Вкус любви

– Ай, да подумаешь, с кем не бывает! – беззаботно отмахнулся Барнар, когда Индржих протирал остро пахнущей тряпицей глубокую ссадину на его цыплячьей шее. – Представление всё равно прошло успешно. Зрители подумали, что ты это специально меня сначала за капюшон к стенке пригвоздил, для пущего волнения. Что ты знаешь о волнении, юнец! Вот оно сейчас прыгало в руках Индржиха. Запоздалым приливом затопив всё его нутро. Едва вот так, за здорово живёшь, не отправил парня на аудиенцию к немецкому папаше! Хорошо, что он хоть успел до того, как дрожь охватила, пустить второй болт точно в яблочко. Первый по самое оперение торчал в вороте Барнара, вслепую чиркнувший его кожу в дюйме от шейной вены. Хоть на йоту левее, и умылся бы он багровыми слезами. Спокойствие паренька при этом Индро просто убивало! Будто он уже накатил ту удобрившую траву стопку, и ещё парочку её подружек. Кузнец думал, что такой боевой пофигизм можно заработать только в сражениях, но вот они – что прыгучая по веткам коза Малька, что чавкающий смертельно раненым яблоком Барнар. Все заражены одной заразой, одним безумием на всех. Индржих быстро кончил обработку, ещё раз извинился. Не смог отбазариться в этот раз от тугого кошелька с благодарностями и, поспешно попрощавшись, вывалился в ночь. Быстро овладевавший городом вечер бросил горсть золотого сияния в глаза. Он потёр их, до саднящей боли. Чтобы прогнать морок, едва не стоивший Барнару жизни. Вот уже так, с бухты барахты, на трезвую, мерещатся ему братья, сватья, старые знакомые… Будто одного Иштвана ему мало! Нет, давайте соберём весёлый разгуляй. – Не переживай, кузнечик, всё же хорошо. Все целы, и даже довольны, гроши вон считают. Индржих и не заметил Птачека, винно-золотой тенью отделившегося от стены. Сколько он там стоял, когда явился? Раз — и вокруг него обернулись знакомые нежные руки, а родной голос затарахтел на ухо всякие успокоительные глупости. – А была бы там на месте мелкого скоморошки эта дикая дрянь с ножом, я б и сам тебе болт подал. Только б сначала обмакнул древко в отхожее место. Индро выдавил что-то вроде смешка. Так легко было дышать в его объятиях, крепких и широких, но таких освобождающих. Качаться на волнах бесконечной, воркотливо-голубиной болтовни. Которая обезоруживала все дурные мысли, вязала их по рукам и ногам, и выкидывала за борт. Бурлящий комок внутри распался и истаял под его согревающими касаниями. И впрямь, он на войне так с арбалетом не мандражировал! Разнежила его мирная привольная жизнь, ох разнежила. – В голову не возьму, почему ты, и промазал? С Сухдольских баррикад было куда больше расстояние, и целиться сложнее, оттого, что сверху. Позабыл, как оружие в руках держать? Или… был ослеплён моей красотой? А может, напротив, что со мной не так было? Ты в зал смотрел, будто призрака увидел. – Ммм… да так, отвлёкся чего-то, – мутно ответил Индржих. Ну не мог же он сознаться, что и впрямь увидал названного брата в толпе, разряженного, будто тот уж готовился отойти в Райские сады! Он ему никогда и про свои «свиданья» с призраком Иштвана не говорил. – Ну, тогда забей. Бывает, – великодушно отмахнулся Ян. – Толпа-то зато как ревела, а! Наверняка этот бродячий цирк ни разу столько грошей за вечер не зашибал. – Главное, чтобы Якуб потом не пытался повторить этот смертельно прибыльный номер, а не то у него помощники будут быстрей, чем болты, заканчиваться, – подхватил Индржих, и прижатая к его груди грудь паныча заходила ходуном. – Ну как же я люблю твои грязные крестьянские штучки! — нежно сказал Ян и коротко клюнул его губами в уголок рта. – Ты хотел сказать шуточки? Или штучки? — лукаво уточнил Индржих, отвечая таким же смазанным дразнящим поцелуем. Усиливая намёк движением передка вперёд. Ян шутливо надавил на его плечо ладонью, как играющийся кот. Уже открыл рот для солёного ответа, но так и замер, зубами на улицу. Индржих повернул голову в том же самом направлении, и его челюсть тоже отяжелела и отпала. А заодно и руки, уже задорно тискавшие вытачки на дублете пана, по-солдатски смирно упали по швам. Важно чеканя шаг в аж поскрипывающих новизной сапогах, к ним шагал родной Мартинов сын собственной персоной. И впрямь белым ангелом ряженый в парчу цвета светлого золота. – Добрый вечер, мой брат. Ты так скоро поспешил исчезнуть со сцены, что я таки не успел выказать свои овации. О, рад видеть и тебя в добром здравии, пан Птачек. Индржих даже не нашёлся что ответить, кроме избитого клишированного приветствия. Шмуэль выглядел… совсем иначе. Нет, конечно, это определённо был он, но до того лощеным и избалованным на его памяти брат никогда не выглядел. Словно богач-близнец чинно шедшего следом Иоанна Лихтенштейна, точно так же закованного в парчу и бархат. Несмотря на разницу в цветах и фасонах, оба они казались одной масти. Словно пошивались у одного портного, который, безусловно, знал цену своей работе, и не стеснялся её называть. – Шмуэль! – одновременно с удивлением и восторгом выдохнул Индро. И пробежал вперёд оставшиеся шаги. Уже протягивая руку для рукопожатия. Брат проигнорировал её и утянул кузнеца в жадное объятие. – Не знал, что ты, Индро, заделался бродячим свистоплясом! – похлопал его по спине Муль. – Это не то, что ты подумал! А я не знал, что ты превратился в заправского бюргера! – в тон ему отозвался Индржих. – Это не то, что… Оба отпрянули и рассмеялись. Продолжая придерживать