запальчиво воскликнул Ян. – Слопаешь две миски рагу, и навалишься на меня ещё более тяжёлой крестьянской тушкой? – А вот возьму и не навалюсь, – блеснул глазом Индро. – Совсем не навалюсь, вот ни разочка. Пока не будешь бородатеньким щеголять. Сможешь тогда сколько угодно на лошади раскатывать… – Сука! – с внезапной яростью гаркнул пан, заставив кузнеца гадать, где ж он перегнул палку в их безобидной потасовке. – Твоя дворняга сожрала всю нашу солонину! Барбос, воровато обернувшись на вопль, торопливо заглотил вместе со снегом оставшийся кус свинины. Крякнул, закашлялся от жадности, раздувая глотку тесным мешком. Но покончил с их провиантом на двоих одним махом, при молчаливом потворстве не подавшей ни звука Сивки. – Эх вы… скоты, – укоризненно покачал головой Индржих. Пытаясь словить ускользающий в своём тайном торжестве взгляд Барбоса. – Ладно, Ян, не кручинься. Мы здесь ненадолго, скоро всё равно домой возвратимся. Оголодать не успеешь. – Давай тогда дело делать, – вздохнул пан. И без предупреждения завопил дурным голосом. – Войтек! Войтек! Выходи, синь проклятая! Сивка заржала и взбрыкнула копытом. Гвиневра, привычная к хозяйским концертам, только задумчиво пожевала трензель. Индржих, морщась, попытался пробиться пальцем сквозь звон в ухе. — Я уж сегодня думал, что ты громче не можешь. В следующий раз давай поменьше экспрессии, а то тебя в деревне будет слышно. — Что ты хочешь этим сказать? – нахмурил ржавые бровки Ян. — Ничего, кроме того, что в Ратае сэкономили бы городской бюджет, наняв тебя глашатаем, – заметил Индро и подозвал Барбоса. – Зачем орать, когда у нас пёс. Вон, пусть свое сегодняшнее жалование отрабатывает. — Кажись, уже нашёл чего! – сказал Птачек. Барбос щенком-переростком неуклюже чесал по сугробам в самую глубину. Целеустремлённый и счастливый после куса солонины. Индржих, прихватив поводья кобылы от волков подальше, поспешил следом. За ним – Ян. Брезгливой кошкой вычесывая налипший на мех воротника снег. Идти пришлось недалеко. Барбос привёл их к маленькому лесному озерцу. Летом вглядывающимся настороженным оком из-под зелёной сени в небо. Ныне покрытому коркой снежного сна до весны. Пёс сыто зевнул и улегся на берегу, паря распахнутым декабрю ртом. – И всё? – разочарованно протянул Ян. – Ты прям как Ратаевские крестьяне – гроши давай, а работы – шиш. – Погодь, кажется он чего нашёл. Неподалёку от Барбоса на снегу отпечатались полузанесённые метелью неглубокие следы. – Как на охоту, так половцев ловить, – мрачно пробормотал Ян, ближе нагибаясь к белоснежному покрову. – Да не, тут поменьше следочки. И кажись, даже две пары разных, – покачал головой следопыт Индро. – И смотри, какие неглубокие! Это был кто-то лёгкий. Птачек распрямил спину и раздражённо дёрнул плечом. Как кошка хвостом. – Отощалый на зимних харчах половец? Да мне срать с высокой колокольни, Индро. Если это не Войтек, идём дальше. Ежели кому в такой мороз по лесу в кайф шастать, пусть сами тогда и лесничат. – Да они уже, – махнул Индржих в сторону снежного холмика. Это была давно забитая, наполовину утонувшая в сугробе косуля. – Или это твоя работа? – Оскорбляешь! Тут явно кто-то с руками из гузна орудовал. Парни подошли ближе к замёрзшему трупику. Грудина была разворочена, рёбра растопырены неоперившимися крыльями птенца. И топорщились напрасно пропавшими кусками мяса. – Ая-яй, какая досада! – цокнул языком кузнец. – Кажись, дичекрады у тебя тут завелись. Сурово наказывать будешь? Ян сделал вид, что ему уши серой забило. Только оттащил за загривок проявившего горячее желание желудочно познакомиться с мертвечиной Барбоса. — Фу, не тронь эту мерзость! У Индржиха под замёрзшей кирасой потеплело на сердце. Птачек, который вечно сплёвывал хрящи на пол со словами «на, доешь», проявлял заботу о его мохнатом дурачке. — Ты