Вкус любви

Если с вечера легко быть грешником, то с утра быть грешником кающимся – ещё проще. Индржих сполна ощутил эту истину на себе. Когда жаждущим мешком тащил ноги, весом с арестантские кандалы каждая, вниз по лестнице. Вчерашним беззаботным умом он припоминал, что где-то здесь должна быть кухня. В которой стоит бадья с прохладной, одуряюще вкусной водой. Он был настолько преисполнен своей целью, что не сразу услышал голоса. И не сразу понял, кому они принадлежат. Только когда Индро уже тяжело балансировал на последней ступеньке, он осознал, кому принадлежат эти два шёпота – хриплый напористый и томно вялый. – Иисусе, что ты мне за книгу тащишь? Я не буду ничего читать, пристрели меня сразу из арбалета. – Смотри, что я придумал! Мы можем снова использовать нашу с тобой книгу. Как раньше. – Зачем как раньше, когда можно как сейчас? Если я хочу запустить руку в твоё исподнее, то я беру и делаю это, а не пишу поэму трехстопным ямбом о том, как хотел бы это сделать. – Ты не понимаешь, мой дорогой пан! Индржих уже что-то заподозрил, по глазам его вижу. А ну, как пойдёт шнырять по дому, рыть всюду кротом! Давай, пока они не съедут, общаться холодно и официально, а особые послания передавать друг другу через бумагу. – Пха! Даже не подумаю, милый мой! Я в своём доме, а твой бастардик пусть сходит удовлетворит свое любопытство на библиотечных гравюрах. Дай-ка. Дай. "Я изнемогаю в нетерпении, когда наконец твоё семя засеет мою лощину". "Горю без тебя в огне, в котором все мои члены истекают горем, словно металл – кипучей слезой. Кроме одного, который закаляется только крепче, как дамасская сталь". "Дождись сегодня присутствия Селены и поднимайся в мою исповедальню, где я уже весь заскоруз от одинокого греха"? Святые угодники, кто... кто всё это написал? Нет, не смотри на меня так, это не я! Это ты со своими... крестьянскими шуточками! "Я очинил своё перо уже двое суток назад, и теперь оно изнывает без твоей глубокой чернильницы". — Неет, возлюбленный мой пан, грехи нужно делить поровну! Это авторство совместное, в чём и кроется прелесть сего... Индржих, заслушавшись сводкой соблазнов и прегрешений, чересчур подался вперёд и случайно шагнул в пустоту. Он не шлепнулся с лестницы, но шумно оступился. И, когда две пары глаз с ужасом выставились на него, он не сдержался: в голове ещё гудело после вчерашнего, а на язык просилась желчь, и Индржих похлопал в ладоши. – Браво, пан Иоанн! Когда закончите, непременно поставьте свой шедевр на полку в библиотеке. Я и не знал, что вы с моим братом так увлечённо расписываете своё перо на его простынях. – Индро!.. – ахнул еврей, замерзнув разом и грудью, и губами. – Ты эммм... Всё неправильно... — А может, лучше пойдём все в столовую, а? И пана своего зови. Оздоровимся немного, побеседуем, — вклинился Лихтенштейн. – Мой повар умеет готовить не только ужины, но ещё и завтраки. Хоть я и редко этим его умением пользуюсь.