друг друга за локти, будто сочетаемая браком парочка в церкви. Резко утративший внимание Ян демонстративно откашлялся. И едко бросил свободным ушам Лихтенштейна: – Взаимно, взаимно. Только вот я в толк не возьму, что вы так вырядились, будто один почётный гость на похоронах, а другой – виновник торжества? Иоанн закатился своим суетливым смехом. – Ооо, узнаю Яна Птачека! Язычок-то смотрю, в скитаниях не затупился. Вот ты где, значится, живёшь-обитаешь. И как тебе бюргерская жизнь, греет лучше, чем Ратаевский престол? Индржих мгновенно отпрянул от Шмуэля. И поспешил на выручку так и оставшемуся онемело стоять панычу. – Ни одной живой душе не говори, что ты нас здесь видел, – торопливо сказал он. В голове внезапно застучали молоточки сомнений. И смущения: одному Богу известно, когда именно они подошли, и что эти двое успели увидеть? Попал ли его сводный брат на праздник раздачи поцелуев? – Или… не может быть! Неужто вас двоих послали нас искать? – Послали? – хмыкнул Иоанн. – Да нас никто никуда не посылал. Скорей уж мы. Послали всех по известному адресу, в пешее эротическое паломничество. Шмуэль при этих словах всфыркнул и стал ещё сильней похож на ехидную выдру. Еврей и его господин перекинулись насмешливым взглядом. – Мы, так сказать, тоже сейчас не у дел, – сказал Муль. – Временно. – Абсолютно точно подмечено! – щёлкнул пальцами Иоанн. – Ну, так что мы стоим, друзья, комарьё кормим? Может, проследуем в моё скромное обиталище? Поднимем бокал за встречу? Винишко само себя не выпьет, истории сами себя не поведают! Ещё даже до того, как парни успели открыть рот для ответа, шпион фривольно повис между ними обоими, стянул в кучу-малу, уцепил за плечи тонкими нервными пальцами. Повис, словно Малькин канат меж деревьев. – Ох, а сколько вы историй можете порассказать! – жадно прошептал Лихтенштейн, тряся парней за плечи. – Господибожетымой, ну наконец-то знакомые лица! Ах, как это волнительно!

***

Картины в резных тяжёлых рамах, пасторали неизвестных даже начитанному Яну мастеров. Светящиеся в ласковом свете канделябров золотые безделушки. Бархатные балдахины с искусным шитьем, и горки парчовых подушек «на пол-булки» размером. Высящихся шаткими баррикадами на ушитых шелками и бархатом диванчиках. Начищенное до ломоты в глазах столовое серебро и генуфлекторий из сандалового дерева. Даже библия на нём, и то сияла патиной золота на обложке. Единственное, что в доме было старого – пыльные винные бутылки, поданные к столу. Выдержанные с того года, когда Индржих ещё ползал без порток, и писял себе струйкой по коленке. Да, и впрямь скромности Лихтенштейну и его «обиталищу» было не занимать. Пока Индржих ловил мух открытым ртом и ошарашенно оглядывался по сторонам, Ян уже успел глазами прошарить все ближайшие ниши и дверные проёмы. – Не забывай, что Лихтенштейн шпион, а такие бывшими не бывают. Как бы он ни бздел, что больше не у дел, — прошептал Птачек. – Не особо ему открывайся, мало ли что. — Да брось, где пан Иоанн, и где мы. То есть, я, – спешно поправился кузнец, не забыв при этом почесать спинку панскому тщеславию. – Он же королевский шпион, птица высокого полёта. Очень сомневаюсь, что Гануш отрядит настолько важного человека искать своего беглого племянника. Ян не успел возразить, как вернулся хозяин дома. Напару со… слугой? Потому что Муль таковым ни разу не выглядел. Он переоделся в ладно севший по фигуре модный парчовый дублет с алым отливом. И выглядел почти так же изящно и шляхтно, как и шагающий по правую руку Иоанн, перекинувшийся в наряд из своих любимых оттенков синего. Всё-таки упрямо отоварившийся давеча зелёным пурпурэном Индржих и впрямь почувствовал себя пропотевшим крестьянином, только что кончившим косой махать на утреннем сенокосе. – А одёжку-то зачем переменил? – не удержался от шпильки Индро. Его новый брат, уверенный и холёный, вызывал в нём какую-то подспудную тревогу. – Нарядов в шкафу больше теснится, чем гостей? Да и кошерно ли тебе так в пух и прах разряжаться? – На красном вино не так в глаза бросается, – невозмутимо улыбнулся Шмуэль. – Видно, тем же самым руководствовался пан Ян, когда выбирал себе кафтан? —Господь смотрит не на то, на что смотрят люди. Люди смотрят на внешность, а Господь смотрит на сердце. 1-я книга Царств, 16 глава, 7 стих, – слегка отстранённо продекламировал Лихтенштейн. Индржих подумал, что тот стал каким-то чересчур расслабленным и сомлевшим. Здорово отличавшимся от той туннельной крысы, забившейся в Кутна-Горские каналы. – Может, уже пройдёмте к столу? – предложил наконец Шмуэль. Вечно голодного Индро дважды просить не пришлось. В гостиной уже так слюноточиво пахло едой, что он пожалел Барбоса, запертого в постоялом доме. Ему останется только довольствоваться запахами с кафтана Индро. Ну, если он конечно, не позаботится о брате своём меньшем и не утащит для Барбоса кусок рульки. На Пражском столе, к удивлению Индржиха, чешской кухни не оказалось. Была какая-то липкая белая крупа, похожая на личинок, странные мутные супы явно забугорного происхождения, сиротливые кусочки мяска на один зубок в окружении тоскливых салатных зарослей. Ни тебе понятных всем и каждому колбасок, ни кислой капусты, ни вепрева колена, от лицезрения мощи и жира которого собственные колени уже заранее подгибались. Но, как и водилось за столом у пана Иоанна, наивысший приоритет отдавался не твёрдой кухне, а жидкой. Пан