ж потом ко мне полезешь со своим языком, и я на месте кончусь, беее! Ну, и чего ты стоишь щеришся? Давай уже розыск начинать! Кузнец стёр с лица невольную ухмылку и порылся в суме, пока рука не наткнулась на грубую крестьянскую шерсть. – Вот, берет пропавшего. Барбос, на. Ищи! – Пропавшего на стезе алкоголизма, – рассмеялся паныч. — Дай ему чем-нибудь закусить, Индро! Даже я отсюда дух корчмы чую. Барбос пару раз сочно чихнул, но след, кажись, взял. Он закружил на месте, сделал несколько нелепых прыжков по снегу. Затем, загибая по кривой дуге, учесал в лес. Потешно подымая лапы из сугробов. Индржих свистнул Сивку, Ян же поспешил следом на своих двоих. Мотивируя тем, что Гвиневре надобно отдохнуть от его шляхтной задницы. Индржих усмехнулся. Не от задницы, а заднице. Ян позади что-то крикнул про ветки. Индржих обернулся переспросить, и был немедленно наказан развесистой осиной. Впрочем, справедливо. Лай Барбоса Индро услыхал раньше, чем узрел плод его старательных поисков. – Смотри, какое тут у нас гнилое яблочко, – цокнул языком кузнец, невольно любуясь лесным акробатом. Вверх тормашками висящим на дереве, одной ногой в верёвочном капкане. Заячьем. – Да вроде не гнилое ещё. Но порядком забродившее. Эй, подъём! Ян брезгливо похлопал тыльной стороной перчатки по багровой щеке, но «зимний заяц» лишь сонно плямкнул губами. Пан поморщился от всколыхнутого запаха сивухи. Индржих повторил его маневр, только присовокупил к шлепку ладони горсть снега. – Может, ему кровь к голове прилила? – А ему есть чему приливать-то? – насмешливо фыркнул Ян. – Разве что спирт. Индржих, потеряв надежду на скорое оживление, перерезал черенок верёвки над винным плодом. Тот с абсолютно уместным хрюком рухнул в снег. – Ну всё, мы своё дело сделали. Дальше он сам домой дошкандыбает. Ну или хотя бы до корчмы, — нетерпеливо поторопил друга паныч. – Господь с тобой, Ян! Он же околеет тут в сугробе, – вздохнул Индржих, оборачиваясь на пана. Не хуже залетных цыганских гадалок зная, что будет дальше. – Что? Даже не смотри на меня! Я шляхтич! – торопливо открестился Птачек. – А это… это даже хуже, чем мешок! Мука хотя бы не наблюет тебе на зад. Индро тоже на это надеялся, когда с гулким кряком взвалил алкогольного путешественника на плечо. Тот хрипло промычал «Мишка?» и попытался облапать кузнецов зад. За что немедля получил тюк по голове древком собственного топора от главного конкурента на этот орешек. – Полегче, нам его надо живьём донесть, а не туловом! – А есть ли сейчас разница? – усмехнулся Ян. – Пока Мишка прочухает, что к чему, мы уже с яйцами и гусем убежим. – Да брось, ты же не такой! – в тон ему протянул Индржих. Его пану определённо нравилось говорить порой всякие гнусности, и потешаться над реакцией своего оруженосца-монаха. А уж какие грязные штучки он вытворял порой в постели! Мотивируя своё сомнительное поведение тем, что «мы чуть не погибли на войне!». И даже если Индржиху порой на краткий миг и хотелось придушить пана той красной нитью судьбы, что связывала их вместе, именно он всегда был первым, кто приложит платок к этому благородному разбитому носу. А потом со всем тщанием расколотит на щепу для растопки наглую морду, посмевшую поднять руку на его мальчика. – Курва, какой же он тяжёлый! Индржих остановился и перевёл клубящееся пожаром дыхание. Мелкая ленивая крупка, сыплющая с утра, вся у неба вышла. Оно заштопало наконец свой худой мешок, и выдало щедрые лучи зимнего бесполезного солнца. – Кинь его на коня? – предложил Ян. Лениво помахивая тощим зимним зайцем, которого успел подстрелить на ближайшей полянке. Настроение пана от вынужденной лесной вылазки стремительно улучшалось. – Слушай, ты будешь этот забор жевать, или мне его мяснику сплавить? – Как пожелает ваше панское величество, – качнул головой в подобии