***

Каша была густая, на молоке. Разваристая. С нарезанной кусками сладкой тыквой. Он и подумать не мог, что захочет с утра даже посмотреть на неё. Но после обильного количества воды и рассола желудок сполоснулся и привычно затребовал еды. Как только Индро вошёл в столовую, запахи еды начали дразнить его сквозь мутную пелену. Но почему именно каша, прости Господи? Он теперь просто устрашающе нависал над нею с ложкой, будто угрожая всем святым за кошелёк с грошами. Из какой именно она крупы, Индро не сумел опознать – сварил себе язык ещё с первой ложечки и надолго отложил сей столовый прибор. Кроме него за столом каши никто не ел. Лихтенштейн даже посмотрел на него с какой-то печалью с примесью превосходства. Холопья еда! Сам он посасывал до сероты уже вылизанный ломтик солонины и, морщась, лакал пошлое утреннее пиво. Словно лечебный декокт какой. Индржиху было всё равно. Внезапно он осознал свой странный выбор. Молочный вкус каши напомнил ему об утраченной Скалице. Маменька каждый день делала кашу на воде, только по праздникам и выходным – на молоке. И этот плотный жирноватый вкус отсылал Индро не просто к воспоминаниям о доме, а о доме праздничном и воскресном. Когда мама доставала белый расшитый головной платок и, такая невозмутимо красивая, шла с ним на службу. Пока он не вырос достаточно, чтоб от неё увиливать. Как бы он теперь хотел возвратить те деньки... – Индро, какого хрена ты будишь меня в такую рань? – проворчал Ян, смурно растирая глаза. Скованный сном рот жевал слова вместо завтрака. – Я открываю глаза и никого! Ты, как водится, вечно чёрт знает где. Но стоит мне забыться сном, так ты приходишь ко мне в постель, прыгаешь сверху, и начинашь свои утренние пытки... – пан осекся и замолчал, с так и открытым ртом. Отягощенные похмельем абразуры Шмуэля и Иоанна распахнулись до полноценного размера. – Это он про пробуждение, – поспешно прояснил Индржих. Пока Ян, сообразивший, что ляпнул, зарумянился. Начал крутить пальцы и бормотать что-то торопливо-неуверенное. Шмуэль медленно перевёл взгляд с брата на его пана. Обратно. И ещё раз. Брови его в изумлении поползли вверх. – Давидова звезда, так это правда? – тихо проговорил он. – Вы сбежали из Ратае не просто вместе, а... вместе? – Да, ты прав, – кивнул Индро, предвосхитив открывшийся в неловком лживом ответе рот Птачека. Затем кивнул уже своему пану. – И ты тоже вчера был прав. Насчёт моего брата и его... лорда. – Вчера? Как? – едва слышно вскрикнул Лихтенштейн. Вероятно, его мозг сейчас пронзила та же самая стрела, что и вчера Индро: "неужели мы настолько очевидны?". Птачек ухмыльнулся с превосходством. – Вашей очаровательной застольной беспомощности поучиться бы любой пани, мой дорогой друг. Лихтенштейн усталой скобой сжал пальцами переносицу. – Черт возьми, Муль! Я тебе сто раз говорил! Хватит меня обхаживать, будто девку на сносях! – Ещё у себя дома я буду сидеть яйцами в комок! – парировал еврей. – Да и к тому же, я сразу тебе сказал, что этих-то двоих нечего стесняться. Вчера ещё, когда они под арочкой тискались. Едва не сглонули друг друга. Тут уже пришла очередь Яна с Индржихом переглянуться и зарумяниться. Внезапно Лихтенштейн хлопнул в ладоши, будто услыхал наисмешнейшую шутку. – Не могу поверить! Наследник Ратае-над-Сазавой, Пиркштайна и Польны выбрал вместо замковых покоев голый мохнатый зад своего оруженосца! – Покоев, которых мне никто не обещал. И которых я мог добиться, только выколотив все зубы вцепившегося в них дядюшки, – отозвался Ян. – А зад моего оруженосца голый только тогда, когда я ему приказываю. И он меня слушается, в отличие от некоторых, и не стремится насильственно выкормить из своего господина свинью к Сочельнику. – Не могу поверить, что мой брат мог связаться с этим язвительным франтом, на котором золота больше, чем на элитной банной проститутке, – вставил свою шпильку Индржих в обиде за честь пана. — Не могу поверить, что у Муля может быть что-то общее с таким вопиющим крестьянином! – Да прекратите вы этот балаган немедленно! – внезапно рявкнул Шмуэль и поддал донышком кружки по столу. Остатки пива взметнулись тёплым фонтанчиком, способным огорчить разве что служанку: именно ей скатерть-то менять. – Что вы как кошка с собакой грызню устроили? Теперь, раз так уж вышло, нужно искать какие-то подходы друг к другу, а не на сраной козе всё кататься. – Братец твой, вижу, отыскал подход сзади к своему пану. Вон как тот за год кормежки с чёрного хода взматерел и округлился, – буркнул в кружку между глотками Лихтенштейн. Так тихо, что его услышал только подрумянившийся щеками Шмуэль. Его пучие глаза выкатились из орбит ещё сильнее. – Сложно согласиться, но наш потомок Давида таки прав, – качнул головой Ян, всё же не удержавшись от ехидной еврейской шпильки. В столовой повисла тяжёлая некомфортная тишина. Такая плотная, что ещё чуть-чуть, и её можно было бы нарезать ломтями и класть на хлеб. Муль уткнулся в плошку с завтраком, Ян задумчиво обгрызал вкруговую корочку с буженины. Индржих изобразил бурную любовь к каше, и сидел возюкал деревянной ложкой по ободу тарелки. Лихтенштейн домучил наконец свою закуску и потянулся к новой. – Прошу прощения, – наконец, как истинный дворянин, подал голос пан Иоанн. — Я погорячился. Самочувствие, видите ли, с утра не самое лучшее. Шмуэль на это только отмахнулся с полупрозрачной улыбкой на устах. Дескать, дело привычное. – Я тоже как-то вскипятнулся некстати, прошу прощения, знатные паны и... ну, все остальные, – неуклюже повинился Индржих. Внутренне вовсе так не считая. – Приношу свои извинения, – с кислым лицом, будто уксуса хлебнул, проронил Ян и горделиво опустил взор в тарелку. С видом "ну вот наконец-то я нашёл достойного собеседника, не чета вам всем". В столовой вновь повисла тишина. Мёртвая. Тухлая, завонявшаяся