выдул два тоста подряд «за встречу!», с такой скоростью, словно боялся, что либо вино обратится обратно водой, либо дорогие гости – дымом. – Ммм, какой букет! – зажмурился от удовольствия хозяин дома. – Чувствуете сливу, немного дымную? И нотки дуба. Именно то, что нужно. У меня в подвале ещё стоит Бургунди восемьдесят шестого, но кому хочется столько дуба, могут сразу начинать грызть дерево. Правильно я говорю, Шмуэль? Тот только сидел, довольно щурился, и кивал в положенном месте. Будто на премьере пьесы, отрепетированной множество раз. Иоанн подал жест, и к столу поднесли другое вино. О котором, конечно же, тот тоже всё знал досконально. Индро честно пытался почуять какие-то заковыристые нотки в пощипывающей язык терпкой кислинке, но ощутил только тёплый шум лёгкого опьянения. И протянулся за закуской посущественней, чем ломтики модно позеленевшего сыра. – Ну и ну, кто бы мог подумать! Беглый наследничек Ратае – и в моих скромных пенатах, – с задумчивой улыбкой, не сводя глаз с Яна, проговорил Лихтенштейн. – Дядька твой уже замаялся тебя искать. Ночей не спит. А ты тут сидишь, пражский застольный этикет изучаешь. Индржих с лёгким раздражением подумал, что вот снова пан талдычит про свою ложную скромность. Что, заклинает свои хоромы от вероятности, что их нескромно так обнесут в первый же час после полуночи? – Ищет-то ищет. Да только меня ли, или свою казну? – отозвался Птачек. – Можешь даже не говорить, что пуще ему ночной сон ломает. Я и сам знаю. Иоанн серебристо расхохотался. – Туше, мой друг, туше! Но я серьёзно, никак в толк не возьму, почему ты вдруг взял и сдёрнул с престола в тартарары? – Лихтенштейн упёрся острыми локотками и весь подался к Яну, обратившись в слух. – Неужто и впрямь Житка так страшна, как её малюют? – Престол? – фыркнул Ян. – Да мне его как раз-таки никто и не обещал. Дядька напротив, запер меня в комнате перед свадьбой и сказал, что отдаст законное наследство только моему чаду! И то, только если пацаном народится. А нет – так суй и дроби руду заново, пока не получится достойный наследник. – Да, и впрямь некрасиво… – покачал головой шпион. – Но что поделать, Dura lex, sed lex! – А что ж ты тогда сам от этой дуры, ну, Житки, то бишь, убежал? – подал голос Шмуэль. – Не убежал я, это было тактическое отступление! – ответил Лихтенштейн под зычное хмельное «ооо!» Птачека. — Юн я ещё жениться, и вообще… Не лежит душа моя к Житке, вот. Пан поспешно занял рот салатом, впервые за вечер положив в него хоть что-то кроме вина. Шмуэль подцепил на его тарелку самый увесистый кусок косулины с блюда. – Мясо ешь, скоро совсем своего на костях не останется. Одно своё вино глушишь. – Это не просто вино, это напиток богов, амброзия Диониса! – томно возмутился Лихтенштейн. – Порт, Мадейра, Бургунди, сами слова пьянят на языке! А сегодня я вообще велел подать самое лучшее вино, года… –… рождения кометы, я знаю, – докончил Шмуэль. Задумчивым котом кивая в местах знаков препинания, будто лицедей на финальной репетиции представления. А затем подкинул на пустое блюдо своего пана ещё пару кусочков. – Ну что я тебе говорил, много мяса в приличном обществе – это моветон! – вздохнул Иоанн. – И опасно для фигуры. Панские пояса, знаешь ли, металлические, и не растягиваются. А быть в поясе в обтяг, как бочка в обруче, это… – Моветон, я таки понял, – спрятал улыбку в тонких усиках Муль. Но к мясу подложил ещё и увесистую порцию липучей крупы. Тоже густо усаженную мясом. – По моему разумению, когда пана ветром под доспехами болтает, так это ещё худший позор. Люд может подумать, что у него ни кола, ни двора нет, только одно громкое имя за душой. – Ммм, ризотто! – простонал Иоанн, зажмуряясь от ложки кушанья. – Знаешь ведь, чем взять, Иуда! Воспользовавшись прикрытыми глазами пана, Шмуэль подсунул к его трапезе ещё и маленькую мисочку мутного супа. – Неет, только не буйябес, у меня будет дурно пахнуть изо рта, – пробормотал Иоанн, накрывая своей ладонью упрямую руку своего слуги. – Тот, кто нюхивал Кутна-Горские подземелья, какого-то супчика не боится, – отозвался Шмуэль, положив свободную руку поверх усаженной кольцами кисти. Вторую он при этом мягко выпростал и вложил вместо неё в ладонь Лихтенштейна резную изящную ложку. При виде этой явно привычной – даже в чём-то домашней – сцены Ян и Индржих обменялись долгими взглядам. Птачек ухмыльнулся и многозначительно выгнул бровь. Затем прикрыл ладонью лицо от напротив сидящего хозяина дома, и округло погонял языком за щекой, обращенной к Индржиху. Тот изумленно вытаращил глаза и посмотрел вначале на хозяина дома, затем на брата. Один ел суп, второй ел глазами первого. Ян ухмыльнулся и макнул палец в подливу, затем медленно его погрузил в рот до самого основания. Индржих рьяно покачал головой, будто с притолоки ему за шиворот упал кусачий клоп. Пан взял со стола бриошь и нежно погладил её указательным пальцем, всё сильней сжимая круги, пока непреклонным движением не проткнул булку до мякоти, и не продолжил разминать пальцем мякиш внутри. Индро вспыхнул лицом, будто к нему поднесли жаровню. – Нездоровится? – светским тоном поинтересовался Лихтенштейн. – Это оттого, что вся Богемская кухня жирная, тошная, да к желудку тяжёлая. Отведайте буйябес, он сегодня действительно хорош. Наш повар знает своё дело. Он когда-то служил в самом Париже при королевском дворе! Индржих промычал что-то невразумительное. Супа-то