поклона Индржих. И невольно припомнил те времена, когда они перебивались с репы на чечевичную похлебку. И с удовольствием хрустели закопченными на походном костре товарками этого жилистого негодяя. На память о тех смутных временах на шее Индржиха красовалась выпуклая паутинка фигуристого шрама. Уже много раз зацелованная виноватыми губами, почти что сровненная с землёй влажными ночными извинениями. Как он мог ему отказать? Хоть в чём-то и хоть когда-то? Конечно же, Индржих дал своему мальчику второй шанс. Все вторые шансы мира он держал в своих мягких бледных руках. Индржих надеялся, что пану не просто хуже без него, чем с ним. А что его норовистый солнечный лучик счастлив. Но ударить таким вопросом в лоб… При свете дня его уста были запечатаны печатью косноязычной неловкости. А при луне за них громче слов говорили их тела. Сплетенные во влажный тугой узел под сенью их позабытого миром лесного домика. – Сейчас дотащу его до землянки, там у костра отогреется, и своим ходом до дому дойдёт, – пропыхтел Индржих, выдергивая усталые ходули из глубокого снега. Крышу охотничьего домика уже можно было разглядеть за частоколом лысых деревьев. – Только близко к огоньку не подсаживай! А то вместо индюшки будет у нас к Рождеству алкаш, запечённый в… – Ян принюхался. – Бог знает в каком бухле. Кузнец натужно рассмеялся. Пот с него катился градом. И панское обвинение в кретинизме уже не казалось таким уж неуместным. Ну от кого они тут доспехи напялили? От белок? Войтек утробно рыгнул, как волк с несварением, и Ян за его спиной выдал фальцетное «фууу!». Индржих ничего не почувствовал, но порадовался своей предусмотрительной мудрости: сталь очень легко оттиралась снегом. Ещё на подходе к домику Индро заприметил испещренную следами тропинку. И подал знак Яну. Тот с с мечом наперевес пнул дверь землянки, и с криком «берегись, сучье семя!» сделал выпад внутрь. Семя оказалось очень мелким. Можно сказать, семечки. В самом дальнем от двери углу землянки сидели, съёжившись, пара ребятишек. В прореху соломенной крыши задувал декабрьский ветер, показывая, что трескающий ветвями очаг посреди комнаты развели не напрасно. – Эээ… ну здравствуй, мелюзга. Не боись, не тронем. Ян, убери меч, – не растерялся Индро. Со смачным шлепком скидывая на земляной пол тяжкую поклажу. – Ваших рук дело? Вынул из силка сегодня. Чего ж вы хулиганите, добрый люд на деревьях вешаете? «Добрый люд» от тепла заблеял и мелко задрожал посинелыми веками. Сказывалась многолетняя профдеформация, как пастуха. – Это не мы, – отозвался старший парнишка. Только едва-едва ступивший на путь возмужания, он был тощ, как гончая у дрянного хозяина. Такими острыми скулами, как у него, можно было запросто нарезать витражи для собора. – Ага! Ещё скажи, что косуля у пруда сама себя пришибла башкой о камушек, и нашинковала кусками! – встрял Ян, ощущая потребность взять слово, как ловчий. И как человек, оторванный на два морозных часа от удовольствия, и теперь наконец-то нашедший самого крайнего и сплошь виноватого. – А нам кусать было несево! – жалобно заныл мелкий, демонстрируя гладкий, как глиняное донышко, роток. Старший запоздало толкнул простодушного предателя локтем. Индржих было подумал – эк малого как война разукрасила! Потом запоздало сообразил, сколько этому крохотному воробушку годков. И его отличные, завидные шансы озубатиться заново. – Но так вас тоже оставлять нельзя! – всплеснул руками Индржих. – Ян, ну скажи что-нибудь? – Что я скажу? – задрал нос без году неделя ловчий. – Вы тут из лесу кыш, поняли? Домой идите. Что ещё сказать? Попервой я, так и быть, добрый буду. Принимая во внимание ваше малолетство. Потому что дичекрадство – страшный грех, усекли? Индржих кашлянул в рукав. Тщательно делая вид, что это именно кашель. Тяжело было с серьёзным лицом