болотом. Все участники трапезы молча делали то, для чего эту залу посещали крайне редко – завтракали. – Так или иначе, что мы с этим будем делать? – наконец разломил печать молчания Индржих. – А что, здесь что-то нужно делать? – пожал плечами Иоанн. – Если всех присутствующих всё полностью устраивает, то надо наслаждаться жизнью. Потому что жизнь коротка, memento mori и всё такое. – Нож в печень, и ты таки не вечен, – со вздохом пояснил на крестьянском Муль. Иоанн тонко хихикнул. – Индржих сейчас обязательно что-нибудь выдаст про грех и церковь, готовьтесь, – отозвался Птачек. Кузнец уже распахнул рот возмутиться, но не преуспел. Хозяин дома затарахтел со скоростью полёта стрелы. – Ааа, что один грех, что другой. Всё одно будем там шкворчать и жирком обливаться всего-то за один, ежели Святое писание не врёт, – отмахнулся Лихтенштейн. – Так что выбирай, какой тебе больше мил. Или бери от жизни всё, и не ложись в гроб живьём. Гуляй до своего последнего колокола. – Золотые слова! – радостно воскликнул Ян. – Бери от жизни всё! Звучит, как тост! – О не-ет, пощади мою больную душу! И голову! – простонал Иоанн под звук ударившихся бокалов. – Напиваться с утра, это так пошло. А напиваться пивом пошло вдвойне. – Ой, да что твоя голова! Голова не жопа, завяжи и лежи. Уж я-то знаю, о чём говорю – словил самым мягким местом стрелу при осаде Тальмберга. Славное боевое ранение при рисковой, опасной ночной атаке. – Да что ты такое говоришь? – зачарованно выдохнул Лихтенштейн и подался вперёд. – Какая занятная история! Продолжай! Индржих подобрал упавшую челюсть и обменялся точно таким же озадаченным взглядом со своим братом. Он внезапно снова будто провалился в тот день, когда впервые привёл свою тогдашнюю девушку Бьянку домой, и она настолько плотно зацепилась языком с его матерью, что он почувствовал себя третьим лишним. Отчего-то Индржих только сейчас заметил очевидное. Маленькую, но милую деталь. Вероятно, впервые сидя за этим столом закрыв рот, он обострил иные органы чувств. На пальцах Иоанна и Шмуэля были одинаковые золотые полоски. Более того, не просто одинаковые – парные колечки-метки. Именные, с гравировкой. Выставленные миру напоказ, гордо и вызывающе. Это было так обыденно и в то же время так... многозначно. Было в этом что-то ошеломительно бесстыдное, но в то же время уверенное. И спокойное. И, несомненно, вызывающее уважение. Индржих немедленно захотел себе и Яну такие же. Даже набросал в голове пару грубых планов, с чего можно было б ему, как кузнецу, начать. Колец-то он ни разу не ковал, Йиглавцам всё палаши, топоры, да тяпки подавай. – Эй, Индро, – тронул его брат за рукав. – Смотри, сейчас мой твоего до смерти своей латынью занудит. – Нее, дохлое дело, мой тоже на ней задорно рассекает, – качнул головой кузнец. – Скорей, сейчас мнениями разойдутся по какой-нибудь ерунде, и мой горшком об стену залепит. Ты б убрал со стола вон те глазурованные. Шмуэль рассмеялся. Два господских взгляда взметнулись на них с недоумением и лёгкой досадой. — Что-то не так, Муль? — спросил Лихтенштейн. – Мы пытаемся обсуждать ситуацию в стране. Если тебе смешно, иди возьми шанежку на кухне. Тут уже прыснул Индржих. Ситуацию в стране Пиздаболяндии они обсуждали. Ян только что отдыхивался от активного рукомахания, путём которого он пояснял в лицах, как именно он – превозмогая без пяти минут смертельное ранение! – продолжал направлять войска вперёд к победе. – Индро! Или присоединяйся к нашему интеллектуальному разговору, или хотя бы хватит ржать, как козодой. – Да я бы... Если светлые паны не против, я бы с братом поболтал. Уж больно давно не виделись, – сказал кузнец. Обе русые великосветские головушки закивали в согласии. – Вы точно тут резню не устроите? – Фи! Как грубо! – ахнул Лихтенштейн с притворным ужасом. – Шляхтичи резни не устраивают. — Они вызывают на дуэли! – в тон ему продолжил Ян, под одобрительный гогот собеседника. Шмуэль перед уходом предусмотрительно зацепил со стола огромный кувшин с пивом и передал его служанке с наказом отнести на ледник. Пан Иоанн обделенно заныл. – Я тебя умоляю, только не с утра! Что от тебя к вечеру-то останется? – попытался вразумить его еврей. – И то верно, – со вздохом согласился тот. – Хотя короли, и те вон не вершат судьбы мира без стаканчика. – Хорошие короли! – подчеркнул Ян. – Ха! И ты хочешь сказать, что наш монарх Вацлав плохой король? Интересную же весть я передам его величеству, когда вновь его повстречаю. – Но и Сигизмунд не отставал от него, знаешь ли! Индро был на его званом ужине виночерпием, так Сиги лакал Монастырское, как издыхающий на солнцепеке пёс! — О нет, снова мы об Индро... — А что ты имеешь против моего верного пажа? Ухмыляясь в тонкие усики, Шмуэль притворил дверь в столовую. Кто б мог подумать, что вечно проверявшие друг друга на стойкость их паны вдруг так просто сумеют отыскать общий язык! Когда поймут, что они оба одной масти. И речь здесь шла вовсе не о парче. А о слабости чреслами к низшим сословиям. Индржих с усмешкой подумал, что они оба с братом пошли по одной тропинке: возмутительно влюбились в своих господ. Да ещё вышло так, что у господ этих спереду стояла другая часть головоломки, а не та, что церковью одобряется. Шмуэль с разбегу, чего б никогда не позволил себе в присутствии Иоанна, снопом повалился на диван. Только башмаки с ног подпрыгнули. В его с братом распоряжении была целая огромная гостиная. С пышными набивными конским волосом диванами и круглым столиком. На который Индржих немедленно водрузил утащенные из залы закуски и снова сменивший владельца кувшин. — Ну мы-то, крестьяне, поболе знаем толк в распитии пива! – ответил он на немой взгляд брата. – Авось, одним кувшинчиком не ужремся. И опустился на парчу напротив Шмуэля. Тот с ошарашенной гримасой