ему как раз стремительно и расхотелось. Его мутненький навар больно напомнил ему наскоро зачерпнутую воду из той памятной купели, куда они смыли с себя свой грех. Да и название какое-то странное, будто пьяный на четвереньках пытается свой адрес вознице проблеять. – Всенепременно отведаем! – кивнул Птачек. – Французский повар само по себе уже звучит знаменательно. Но неужто такой талант пропадает на частной кухне, стряпая для одного? – Ну почему же одного! Ещё есть Му… Шмуэль, – с едва заметной заминкой отозвался Иоанн. – Да и званые ужины у нас бывают. – Но, видать, не такие пышные, как могли бы быть при дворе у Кунштадтов, м? – невзначай бросил Ян. – Присоединюсь к предыдущему оратору: отчего же сами такой лакомый кусочек не отхватили? Или сладкое местечко в сердечке было уже занято? – Да вот что-то подумал, что у меня и так хватает злата и замков, чтоб для приумножения великого состояния ещё обременять себя ярмом, – в тон Птачеку парировал пан Иоанн. – На самом деле хватает, а не в моих делириумных фантазиях. – Подавшийся было на локтях вперёд в ожидании сплетни Птачек выпрямился с твёрдой, что клинок, спиной. – Ну а всё-таки, почему вдруг Житку за тебя посватали? А, пан Иоанн? — спешно вклинился Индржих, почуяв незримые искры в воздухе, будто над наковальней. – Шибко интересно, просим, расскажите. Ян бросил неопределённый взгляд в сторону своего пажа. Лихтенштейн со вздохом дёрнул плечиком. Несколько огорчённо даже. – Да нечего рассказывать. Капитал у Житки больно манящий, чтоб Бочек оставил её в покое. На сыне Ежека свет клином, увы, не сошёлся. Когда оказалось, что вместо жениха Ганушу нечего на строгий марьяжный суд представить, кроме разграбленной казны да проклятий, Бочек быстренько переобулся. И решил, что иметь шляхтича в зятьях лучше, чем не иметь шляхтича в зятьях. Но у меня, к сожалению оказались собственные планы на жизнь. – Вот так оказия! Житка, теперь, небось, все свечки в соборе пережгла. Ищет того, кто наконец-то подойдёт к ней сзади, да снимет с неё крепкими сильными руками венец безбрачия. Вместе с платьем, – рассмеялся Индржих. Громче, чем того бы стоило. Застольное внимание мягко перетягивалось на него. – Да уже, — отмахнулся Шмуэль. – Глупое дело не хитрое. После потери из-под венца второго жениха подряд пан Бочек сильно понизил планку, и сосватал племянницу за пана Ратборжа. Индро прыснул в кулак, иначе б вино непременно Христовой кровью оросило бы всё вокруг. – Он её не просто понизил, а на землю, под копыта коням уронил! Богута со своей любовью к единственной своей супруге – выпивке – может породить разве что огроменную печень, но никак не наследника. – Кристоф Ратборж, а не Богута! – вклинился в беседу Ян. И постучал по выпуклому лбу кузнеца костяшкой указательного пальца. – Тук-тук, все дома? Проверяю, не выдаст ли твоя черепушка эхо на простук. – Ааа, ну тогда всё ясно, – понимающе кивнул он. Смутно припоминая ряженого в геральдическую зелень паренька, покрытого кровью и грязью по его возвращении со званого приёма у Сигизмунда. Причина хотя бы внешнего примирения Богуты со своим суровым отцом. – Он, вроде, добрый малый. – Бесспорно добрый, – согласно кивнул Лихтенштейн. Вновь подливая себе вина. – Только вот мечом махать как следует так и не научился. Сцепился с кучкой недоумков, поджигающих его поля из мести за пляски на стороне Вацлава. А против цепов и дубинок, как известно, один гравированный меч и изящное слово паршиво помогают. Изломали они его так, что тот из горячки две недели не выныривал, да и сейчас одной ногой могилку задумчиво утаптывает. Одному Богу известно, встанет ли тот с постели. И, самое главное, каким. Наследничка он перед ратными подвигами своей ныне без пяти минут вдовушке так и не успел заделать. – Пан вздохнул и скорбно задержал бокал в воздухе, перед тем, как употребить содержимое. Словно уже по покойнику, минуя тосты, и не чокаясь. – Мои соболезнования, дорогой товарищ. Мои соболезнования. Кузнец уже решил было уточнить, с какого это вдруг перепугу – никакого даже близкого родства между его паном и Кристофом не было – но Ян мгновенно помрачнел, как зимнее небо и набух желваками, аж челюсти скрипнули друг о дружку. – Ублюдок Гануш! Уж конечно, дважды богатая вдовушка лучше единожды богатой невесты. Да у Житки ещё муж не успел на постели остыть, ещё саван не пошили, а он уже ловкими пальчиками готовит замену! – Не могу его винить, это действительно выгодная партия. Ты бы подумал,– только и развёл руками Лихтенштейн. — Панские реалии таковы, что поделать. Лезь в гору первым, иначе тебе наступят на руки твои оппоненты. «Если он сейчас снова заведёт песенку про свою дуру, я ему так звездану, что он сам дурой сделается», алой вспышкой мелькнуло в голове Индржиха. Не может быть, чтоб этот лощеный хлыщ уговаривал его пана вернуться в золотую клетку, из которой тот сам предпочел сдриснуть! – А чего же сам не подумаешь? – ввинтился он в разговор. Громче, чем следовало бы. – Ты же так любишь партии составлять. На шахматной доске, а в жизни-то это ещё занимательней. – Да знаешь, я что-то решил отойти в тень и больше не отсвечивать. А брак с такой важной вдовушкой разом выставит меня под фонарь. Уж больно у многих зуб на меня наточен размером с дом, – печально улыбнулся бывший шпион. – После одного ммм… чрезвычайно удачного… ну, разумеется, для меня-то неудачного покушения, я решил завязать. От