слушать отповедь против облова от самого Короля Дичекрадов. В отставке. – Некуда нам идти, – насупился старший. – Па убили на войнючке, ма в октябре от чахотки померла. Дядька нас нехотя забрал, да лупит почём зря. Как он брата с лестницы спустил, да тот едва живой с дюжину дней пролежал, так мы и убегли оттуда. И назад не воротимся. Лучше с голоду и холоду преставиться, чем с переломленной хребтиной в говне своём лежать. – На два слова, – тихонько шепнул Индржих, оттягивая пана за рукав. – Индро, я понимаю что ты у нас всех старушек в беде облагораживаешь, но нет! – свистящим шёпотом воскликнул Ян, едва дверь за ними затворилась. – Эти два христарадника нам и на пороге не нужны! Достаточно одного нахлебника в доме, что дневную пайку солонины трескает, как сухарики. – Охолонись! Чего ты завёлся? Будто я на тебя их вешаю. Я просто хотел сказать, что что надобно их к кому-то пристроить. Малы ещё. Да и не след таким делом им промышлять. Потому что мы-то их не тронем, а кто другой может про дичекрадство донесть. – Да ну, сейчас зима! — беззаботно отмахнулся Ян. – Не будут же они здесь вечно! К весне сами как-нибудь рассосутся. – Рассосутся, – кивнул кузнец. – И косточки их по сугробам тоже. Ян, это ж дети! Они в зимнем лесу не выживут! Погляди, до чего они тощие. – А кто выводок сейчас домой примет? Да ещё зимой! У всех своих семеро по лавкам сидит. Индржих нахмурился. Пошуршал молодыми иголочками щетины на подбородке. – А если Мишка их приберёт? У них с Войтеком было четверо детишек, ныне ни одного. Кого в детстве ещё смерть забрала, кого война. – А что? – хохотнул Ян. – Неплохая идея! Может быть, хоть лишний раз кружку не дадут Войтеку до рта донесть! Старший-то точно кружку отобрать сумеет, – пан толкнул дверь землянки и указал кивком на угрюмого, взъерошенного больным голубем подростка. Уже почти подходящего по возрасту в конкуренты. Ну или собутыльники. – Уж всяк лучше будет, чем оставлять их тут жечь полы в моей землянке. И ловить всяких бродяг к обеду. – Ну что, мелкота? Хотите в настоящем доме пожить? – спросил Индржих тощую парочку. – Будет у вас и тёплая лежанка, и горячая похлёбка. Взамен будете по хозяйству помогать. Там овечки, ферма. Будете жить со старушкой и мужем её… – «непутёвым», сглотнул Индро. Но взглядом на похрапывающего у костерка Войтека показал всё без слов. – Он не всегда такой, просто нынче за ёлкой неудачно сходил. Ян хрюкнул. Оставив при себе замечание, что у Войтека кажинный поход такой неудачей оканчивается. Просто потому, что в Йиглаве есть корчма. – Овеськи! – расплылся в беззубой улыбке младший. – У па были овеськи! Мислаф, посли овесек посмотлим? Подросток окинул не по годам тяжёлым взглядом Индржиха и заштрихованное седой щетиной лицо Войтека. Кузнец и без слов понимал, какие демоны сейчас сражаются под этой выбеленной морозом и голодом кожей. Здесь оставаться, гонор свой лелеять – младшего схоронить. Идти сызнова в неизвестность? Боязно. Но там хотя бы кров и стол есть… Хоть на время. – Мелкого в обиду не дам, сразу говорю, – сказал наконец паренёк. И медленно, до сих пор раздумывая, кивнул. – Работать руками умею. За постой отработаю. И да… были у нас когда-то овечки. – Ну, вот и славно! – выдохнул Индржих. И крепко хлопнул по плечу начинавшего вовсю шевелиться в тепле Войтека. – Эй, вставай! Ты стал папашей! – Ась? – встрепенулся пастух, выпучив мутные от сонной подливы глаза. – Продирай глаза, говорю. К тебе помощь по хозяйству подвалила. Вон, приведёшь мальчат домой, будут жене помогать, тебе овец пасти. До весны поживут, а там посмотрите. – Но… как так-то? – глаза Войтека заблестели паникой. Как два начищенных грошика. – Чего Мишка скажет? Я ж за ёлкой пошёл! – А привёл улов поинтересней, – отбрил Ян и рывком поднял его на ноги. – А за ёлкой можешь ещё раз опосля