покачал головой. – Как? Ну как это могло произойти? Ради всего святого? – проговорил еврей. С таким тихим ужасом, будто речь шла о заражении чумой. – Ты и эта язва в жёлтом кафтане! Он же невыносим! Только если из комнаты, по частям. Он что, тебя силой заставил? Таки в колодки засадил? — Нууу... Он просто сбежал из дома на одной лошади с тюком злата. Прям-таки в мои руки. Сказал, что нету больше мочи дядькину постылую рожу наблюдать, и что он домой не вернётся. А я возьми его и поддержи. Как-то так само и вышло. – Охо-хо! Не могу поверить, золотой мальчик спит на соломе и воюет с бродягами за краюшку хлеба! – развеселился Шмуэль. — Ничего подобного никогда не было, – возмутился Индржих. И покривил душой. – Мы жили привольно и в достатке. У нас было чудесное имение. – Было? Пока пан огненного петуха по пьяни не пустил? – Вовсе нет! Просто люди Гануша нас там обнаружили, – тяжело вздохнул Индржих. – И пришлось снова пускаться в путь. Мы очень скучаем по нашему дому. — Могу представить, что это были за хоромы, если даже Птачек по ним скучает! И что, неужто он тебе не выносил мозги? Совсем-совсем? Никогда не поверю! Индро прикрыл глаза. Ну как, как ему было объяснить? Человеку, который видел в Яне лишь оболочку, шкурку от маски, защитный плащ от всего мира. Не знал его в лучшие и худшие дни, не видел его гордой улыбки, когда в двадцатый раз нож не соскальзывал наконец, и из под этих чутких пальцев выходили резные фигурки дивной красоты. Не знал, как эти отяжелелые от настоящей жизни, но всё ещё нежные руки могут сильно и уверенно брать своё. Не видел, как сквозь капризы прорастают ростки прекрасной души, посаженной в благодатную почву любви. Его там не было. Он не видел. Да и не хотел увидеть через призму кузнечьего взгляда. Упёрто, раз и на всегда, без права обжалования вынеся свой однозначный вердикт. Это их и роднило. Упрямые твердолобые принципы. Ниточка, переброшенная в обход крови старым кузнецом Мартином. – Ян совсем не такой. Он может быть и милым, и заботливым, и забавным, и ответственным, — начал Индржих. Заранее понимая, что выглядит, пожалуй, банальным влюблённым идиотом. – Конечно, у нас было много трещин и шероховатостей. Ян порой и впрямь та ещё заноза в заднице, когда ему вожжа под хвост попадёт. – Индржих безотчетно помассировал давно заросшую белым шрамом метку. Оставшуюся на память о выходках его разлюбезного пана. – Порой мне и впрямь казалось, что согласиться сбежать с ним – это самое худшее решение в моей жизни. Но теперь... Я вижу, что это была моя самая лучшая мысль за все времена. Единственный вариант судьбы, в котором я мог бы быть счастлив. – А клеймо? – от чуткого глаза брата не укрылся жест Индро. – Оно откуда? Точно помню, что у тебя его не было, когда в последний раз видались. Это он набесоёбил? – Нет... Почему... С чего ты взял? – замотал головой Индржих. – Потому что. Тебя я знаю. Ты не убивец и не душегуб. Человек чести, и даже слишком. Настолько, что готовый без раздумья вступиться даже за чужого человека, не то что за своего... пана. А вот тот-то как раз ко всему способный. Гибкий, что конский хлыст. Во все стороны вертится. – Это вовсе не так! – оскорбился Индржих. То ли за себя, то ли за Яна. И покраснел. Потому что портрет был точным, и бил не в бровь, а в глаз. – Будто твой Иоанн сахаром обмазанный! Шпион гибче всякого хлыста. Сегодня он одно твердит, завтра другое. И каждый раз с пеной у рта и ладонью на сердце. Шмуэль обезоруживающе вскинул руки. – Ну вот. Ты таки обиделся. Я так и знал, – он разлил пиво по кружкам. Индржих всё ещё смурно смотрел в стол, на шипящую шапку, лезущую вверх из деревянного ободка. – Всего-то хотел сказать, панам панское, холопам - холопово. Ты бросаешься грудью на амбразуры ради него, а Ян сделал бы то же самое для тебя? Мы, простые люди, должны держаться друг друга, а не враждовать. И не лезть в панские разборки. Потому что титул титулу ближе. Они-то вон, посмотри, как легко спелись. А мы так вовсе родные, но не можем общий язык найти. – Язык-то мы нашли, но ты сам из него Вавилон возводишь, – отозвался Индржих. – При том, что сам стоишь ровнехонько на той же площадке! Кто супом едва ли не с ложечки кормил своего пана? Не похоже ли это на излишнее сближение? Теперь настала очередь еврея щуриться в примирительной улыбке. – Иоанн, он такой... Увлекающийся, что ребёнок. Он столько всего знает о политике, но в жизни совершенно беспомощен. Даже поесть вовремя, и то забывает. Не то что уж кольчужку поддеть. Ему нужна защита... – Из чего следует, что за тебя встать на амбразуры он никак не сможет? Чего ж ты тогда на него время теряешь? – вклинился Индржих. Муль тихонько засмеялся. – Туше, брат мой, туше. Я понял. Прости уж меня, но мне пан Птачек не показался человеком, за которого стоит страдать и умирать. Поэтому за тебя я дважды переживаю, от того, что ты с ним жизнь свою связал. Теперь не только долгом, но и сердцем. Но, – Шмуэль вскинул палец в немой просьбе закончить мысль. – Я буду рад узнать, что я ошибся в своём первоначальном суждении. И попытаюсь увидеть в пане Птачеке тот свет, за который ты его выбрал. Индржиху сжало горло, и он смог лишь кивнуть. Его охватили те же чувства, когда он ступил в этот дом. Лихтенштейн-де купил себе живую игрушку, и она оказалась по злому року его братом. Так что смятение Шмуэля было для него абсолютно понятно. – А ты за что выбрал Иоанна? – Ооо... это он первым меня выбрал. В какой-то степени, – мечтательно улыбнулся брат. – Что поделать, мы с тобой оба настолько сногсшибательные крестьяне, что сразили своих панов наповал! Индро подхватил его сипловатый смех. Лёгкий и беззаботный. — Значит, пан Иоанн тоже решил к тебе сбежать из марьяжных лап Житки? — Нет, – покачал головой Шмуэль. Совершенно серьёзно. – Он мне жизнь спас.