взгляда Индро не укрылась рука Шмуэля, ужом скользнувшая под стол. Как раз в то время, как пан Иоанн начал испытывать проблемы с родным чешским. Которые завершились кивком и рассеянной улыбкой. «Салфетку на коленях поправлял», упрямо сказал себе кузнец. – Конечно, если отчизна потребует к себе, то я вернусь в седло. Но пока мне лучше исчезнуть на время и следить за ситуацией в стране через верных помощников, а двигать собственными счетами через подставные имена, — Иоанн отхлебнул вина и сложил тонкие пальцы изящным жестом мыслителя. – Этот дом даже не на моё имя записан. Так безопасней. – И давно вы так в бегах? – поинтересовался Птачек. – В бегах? Помилуй мя! – мышасто-русые брови Лихтенштейна приподнялись с ленивым удивлением. – А кто куда-то бежит? Вот ты бежишь куда-то, мой драгоценный друг? – Кивнул он изящным подбородком в сторону поигрывавшего бокалом Шмуэля. Тот насмешливо изогнул губы, вторя гримаске своего пана. – Никто никуда не бежит. Жизнью надо наслаждаться неспеша, вкушать этот бесценный плод сполна и до последней капельки. – Да, но по сторонам всё же лучше поглядывать, – покачал пальцем Ян. – А то не ровен час, заловят со спущенными портками. – А мальчики мне при входе на что? – отмахнулся пан. Индржих видал этих двух смурных бугаев, грубо ощупавших его на предмет скрытого оружия. Вряд ли их кто-то в целом мире ещё мог назвать мальчиками, даже в разобранной к ласкам постели. – В конце концов, ну раскроют эту квартирку, так переберемся на новую. Подумаешь, — манерным плечиком дёрнул Иоанн. – Головной боли на один день. Которая легко потом снимается новосельным вином. – Ты, Индро, смотрю пошёл ещё дальше? – спросил Шмуэль. — Заделался скоморохом и бросился в бега? Каждый день на новом месте, и всегда-всегда руки руки на портках наготове? – Ох, попрошу, ну что за словечки! Опять! «Портки»! — томно перебил его Лихтенштейн. – Какое крестьянское словцо, так навозом и веет. Ладно ты, мой друг, но не могу поверить, что и ты, Ян, начал так выражаться. В лесах нахватался, или от своего пажа-кузнеца? Или и впрямь, уже скомороха? — Вообще-то! – запальчиво взвизгнул Птачек. – У меня есть имение, очень привольное и в высшей степени достойное. В местах, которые я по причине безопасности раскрывать не собираюсь. А путешествия с балаганом — это мы с Индро так развлекаемся. Полезно, знаешь ли, иногда взглянуть, как живут твои подданные. Не порвали ли они уже к чертям все жилы, пока баре лакают вина из золотых кубков. Ха, имение! Достойное тем, что крыша больше не течёт. И привольное акрами казённого леса вокруг. Внезапно их обласканный в четыре руки домик показался Индржиху несравненно убогим, как кособокая землянка слепой старухи. И несравненно далёким и желанным, аж сердце до самого живота прострелило. Лихтенштейн медленно, как грозовая туча, нахмурился. Индржих внутренне сжался, готовясь к раскату. Но тот неожиданно рассмеялся. – Ох, не могу! Когда у тебя вдруг стала за чернь душа болеть? Гануш вечно жаловался, что тебя в окружной суд кнутом было не загнать. И плевать тебе было с высокой колокольни, сливает ли нечистоты Пржемысл в колодец Мыславу, и мстит ли ему тот его же монетой. Узнал бы он, что у тебя в странствиях мозги внезапно отросли, ещё пуще б за тобой принялся гоняться. Но, – увидев вытянувшееся лицо Яна, он воздел уже подрагивающий от вина палец. – Я ему не гонец, а вам не крыса. Я уважаю чужие загулы. Хозяин подал знак, и от стены незримой тенью отделилась служанка. Принеся подготовленную, уже подышавшую бутыль, она разлила вина по всем бокалам. Индржих заметил, что за столом она прислуживает Шмуэлю с тем же поклоном и уважением, что и Лихтенштейну. Пан поймал её за руку. – Подожди, цветик. Что за вино? Дай погляжу. Ооо, как идеально! Вилла де либра! Великолепно! – он захлопал в ладоши, уже и так хмельной и разрумяненный. – Мы с вами будем пить свободу! Друзья, отведаем свободу на вкус! Лихтенштейн вскинул руку в тосте, за которым потянулись остальные. – Тост! Чтобы свобода никогда не горчила, и никогда не приедалась! И чтоб каждому жилось, как хотелось! – Очень длинный тост, мой пан, – улыбнулся в тонкие усики Шмуэль. – Не беда, Муль! Всегда можно раскупорить новую бутыль, чтоб успеть сказать всё! Бокалы стукнулись сошедшими с орбит небесными телами. Алые брызги окропили белоснежную скатерть. Индржих пригубил вино. Оно и впрямь было вкусным. Не кислым уж точно. Ян рядом с видом ценителя смаковал каждый глоточек. Уж он-то, наверняка, смог бы поведать и о нотах, и о композиции. И ещё о какой-нибудь неведомой хрени, которую явно из головы берут, чтоб похвастаться своим утонченным вкусом перед другими панами. Он-то не чуял ничего особенного. Вино как вино. Индржих был больше по пиву. Отличить, сильно ли корчмарь растерял совесть и разбавил эль перед подачей, и как долго питье стояло на солнце, пока не скисло, и сколько раз в заскорузлую от пены кружку наливали до него – вот здесь он был готов дать сто очков вперёд любому жеманному винохлёбу. – Святая Мария и Иосиф! – воскликнул Ян. Допивая бокал и протягивая руку за добавкой. — Вот это вкус и аромат! Какая уравновешенная композиция, в меру терпкое! А сладость тёмного винограда! И, словно кислинка яблока, где-то в уголке солирует. А цвет – кровь земли, багрянь, рубин… Рассеянно щурясь, Индржих уронил голову на руку и слушал своего пана. Краем разума он понимал, что выглядит идиотом