сходить. С пацанами, чтобы точно до ельника в этот раз добрался. Пастух ошарашенно пробормотал что-то курвосодержащее, и поглядел на мальчишек. – Вас как звать-то? – Мирослав, – нехотя отозвался старший. – Оська! — подхватил младший. – Оська… – осклабился всей своей собачьей щетиной Войтек. – У меня ж так сына звали… Помер, ещё ходить не научившись. – Ну вот, значит, сам Бог тебе их послал! – похлопал его по плечу Индро, подталкивая на выход из землянки. – Не Оська, а Оська! – тоненько прошепелявил младший, но Индржих поднёс палец к губам и помотал головой. Не стоило выламывать гвозди из хрупкой лодочки семейного счастья. – На, бери, шкет, – сунул Ян тушку зайца проходящему мимо Мирославу. – Сваришь супчик беззубому. Только чтоб в лес обловничать больше ни-ни, понял? Тот отшатнулся от руки, будто ожидая удара. Но потом заторможено кивнул и принял подарок. Пробормотал что-то, что при должном желании можно было принять за благодарность. У Индржиха желание было. Как и рассеянная широкая улыбка, вышедшая на лицо вслед уходящим спинкам детей. Так сильно любимая панычем. — Индро, наш герой Индро! — продекламировал Ян, наблюдая ошарашенно чешущего сквозь сугробы новоявленного опекуна. За ним на упрямом отдалении семенили две неравные теньки. Одна суровая и рано повзрослевшая, вторая беззаботым зайцем скачущая по следам Войтека. – Находит даже то, о чём его не просили, ла-ла-лааа! – Да вот, подумал, что не след им отмечать Рождество в одиночку, – отозвался кузнец. Припоминая, что до сочельника осталась неделя с хвостом. И надеясь, что их с Мишкой яично-гусевый уговор ещё в силе. А не пойдёт на пропитание новым нежданным жильцам. – Да у тебя, оказывается, холодные губы, горячее сердце, – усмехнулся Птачек, оплетая его плечо рукой. И утыкаясь своими тоже уже поостывшими на холодке губами в его висок. – Может, мне имя себе такое рыцарское взять? – отозвался Индржих, поворачивая голову до стыковки с панскими губами. Тот с готовностью отозвался на поцелуй, втянул его в себя, покусывая и согревая. Было свежо, колоритно, и непривычно. Как мяты листик пожевать. – У тебя есть для такой оказии гораздо более примечательные части тела, – выдохнул насмешливым облачком Ян, скользя ладонью к передку кузнеца. Перчатка ударилась о гульфик. – Сраные доспехи! – Не терпится их стащить, – согласился Индржих. – Ну, так чего же мы ждём? – воскликнул Птачек и подозвал лошадей. – Кажись, дома ещё осталось мясо. И, раз уж мы с тобой вино впустую прокатали… Ты хочешь его охлаждённым, или опосля морозца будет лучше подогреть? – Будет лучше, ежели мы его над очагом подогреем, а не над угольями балясин, – отозвался Индржих. – Ты огонь-то погасил под ягнёнком, когда мы в путь собирались? Брови пана нахмурились, на лице проскочила неуверенная гримаска. – Д-да.. Ну разумеется, – задумчиво протянул он. Поболтал в руке удилами. – Точно? – Блядь, Индро! Да что ты, как инквизиция! Тебе панского слова мало? – вспылил Ян, нервно пришпоривая Гвиневру. – Давай домой скорей, я задубел, как собака. Его пошедшие пятнами щёки ставили это утверждение под нехилое сомнение. Но верный паж не стал противиться. Эту гонку Индржих милосердно позволил пану выиграть. Учить надо так, чтоб в голове отложилось. Уж он-то хорошо помнил, что собственноручно загасил очаг перед уходом. И то, что в казанке действительно остался изрядный кус ягнятины, за время их отсутствия ещё пуще пропитавшийся вином. Оставалось только прийти домой и продолжить наслаждаться. Ягнятиной. – Н-но, родимая! Живей! – прикрикнул аж приставший в седле пан. Его упругая попка так напряглась, что ей, того гляди, можно будет колоть грецкие орехи. Индржих слегка пришпорил Сивку, чтобы прекрасное далёко не отдалялось слишком далеко. Его уста посетила загадочная улыбка. Ягнятиной. Конечно же, ягнятиной.