***

— Ну, начинай! Я весь внимание, – с предвкушением выдохнул Лихтенштейн, по-римски развалившись на кушетке. – Когда началось это твоё безумие, когда вы впервые полобзались, и где это тебя черти носили целый год! Я хочу знать всё! – Для всего мы ещё не так близко знакомы, – мягко осадил его Птачек. — Да и не о чем здесь говорить, я просто решил и сделал. Как настоящий мужчина. Подобрав под себя ноги, он капризной кошкой уселся на подушках. Его точёный чуткий профиль вновь вызвал изумление у его собеседника. Как так вышло, что подобный красавец и донжуан среди самоцветов под ногами выбрал тусклый уголек? Ну если уж изменять невесте и долгу перед отчизной, так хоть с красавицей! А не с мохнатым оборотнем. – Ох, ну хватит общих фраз! – простонал Лихтенштейн. – Знаешь, как я сыт ими по горло на званых приёмах? Я этой жидкой водицы нахлебался на годы вперёд. Ты просто, без экивоков скажи – чем тебе простой кузнец так приглянулся? Потому что я хоть убейся, не пойму. Он же даже неграмотный. – Грамотный! И даже очень. И умный, – аж подался вперёд Ян. – Да, университетов не кончал, но не в этом счастье. Сам знаешь. – А в чём? Ну скажи, что в нём такого? Неужто рукоять у него такая огроменная? Ааа, покраснел! По-крас-нел! – Да тьфу на тебя! – отмахнулся Ян, физически чуя, как горит на скулах багрянец. — Давай померимся членами наших оруженосцев. Базарная бабка пан Иоанн. – Недаром же они зовутся оруженосцами! Должны же что-то при себе носить! На случай битвы любого рода, – едва проговорил сквозь смех Лихтенштейн. – Ну дак ты не увиливай, я умираю: почему Индржих? Вот ты бежишь с полными тюками злата... прочь из Ратае, голубем на волю? Или сразу к нему? – Да просто... – начал Птачек и осекся. А действительно, почему? Потому что никого другого в голову не пришло? Да и кому ещё было в этой голове появиться, если там бесплатно и безвылазно засел кузнечий сын! Потому что о нём в первую очередь подумал? А также и во вторую, и в третью, и в двадцать третью. – Индро понимает меня, как никто. Без слов. С ним я могу быть самим собой. Не пытаться угодить, или что-то из себя рядить, а быть просто Яном. – А просто Яном быть в замковых покоях нельзя? Уж насколько я знаю, ты себя в Ратае ни в чём не умерщвлял и не ущемлял. Вино лилось рекой, банщицы на твой флагшток вереницей шли... – Это всё было не то! – в отчаянии выкрикнул Ян. Не в силах объяснить пану, почему он был тогда так несчастен. Не в силах отыскать таких слов, чтоб вернуть на место эти насмешливые брови Лихтенштейна. Дескать, ну-ну, капризная деточка снова каблучком бьёт. – Я не знал, куда деть себя, чего хотеть. Гануш вечно давил меня, как чирей, со всех сторон. Одновременно стращал ответственностью и жужжал, что я должен выкинуть дурь из головы и учиться быть правителем; и в то же время чихвостил, что из меня ничего, окромя говна не вырастет, потому что у меня срака собачья заместо мозгов. Всё, что я хотел – это свалить от него подальше. Ну и поразвлечься, конечно. Тебе ль не знать, панский цвет всея Богемии. – Меня папенька немного иначе на путь истинный наставлял, уголком рта улыбнулся Лихтенштейн. – А мой папенька в землю лёг ещё до того, как я смог выучить и сказать его полный титул, – отрезал Ян. — Гануш же мне был рад, как бородавке на члене. А крестьяне на виду мне в пояс кланялись, а за глаза кости мыли. Потому что дядька меня не стеснялся чихвостить на глазах у всего города. А кто такого будущего правителя уважать будет?? Так что Индро – первый и единственный, кто понимает меня. Единственный, кому я действительно небезразличен. Кто за меня жизнь отдаст, не моргнув. Птачек отвалился на спинку кресла, тяжело отдыхиваясь после жаркой речи. Лихтенштейн, сложив пальцы кончиками друг к другу, с задумчивым интересом покачивал головой. Будто сидел перед ним не знакомый пан, а занятная заморская зверушка. – Как ты изменился, Ян, – выдохнул он наконец. – Я тебя на войне совсем другим помнил. Птах из золотой клетки, который петушился и кусал кормящую его руку, но потом всё равно утихомиривался и послушно клевал с неё крошки. Сегодняшний ты, чем черт не шутит, и сам бы дёрнул из Малешова, не дожидаясь выкупа. Вот что жизнь с простолюдином творит! – Да что ты всё заладил! – полыхнул Птачек. – Пытаешь меня своими глупостями, будто сам не с простолюдином живёшь! – Э, нееет, – покачал головой Иоанн. – Шмуэль, он начитанный. Городской житель, умеет в культуру. Честный и храбрый. У него душа благородного рыцаря. Верный своему народу, опять-таки. И мне. Лучшего душе– и телохранителя тыщу лет будешь искать – не найдёшь. Сплошная кладезь достоинств. – А Индро, сталбыть, нет? Бездна недостатков, как по-твоему? – фыркнул Ян. – Я не сказал, что он плох. Напротив, ещё когда увидал его в Кутна-Горе с горящими глазами по соверену, понял – в этом что-то есть. Взгляд у него был безумны-ый! "Да, пытали в плену, но это ерунда - где ж мой пан! Страна рушится, да насрать на неё, вот мой пан в плену – это да! Мне ничего не важно, пусть Богемию в дугу согнут и мякоть выжрут, только б мой пан был со мной!" – Понизил голос Иоанн и хмуро, торопливо забасил. Ян невольно прыснул. Бывший шпион тонко подметил кузнецов тревожный взгляд исподлобья и маленький приоткрытый рот. – Тогда я подумал, его так колбасит от долга и стыда, что пана своего просрал, и теперь перед высшими мира сего ответ держать. Теперь вижу – от любви и страха. Ох, как ему было плевать на родину, короля, пытки телесные и душевные. Да на рану в брюхе было б и то плевать! Лишь бы до тебя скорей добраться! Ведь ты там гниёшь в плену на пуховых перинах и кушаешь какого-то петушка заместо рябчика в клюквенной подливе, – Иоанн утомился речью и призамолк. Ополоснул рот яблочным соком в кубке, поморщился. Служанка исправно таскала его заместо пива. Муль! Опять! Да кто тут к чёрту, в доме хозяин? – Я ещё тогда подумал, что мне б такой верный охранник в свите не помешал. Хотел, грешным делом, себе сманить. Теперь вижу, что даже моего злата на это бы не хватило. — Правда? – с интересом спросил Ян. Потеплев душой от такой лестной оценки. Хотя он и без того знал, что Индржих плевать хотел на любые деньги, лишь бы продолжать его мягкую булочку по вечерам оглаживать. – Значит, таким он тебе показался? – Абсолютно. Безумно верный. Но деревенщина! Хотя... не могу не признать, у него есть свой шарм. Эти дикие мужицкие мышцы, такие не пером зарабатывают, и не грубой киркой в каменоломне. Да и Радцигова кровушка не водица, придаёт стати. Я думаю... – Я думаю, что тебе одного Мартинова сына хватит, незачем собирать коллекцию, — прервал его замечтавшиеся рассуждения Птачек. Лихтенштейн в ответ лучезарно улыбнулся. – Вот! Вот такого именно мне общения и не хватало. На равных. Муль всё-таки, будем откровенны, половину времени считает меня своим птенцом, половину – вспоминает, что я всё-таки его господин. Равное общение у нас чаще всего случается в горизонтали, но, сам понимаешь, из постели всё-таки вылезать приходится. Иоанн так легко и непринуждённо говорил о том, о чём Ян ни за что бы не стал делиться с малознакомым человеком. А именно таковым он пана и считал. Шпионом, белоручкой, тёмной лошадкой. Даже Птачек, жизнелюб и повеса, и то лучше умел мечом махать. Кстати, стоило бы при случае проверить первенство. А судить их будет... ну, конечно же, Индро! Хотя Иоанн наверняка оспорил бы выбор секунданта. – А как так вышло, что ты-то и сбежал? Неужто тоже от Житки? – не сдержался от хохотка Ян. – Ну что за роковая женщина! Весь цвет Богемской элиты в голубую лагуну толкает. – Житка? Да ну, что за глупости. Жена не стена, подвинется, — ответил Лихтенштейн. — Сидела бы где-нибудь у меня в замке, и пряла бы свои...пальцы? пяльцы? Чем там ещё бабы развлекаются. Я, конечно, был немного огорошен марьяжем, но не настолько, чтоб в бега пускаться. Случилось кое-что. – Неужто она вас с Мулем застукала? – Я тебя умоляю, — покривился пан. — Где такие деньги вертятся, это делу не помеха. Отстирали бы портки от мужицкой любви, и наскоро впихнули б оступившегося в брачные колодки. Для выправления. Произошло нечто, что заставило меня полностью пересмотреть свою жизнь, и осознать, где и с кем моё настоящее место. Покушение. — Очередное? — устало вздохнул Ян. Приготовившись к однообразному описанию ещё одной попытки шпиона устранить шпиона. Снова неудачной, раз отягощенный золотом пан до сих пор сидел напротив него. Везучий сукин сын. Будь Птачек на его месте, развязался бы с такой сомнительной профессией уже после первого раза. – Не на меня, – отмахнулся Лихтенштейн. – Жертвой стал Шмуэль. И всё успело зайти слишком далеко.