со своей сомлевшей улыбкой. Но разве названный брат не выглядел его зеркальным отражением, разнеженным и беспечным? Ох, брат. Ох, браааат… Что-то громоздкое шевельнулось в быстро хмелеющем мозгу Индро. Что-то настолько невпихуемое, что болело в тесной для этого знания черепушке всеми своими гранями. Но вино было таким прохладным, а ночь такой молодой… что таить любую тоскливую мысль было б грехом. – А расскажи, что там в стране творится, – с внезапным интересом спросил Ян. Дошедший до кондиции интереса политикой. – Да куда все старые друзья разбежались? — В странеее? – Нетвёрдо протянул Лихтенштейн. Уже перешагнувший на следующую ступень: недовольство политикой. – О боже, не к ночи помянуть. Вацлава худо-бедно вытащили из плена, всё лояльное дворянство скинулось на выкуп. Только вот обошлись они за это словесной благодарностью. Никаких возмещений и поощрений им за это не светит, король на обезглавленном троне шатается гнилым зубом. И ни на йоту не изменился, всё так же просаживает казну на выпивку и падших женщин. Нагуливает жирок после плена, видите ли. А дворянство ропщет и плюётся. Даже самые верные паны начинают в сторону просматривать да трясти с обиды пустыми кошельками. – Еврейский квартал так и не отстроили! – с горячим оскорблением выпалил Шмуэль. – А налоги драть и десятину трясти – тут как тут. – Ничего, ничего, мой дорогой друг, – успокоительно погладил Лихтенштейн алую парчу. Плечи еврея заметно расслабились. – Я взялся за это лично, мои люди пинают власти по этому вопросу день и ночь. Ну и гроши, конечно же, дело подмажут. – А где твоя матушка? – спросил Индро. К стыду своему спьяну позабыв её имя. – Надеюсь, в добром здравии в Колине поживает? — Эмм… Да, в добром, – с заминкой отозвался Шмуэль. – Только не в Колине. Там её узнать могут, а из-за меня это небезопасно. Но она в надёжном месте, и ни в чём не нуждается. – Я гарантирую, что так и будет. Во веки веков, — выспренно проговорил Иоанн. В передышке между бокалами. После очередного тоста вопросы посыпались градом. Невпопад, шутя, хрюкая вином и мясом. Яну с Индро так было приятно вспомнить о братьях по оружию. Порадоваться за кого-то, или за кого – не очень. Кузнецу было жаль, что отец его так и живёт приживалкой в Пиркштайне, а у подножия башни – всё так же ютится его босой люд. Бессрочно, ведь королевская казна уходит на выпивку и блядки. Жижка после того, как отстоял Сухдол, продолжает работу цепным псом его Величества. Сухой Чёрт и остатки его банды остались при бравом атамане, как и верная боевая подруга Катерина. Говоря о ней и Жижке, Лихтенштейн заподмигивал так, будто его разбило тиком и контузией. А вот Богута откололся от бравого атамана и подался в почитатели Яна Гуса. Конечно, сам он говорил, что словцо это чересчур громкое, но не мог не признать, что наконец-то видит человека, которому не насрать, что за беспредел творится в церкви, и особенно – во всей Богемии. Дальше Лихтенштейн попытался воспроизвесть по памяти одно из учений «этого еретика», но был уже настолько в зюзю, что путал латку с облаткой. И Индржиху внезапно это казалось смешным. Что означало, что он вовсю накушался жидкой свободой. К концу званого ужина хозяин был настолько окосевшим, что в комнаты их заселил Шмуэль. На рьяный протест Индро, как же там Барбос один-одинешенек на ночь останется, тот велел послать человека по указанному адресу с приказом привести пса сюда и накормить от пуза. В который раз Индржих подумал, а точно ли один в этом доме хозяин. Комнаты парням дали соседние и совершенно одинаковые. Похлопав дверями и побродив туда-сюда, они выбрали себе ту, в которой панские крашеные стены были жёлтенькими. Потому что Птачек соскучился по своему геральдическому цвету. Ян, истомленный кушаньем, вином, и жаждой иного рода, вальяжно раскинулся на кровати с балдахином. Широкой настолько, что сюда б ещё целый гарем поместился, реши они разнообразить свои половые утехи. Но Индржих, стоило ему устроиться поудобнее, промямлил что-то нелепое и вышел из комнаты. Ян подумал, что выпитое за вечер погнало его в поисках нужника. Затем, что тот выпил мало и пошёл добавить. Под конец он просто обиженно перелёг с прикроватной книжонкой на шёлковый диванчик у стены. Уже всерьёз начиная подумывать, что его холоп-остолоп и впрямь отправился пешком до постоялого двора за этой блохастой псиной. Когда он уже почти убедил себя, что чтиво — вполне приемлемая альтернатива на вечер, тяжелая дубовая дверь в покои распахнулась со степенным скрипом. Даже не глядя, Птачек опознал Индржиха по его поступи, тихим аккомпанементом примешавшейся к дверному скрипу. Крепкие уверенные шаги с нажимом на пятку, будто гвозди кузнечные в заготовку вгонял. И в пух и прах разбивал любые обувные набойки. Ян поднял глаза от каллиграфических значков, любовно выписанных на дорогой плотной бумаге. По пустому морю пергамента плыли цветные росточки-лепесточки, выполненные писарем цветной тушью. Он чертовски давно не держал в руках подобных книг, и библиотека Лихтенштейна приводила его в экстаз. Не ностальгический – необученный грамоте Гануш видел в книгах лишь изукрашенную каминную растопку, и всё чтиво юному Птачеку приходилось выписывать из чужих либрариев. И то, после получасового нытья в дядюшкины уши, что он-де обойтись без этих книг не может, если опекун хочет, чтоб он вырос в достойного члена общества. Со скрипом оные издания