***

— Хоть я таки отвёз матушку в Колин, я сам там вечность отсиживаться не мог. Долг зовёт, да ты меня сам понимаешь. Всё после атаки было плачевно, уголья одни остались. Люди уцелели благодаря тебе, Индро, не скромничай. Но жить-то им где? Индржих горестно кивнул от накативших непрошеными воспоминаний. Полные плача и дыма улицы, кричащие в поисках детей и мужей женщины. Кому еврейки, а как перед ним и перед Богом – просто бедные несчастные женщины, ничем не заслужившие такой кары. — Поэтому я рвался на части, разъезжал туда-сюда между Колином, Кутна-Горой и окрестными селениями. Помогал раввину размещать обездоленных, пытался расшевелить магистрат, ходотайствовал в отсройке еврейского квартала. Был в отчаянии, кратко говоря. Пока он не предложил свою помощь.

***

– Ты же знаешь, мне плевать на крестьян. Но они отнимали у меня моего дорогого телохранителя! – торопливо нашёл себе оправдание Лихтенштейн. После того, как перечислил, куда и сколько оказал грошевспоможение Кутна-Горской еврейской коммуне. – Он бы вроде был при мне, несмотря на все частые отлучки, но... Где-то далеко. Со своей голытьбой. Тоже вечно в поисках справедливости. Как и твой. – Укушенные в зад одной змеей, — откомментировал Ян. — Честью и, мать её, упрямством. И, боюсь, имя ей Мартин — Я так начал бояться, что он у меня расчёт попросит. Ежели эти босоноги перевесят, понимаешь? Так что подумаешь, пару грошей. Десяток. Не суть. От меня не убудет.

***

– Пан Иоанн был у нас частым гостем. Обычно заскакивал ненадолго, но иногда я уговаривал его не побрезговать и преломить хлеб с презренными юдеями. Правда, он всегда приносил своё. Сладости и гостинцы. Дети за ним хвостом бегали. Пан ругался и сыпал латынью, а они разбегались по улочкам и ждали, пока он остынет и перестанет "читать экзорцизму". Глаза у Шмуэля стали отстранёнными и затуманенными. Казалось, он смотрит на стену, но его взор и память бродили далеко-далеко. – Я не знаю, справился бы я без него. Может, и да. Ежели б пришлось. Но люди бы гнили в трущобах. А так... У них есть шанс на отстройку родных мест. Пока они все где-то пристроены. Иоанн писал заявления, письма, грошами тряс. На короля-то нет надежды, я всегда это знал. А Иоанн только что понял. Ему было больно, но у него был я, – Шмуэль сцепил руки в замок и опустил взгляд. Но на его губах гуляла рассеянная улыбка. – А я, кажется, именно тогда осознал, что люблю его. Взаправду, знаешь? Потому что увидел за шелками огромную душу.

***

– Мать его меня сынком как-то однажды назвала, ох как неловко было! — зажмурился Лихтенштейн. – Простые люди, сам понимаешь... Как утятки, что из яйца вылупились. Но с ней всё хорошо сейчас, если тебе интересно, она в безопасности. Ни в чём не нуждается. Яну совершенно это не было интересно. Скорей, он удивился торопливости, с которой Иоанн его в этом заверил. Что говорило, скорей, о его собственной заинтересованности. Хотя... Будь сейчас жива мать Индро, не сделал ли бы он для неё все возможное? – Казалось, уже расквитались со всеми проблемами, живи себе. Но нет! Нет покоя грешным. Я договорился со Шмуэлем о встрече в Кладно. Ммм... неважно зачем. Но его все не было и не было! Так долго! А он всегда был чертовски пунктуален. Я уже был готов свой берет сгрызть от тревоги, когда пустился в обратный путь. По его следам.

***

– Ну вот мы и подходим к тому самому моменту, — тяжело вздохнул брат. – Я выехал к Иоанну в Кладно, мы давно не виделись и искали, куда бы можно было ускользнуть надолго ото всех. Дела-то ведь наладились, и теперь можно было проводить больше свободного времени вместе. Но по пути, прямо на тракте, на меня напали.

***

– Я никогда так и не узнал, что за ублюдки это были, – скрипнул зубами Лихтенштейн. Его полное нежной красоты лицо исказилось в гримасу. – Может, это были приспешники Сигизмунда, что хотели добраться до меня и до всех верных мне людей. Может, месть другого рода, административная: больно уж много мы осиных гнёзд разворошили в Кутна-Горе. А быть может, и сам Муль кому-то то успел насолить. Он порой, когда ему в мораль вступит, бывает так же приятен, как осиное гнездо в исподнем, – губы пана тронула судорога улыбки, и сменилась гримасой боли. – Когда я прибыл, я едва не опоздал навсегда. Статная осанка пана сломалась, согнулась к паркету. Руки цепко обхватили себя, будто мучимые суровым морозом. Голос выдавал едва заметную дрожь. Ян, глядя на него, уже почувствовал, как в кишках начинает ворошиться тревога. — Сначала я двинул в Колин. Узнал, когда Муль выехал, и каким трактом. Справился в путевой корчме, где его припомнили, и указали примерное направление, в котором отбыла его пегая кобылка. А затем... – пан шумно и прерывисто засопел. — Кровь. Кровь на дороге, уже засохшая и пожранная жадным песком. Очень много крови. Следы борьбы тоже были. Достаточно. Но тела не было! Я обшарил там каждый дюйм, пока не нашёл заброшенную часовню. В самом низу которой, у пола, на клиросе, были кровавые следы. И всё! Больше ничего! Будто он обратился ангелом! Голос пана сорвался, изящные руки взметнулись и закрыли лицо. Птачек открыл было рот с извечным доставучим "что дальше?", но заставил себя обождать. – Можешь смеяться, но я начал молиться. Прямо на этом грязном полу. А затем пришли они. – Ангелы? – недоверчиво уточнил Птачек. – Тьфу на тебя, какие ангелы! Шахтёры! Едрит их за ногу! Чёрные, как черти. Оказывается, у них тут лагерь был неподалёку. Горняцкий. И они ходят в эту часовенку помолиться. И именно они нашли там Шмуэля! – голос Лихтенштейна дрогнул и рассыпался облегчением. Которое затем сменилось страхом. – Когда я его увидел... Это было ужасно. Он даже не узнал меня. Он был в бреду, на полпути к Создателю. Шахтёры, конечно, пытались помочь ему, как могли, но что у них было, кроме воды из ручья и грязной тряпки? Но, слава Богу, было ещё не поздно! Я забрал его к себе немедля, и позвал лучших целителей.