покупались. А поскольку Гануша печатное слово пугало одной мыслью, что он не так умён, как ему хотелось казаться, то его глазом они никогда и не просматривались. На радость его юному воспитаннику, который открывал их раз за разом на одних и тех же замусоленных, слипшихся фривольных картинках, и предавался одинокому греху. – Чем занимался так долго? Миловался с заново обретённым братом? – спросил он. В голосе нервным кошачьим хвостом проскочило нетерпение. Всё время, которое Индро уделял своему еврейскому недобрату, было выгрызено у него. – Или дрочил на ангелов на полотне в холле? Помнится, ты шепнул мне, что херувим слева на меня похож, только в отличие от меня всё время молчит. Индржих только рассеянно покачал головой, пропустив мимо ушей подколку. – Да так, ходил голову проветрить. – Ну-ну, смотри не выветри лишнего, а то опустеет твоя коробочка. Последние два слова на латыни позабудешь. И о чём я с тобой буду умные беседы вести? Он только устало прикрыл глаза. Ян был весь какой-то пружинистый, слегка взвинченный. Этими своими колкостями нарывался на ссору. Ну или хотя бы маленькую ругань. Но у Индржиха не было на это сил. Внезапное откровение за ужином выбило его из колеи. И он, позорно сказать кому, хоть тому же Яну, ходил на цыпочках по коридорам и выслушивал подозрительные для холостяцкого обиталища звуки. Как тать, зависал под дверями и грел уши. Не было ли за ними влажных чмаков жарких поцелуев? Не стонал ли кто под гнётом кожаного снаряда, вталкиваемого в невозможно узенькое обиталище? Не шептали ли всякие амурные глупости охрипшие от страсти голоса? Комнат, в которых жили Шмуэль и его бархатный господин, он не знал. Поэтому путь Индржиха был долог. И бесплоден. Но, к счастью и облегчению чрезмерно любопытного гостя, никем не замечен. Он казался себе безмолвным, как призрак, и лёгким, как перышко. Хотя в этом, казалось, и не было необходимости. Напившиеся хозяева дома были сражены наповал зелёным змием. Он и сам чуял его тяжёлое душное дыхание вокруг себя, благоухающее дрожжами и лозой. Пришлось сморгнуть, чтобы разлёгшийся на кушетке Ян вздрогнул и, наконец, слился в одного паныча. – Что читаешь? Интересное что нашёл? Обложка какая солидная. Неужто Лихтенштейн почитывает на досуге трактаты? — Нет, обыкновенные пошлые французские стихи, – вздохнул Птачек. – Причём пошлые во всех смыслах слова. Томно откинувшись на подушки, Ян завёл очи к резному потолку и приложил ладонь ко лбу жестом многоопытной куртизанки. – На заре пастушка шла Берегом, вдоль речки. Птицы пели. Жизнь цвела. Блеяли овечки. Паствой резвою своей Правила пастушка, И покорно шли за ней Козлик да телушка. Вдруг навстречу ей — школяр, Юный оборванец. У ней между ног пожар, На лице румянец. Платье девушка сняла, К школяру прижалась. Птицы пели. Жизнь цвела. Стадо разбежалось. – Ого, да пан знает толк не только в вине! – рассмеялся Индржих. – Хотя я не назвал бы это пошлым. Вон, помнишь, какие вирши читал Сухой Чёрт после сливовицы? Крепостные стены, и те краснели. – Ну, так то непечатное творчество! Народное. А изнеженному бархатному шпиончику и таких хватает, чтоб поволноваться. От Чёртовых виршей его бы пришлось мудреным вином отпаивать по капельке. Ян с рассеянной нежностью полюбовался на хохот Индржиха, затем уже серьёзным тоном выдал: – Интересно, со своей страстью ко всему Парижскому Лихтенштейн тоже впечатлился балладой французского менестреля о чёрном и белом рыцаре? – он задумчиво побарабанил пальцами по подбородку. – Хотя нет, можешь даже не отвечать, это и так из их нарядов очевидно, как моргенштерн в холщовом мешке. Как думаешь, в спальне они перед коитусом в такие же цвета рядятся, чтобы сыграть балладу на свой лад? – Ну, Ян! Хватит! – воскликнул Индржих, аж зажмурившись в куриную гузку. Со своей хитрой чуйкой пан прочитал его, словно ту книгу, и вонзил лезвие туда, где свербело наибольше всего. – Опять ты с этими байками! Ну с чего, с чего ты это взял? – Потому что у меня есть глаза, и я умею смотреть ими не только в тарелку. Потому что я с тобой уже сколько?.. О Господи, кузнечик, целую невероятную вечность! И я вижу между ними те же самые взглядики и жесты. «Неужели мы тоже настолько очевидны для чужого глаза?», прошибло ледяным потом загривок Индро. Неужели их жажда прикосновений и неутолимый плотский голод надписаны у них на лбу светящимися буквами? – Да ты только посмотри на них! Твой братишка едва своего панчика этим супом с ложечки не накормил. Что я, уверен, они вдвоём и делают, – усилил нажим Птачек, приняв вытянувшееся лицо Индржиха за признаки капитуляции. – Да нет, что ты городишь, пустое это, – затряс головой Индржих. Своим и его мыслям одновременно. – Почему? А по мне, очень даже полное. Как мягкая дырочка пана Лихтенштейна полна еврейским семенем, – съехидничал Ян. Наслаждаясь реакцией Индржиха. – Что тебя так корёжит-то, не пойму? Будто не ты сам к кожаной колбасе губами припадаешь по воскресеньям заместо иконы! Да ещё и причмокиваешь. Что тебе мешает? Явно не Библия. — Он мой брат, – сдавленно проговорил Индржих, слепо уставившись в тёмный город за окном. — Пусть не по крови, так по отцу. По духу. – И что с того? – пожал плечами Ян. Даже лёжа движение получилось грациозным. – Ну так порадуйся за него! Не чёрт знает кого себе сыскал, а зажиточного паныча! И не хер с горы неведомый, а товарищ по оружию, плечом к плечу на одной войне стояли, за