***

– Я почти ничего не помню, – тоскливо пожал плечами Шмуэль. – Даже само нападение, и то уже смутно. А уж что было дальше – тем более. Напрягу память, лишь какие-то кошмары в голову лезут. Черти сквозь стены пробираются, и сам Диавол на меня, грешника свой нож точит. Думал, уж всё, нет мне, содомиту грешному, спасения. Индржих болезненно сьежился. Ох, как это было ему знакомо! Его любовь тоже рождалась в муках страха и совести, прорываясь с боем через отравленную синодом плеву пропагандистского благочестия. — Единственное, что я помню точно – это лицо Иоанна надо мной. Когда я снова вернулся в мир живых. Казалось, я увидел ангела. И ангел держал меня за руку и плакал.

***

– И всё время, пока он лежал на волосок от гибели, я сам был будто в чистилище подвешенный. И сгорал заживо, – отрывисто проговорил Лихтенштейн. Не в силах больше вспоминать сидя, он кругами шагал по залу. – Я не мог отойти, боялся, что чего случится дурное в моё отсутствие. Я держал его за руку, гладил лицо, разговаривал с ним. И знаешь, что подумал? — Знаю, – кивнул Ян. И впрямь, с ужасающей полнотой осознавания. Иоанн только что в красках расписывал самый худший его кошмар. – Если он не очнётся, то часть тебя навсегда умрёт вместе с ним. Лихтенштейн сделал быстрое краткое движение. И Ян внезапно услышал его ответ где-то позади уха. Горячим дыханием шевельнувший волоски на затылке. – Я знал, что ты поймёшь, мой друг, – тихо сказал пан. И разомкнул объятие.

***

– И вот странное дело, но когда я очнулся, я, выходит, всегда знал, что это он был подле меня. И это именно Иоаннов голос отгонял от меня чертей и вёл обратно к свету. Я знал, просто знал что он рядом. Даже не осознавая этого, – тихо признался Шмуэль. – И как только я открыл глаза, я понял, что не смогу отпустить моего ангела обратно. В Прагу, на небо, куда угодно. Что я люблю его, и всегда любил, всем и всему вопреки. И отныне я пойду с ним, куда угодно. Последую тенью хоть до самой ладьи Харона. Жизнь за него положу, если стребуют. – Лишь бы он никогда не испытал то же самое, что выпало тебе? – хрипло спросил Индржих. И прижал к себе брата за плечо. Тот кивнул, не в силах воспользоваться словами.

***

– И я понял, что если Муль не откроет глаза, то всё уже будет не важно. И всё моё злато, и титулы, и эта дурацкая политика – переменчивая, что малое дитя, и такая же жестокая. Ничего больше не будет иметь значения, если он больше не взглянёт на меня своими зелёными глазами. Я буду мёртв, от меня ничего не останется, кроме оболочки, – резко выдохнул Иоанн и замолк. Смущённо и надолго. Будто застыдившись того, что показал свою истинную нежную мякоть за маской бывалого шпиона. – Без тебя стала жизнь вся напрасна, власть и злато, покой без борьбы. Променяли парчу на рубаху, мы запачкали кровью гербы, – пробормотал Птачек. – Теперь ты понимаешь, почему я сдёрнулся к чёрту на кулички? Потому что почувствовал, что задыхаюсь в этом грёбаном замке, в этом каменном мешке. И жизнь моя, если я ничего не предприму, останется такой ловушкой навеки. Потому что только рядом с Индро я могу дышать. – Очень красиво сказано, — оценил Лихтенштейн. – Чьи это стихи? Из моей библиотеки? Что-то я таких не припомню. Ты знаешь автора? Он знаменит? – Навряд ли, – ответил Ян. – Но автор мне знаком. Возможно, однажды и ты его прочтёшь. Внезапно он почувствовал, что ему нужно срочно прочесть это стихотворение. Вслух. Прямо сейчас. Внутри что-то словно тренькнуло и надорвалось. Да, время пришло. Нужно идти, нужно бежать, прочь из столовой, скорей в гостиную. А затем – наверх, в их комнатушку в жёлтых тонах. Птачек поднялся и подошёл к окну. За ним била ключом сама жизнь. Отголоски которой он слышал и в себе, бурлящей и рвущейся на волю. Великий город, оплот искусства, оплот возможностей. И, как оказалось, любви.

***

– Видишь, я не заплутал! – горделиво проговорил Индржих, указывая на дрожащую в утреннем мареве панораму города. Первопроходческий пыл немного смазал сочный глубокий зевок, немедленно подхваченный его паном. — Да я и не сомневался в тебе, кузнечик, – ответил Ян и приобнял Индро за плечо. Угнездил макушку на удобной ямке между плечом и шеей. Прага отсюда, с холмов, казалась игрушечной деревянной поделкой. Цветной гравюркой из библиотечного фолианта для потомков. Большое, беспокойно бьющееся сердце города было не слыхать отсюда. И вместо неумолчного гула толпы и стуков наковален они слышали только зелёный шепот леса, и тихую пульсацию жизни под ладонями друг друга. С тихим "рряф!" между них вклинился Барбос. Мокрый от росы и запачканный активной лесной жизнью. Не менее счастливый вылазкой, чем его хозяева. — Это была и впрямь хорошая затея, — одобрил Птачек. И нежно тронул губами волоски на кузнецовой шее. – Свалить из города и затеряться в лесу. Как в старые добрые времена. – Я рад, что тебе понравилось, – сказал Индржих. Яну не нужно было смотреть в его широкое лицо, чтоб знать – его любимый крестьянин улыбнулся. — Было здорово вот так вот выбросить всё из головы и беззаботно поразвлечься. Мне было так хорошо с тобой провести эти пару дней вдали ото всех. Да и полянку ты выбрал идеальную. – Да брось, не в полянке дело, – ухмыльнулся пан. – Просто нам с тобой везде хорошо. И Индржих на минуту замер над этими словами. А ведь и правда! Бесспорно, конечно, что им было хорошо у Лихтенштейна — нажористая ленивая неделя с перинами, яствами и библиотекой после разъездов в тряской повозке казалась раем. Но ведь и там у них тоже были счастливые моменты! Индро зажмурился, почуяв в воздухе розу. Которой вовсе и не было. Просто та ночь, когда он украл тайное признание пана, а затем возвратил его бурной лаской, навсегда для него осталась подернута ароматами розовых лепестков. На днях они заплутали в великом городе. Что было проще простого – белокаменный град был тяжёл песчаником и извилист тайными улочками. А они были такие податые, проверяя Птачекову теорию о соотношении отдалённости таверны от центра города с толщиной рульки. Их смех и весёлые глупые слова призраками оскакивали от шершавых вековых стен и взмывали к ночному небу. Незнакомые улицы, необъяснимые повороты, безликие расстояния. Они уже и не пытались разобрать названия улиц или понять, где они вообще находятся. Из всего, что Индржиха окружало, узнавал он только луну, которая, словно пришпоренная, неслась высоко над облаками. Но она, хоть и была яркой и налитой, все равно казалась до странного зыбкой, бесплотной, словно луна-иллюзия, которая, стоит Барнару взмахнуть рукой, лопнет или скроется с глаз, улетит во тьму. Внезапно он ощутил острый укол тоски и приязни по этой шумной банде. Пожелал им всем добра и покоя, даже этой засранке Мальке пожелал не увлажнить макухой брусчатку, а цивилизоваться и выйти из своей дикой пещеры к людям. С ними было весело. По-своему. Как и в самой Праге. И на тракте, и в лесу, восседая на скрипучем валежнике, и на продавленном казённом матрасе, и под пыльным парчовым балдахином. Вспомнились слова Терезы, в одну из тех кратких ночей, что они пытались найти в друг друге утешение, заполнить пустоту и ужас Скалицы тёплым телом. Уж какое рядом оказалось, лишь бы призраков отгоняло. "Когда тоскуешь по дому, просто взгляни на небо. Потому что, куда бы ты ни поехал, луна везде — одна и та же", сказала она, ткнув пальцем в укутанное слезливыми тучами ночное светило. И луна над ним не давала забыть этот молчаливый обет странника. Только вот, располнелая, ярко-вытаращенная лихорадочным глазом, сегодняшняя луна подсказала ему иное. Точно так же, как луна освещала его бессоные тоскливые ночи, его любимый пан озарял каждый его день на этой грешной земле. Ян был его светочем, его лампадой во тьме печали, его искрами от костра в Вальпургиеву ночь. Его храмом, его убежищем от жестокого мира и от самого себя, его домом. И пока его любимый пан будет сопровождать Индржиха рука об руку, он всегда будет засыпать и просыпаться дома. Куда бы их не забросила судьба. Потому что они носили дом в сердце друг друга. – Ну что, куда дальше? — лениво спросил Ян. Казалось, было так хорошо врасти здесь, над подернутым утренней дымкой великим городом. Щекой к щеке, как возлюбленный и его дриада из книжки Лихтенштейна. Вспомнить бы сюжет, но так хорошо рядом с ним и, о Господи, так лень. — Мы можем остаться здесь, в Праге. Затеряться среди этих муравьиных улочек. Лихтенштейн отыщет нам отличный дом, или можем пару дней у них поторчать, а затем в путь. Или вообще отправиться дальше, на святую землю. Или, чем чёрт не шутит, дунем во Францию, на родину мутных супчиков, и увидим море. Куда ты хочешь, кузнечик. О чём ты мечтаешь? – Куда я хочу? – задумчиво протянул Индржих. О чём ему мечталось? Он повернул голову и зарылся носом в русые пряди пана. Щекотные и лёгкие перья, родные на мягкость и запах. – Я хочу быть с тобой. А где – уже не так важно. Просто и честно. Зачем что-то юлить и лукавить? – Ну нееет, кузнечик, как это "не важно"? – не согласился Ян. – Не может быть всё равно! Вот представь – ты в лесу скачешь, или в городе толкаешься, или лежишь на берегу моря? Где бы ты больше хотел оказаться? Глаза у пана были серо-грозовые, с пытливым прищуром. Выжидающий, птичий взгляд. Индржих рассеянно улыбнулся. Глядя в эти бездонно-небесные озерки, он мог с одинаковой лёгкостью представить всё. Вот они, гикая лошадям, наперегонки несутся сквозь молодой березняк. Умаявшись от скорости и хохота, снопами валятся на мягкую травку, наливаются молодым вином, а затем, терпкими губами, начинают дегустировать друг друга. Ведь посреди березняка-то они ещё не пробовали! Или вот, например, Прага, базарный день. Песни, пляска и потеха. Шуточные венки, но настоящий танец, рука в руке, жар лета мешается с жаром тел. А затем – студёное пиво из ближайшего погребка, и всевозможные закуски, пока живот не начнёт саднить от полноты и счастья. А вот море – неведомое, невиданое, Индржих представляет его как очень-очень большую речку. И там они тоже найдут, чем заняться. Будут балбесничать, бегать босоногими детьми по песку, обгорят на солнце до яблочно-алого носа. Чем черт не шутит, может, Индржих даже и плавать научится. Рядом с Яном даже воды не такими страшными и бездонными покажутся. – Ауу, милый мой крестьянин, просыпайся! Ни за что не поверю, что тебе всё равно, на святой земле быть, или в придорожной таверне пиво пить, – проворковал Птачек. Индржих словно очнулся, обнаружив своё лицо в обрамлении панских ладоней. И его самого, пленительно близко. И так было хорошо качаться на волнах любимого голоса. — Стоишь и млеешь тут под солнышком, дар речи потерял. Конечно, я понимаю, что я диво как хорош. Но ты погоди, как я в город вернусь и после трёх дней в лесу в порядок себя приведу, тогда и начнёшь неметь от моей красы по-итальянски... Ян не успел договорить. Индржих провёл любовный выпад и прижался губами к мягкому, розовому, всегда мило болтливому панскому рту. Тот лишь издал невнятный смазанный звук, и с готовностью отозвался на поцелуй. Жарко и бестолково, вслепую, пальцы пробежали по ключицам, предплечьям, перепутались – не разнять. Сияющие рассветом, они стояли над раскинувшейся в утренней дымке Прагой и совершали свой любимый еженедневный грех. Когда закончившийся под камзолом воздух грубо велел прекращать поцелуй, Индржих наконец отпрянул от повлажневших и размятых панских губ. – С тобой я хоть в таверну, хоть к морю на песок, – ещё сбившимся голосом сказал Индро. – Ты моя святая земля, Ян. Только ты. Скрепляя признание, он снова припал к Птачековым губам. Рванувшимся навстречу, как в омут с головой. Высвечивая их один силуэт на двоих с пронзительной чёткостью трафарета, позади них поднималось солнце. Глашатаем вещая о новом дне – полном счастья, нежности и свободы.