одной баррикадой отстреливались. – Лихтенштейн не был с нами в Сухдоле… – уцепилось за что попало заторможенное сознание кузнеца. – Ой, да что ты, как бабка базарная! Поди сюда, – Птачек отложил книгу на пол и застучал пятками по подлокотнику софы. Требовательно, нетерпеливо. – Иди ко мне! Да не смотри так, поместимся. Да, вот так. Живот на живот, и всё заживёт, как говорится. Индржих тяжёлым одеялом улегся поверху. Сразу стало жарко и тесно, как в утробе матушки. Ян погладил его по напряжённой спине ладонями, закопал пальцы в густых упрямых прядках. Коротко поцеловал столь близкое лицо. Дотянувшись, правда, лишь до лба и арок глаз. – Хорошо тебе сейчас? – спросил Ян. И получил уткнувшееся в грудь смазанное «угу». – Ну вот и брату твоему так же хорошо. Что тут дурного-то, что он нашёл родную душу? Ну да, не на той стороне реки, что церковь поёт, но какая, по сути, разница? Как там Лихтенштейн сказал… Господь смотрит не на внешность, а на сердце? – Я не хотел бы ему такой же судьбы, как своя, – сознался наконец Индро. – Жить, словно на пороховой бочке, когда жизнь может в любой момент лучину поднесть. Птачек хохотнул. – И то верно, обычные же, одобренные попами люди так не живут! Не бывает такого, что мужик женится и уходит на войнючку, а возвращается, и вместо села – ни кола, ни двора, и жена ордой мимо проходящих солдат болтается на суку, замученная. Или пан вертается домой, а его замок занял какой-то соседский хуй, и развесил его семью провялиться на крепостных зубцах под июньским солнышком. Такое ж только с содомитами, что уд говном мажут, случается. Вся остальная Богемия в безопасности. Индржих даже не нашёлся, что сказать. Сжалась только в горле комком волос мысль – когда ж его светловолосый мальчик таким жёстким стал? Когда мечтательный смех и витающие в облаках нежные глупости сменились этими хлесткими, словно бич возницы, словами? Не тогда ли, когда его белокурый принц упал с небес на землю Йиглавы? Прикованный к мужицкой жизни его шершавыми руками холопа. И он, сам того не зная, вытравил простяцким бытом нежный, детский восторг к жизни из своего любимого пана? – Возможно, ты прав, – наконец пробормотал он. – Никто сейчас не в безопасности, главное – плечо надёжное рядом с собой иметь. – А я о чём талдычу, кузнечик! – Птачек нежно поцеловал его в макушку. – Эх, Индро, смотрю я на них и вижу нас с тобой. Господин и его слуга, которые оба решили забить на условности, и быть неприлично счастливыми. Наваждение схлынуло, словно булавка показалась на колкий миг из пуховой перины и скрылась вновь до тяжких времен. Даже какие-то мечтательные нотки проскочили в голосе пана, и запутались в его волосах. Как и раньше, когда они жадно наедались друг другом после падения бесконечной осады. – Нас с тобой, если б я пошёл за тобой в твоём панстве, а не утянул на крестьянское дно, – всё же горько поделился гнетущим кузнец. – Посмотри, в каких они шелках живут! Да балбесами заморскими каждый день балуются. – Так ты завидуешь? – поразился Ян. – Ты, который может голого мяса рубануть с чесноком, да до отрыжки напиться пивом? А потом бздеть так, что мухи дохнут, и лучину поднеси – быть пожару? И батистовой рубахой в кузне стол протирал, потому что тот сажей засрался? В дурном сне бы не подумал, что тебе так шибко подгорает по панской жизни. – Да не мне! Я про тебя всё думаю, – отрывисто, словно ножом вскрыл гнойник, ответил Индржих. – Что ты гробишь со мной в землянке свою жизнь, когда мог бы жить в роскоши, как пан Иоанн. – Ой, опять старая песня, да на новый лад! – тяжело вздохнул Птачек. И стиснул щёки кузнеца ладонями. – Этот глупый крестьянин до сих пор не может начать любить себя и верить в себя, и начать, наконец, считать себя достойным. Мало, чтоль, я тебя люблю, а? Значит, надо начинать любить больше. Ян подтянул его лицо к себе, подался навстречу. Впился губами в его вечно в печали приоткрытый рот. Запустил язык, глубоко, влажно, будто в отчаянной попытке высосать яд, что мешал его парню наслаждаться жизнью. Индржих отозвался жарко, жадно, дрожа от жажды. Просунул руки между паном и диванным сукном, а тот с готовностью подался навстречу. Будто гудящий клинок из ножен, готовый к битве. – Ради всего святого, перестань считать чужие гроши и примерять их ко мне, – прошептал Ян в его влажно дышащий рот. – Этот пан Иоанн родился с золотой ложкой в заднице, и даже я по сравнению с ним холоп, а Пиркштайн – отхожее место. Но даже будь у меня столько же грошей, как у него, я всё равно выбрал бы тебя. Или б устроил всё, как он, не держи меня жадный дядька за загривок. Будь я сам себе хозяин. Но мы там, где мы есть. И мы вольны, как птицы! Так что хватит страдать, погоняй лошадей и поехали. Так, как нам того хочется. Индржих подался к нему навстречу. Бешено, торопливо, с каким-то жалким сипом. Целовал в щёки, лоб, метил скулы, всегда изгибистые уголки губ. Длинные, словно готовые верёвочки для его птичек-поцелуев. Из крепко зажмуренных глаз кузнеца сочилась соль. Сердце билось через раз, то ускоряясь, то замирая от щемящей в груди нежности. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя», шептал он между поцелуями, словно заклинание. Его просто рвало на части этим могучим чувством, казалось, проросшим в каждый уголок его тела. Ему казалось, что он уже полюбил Яна давным-давно, и эта истина теперь непреложна. Но он не мог и предположить, что когда-нибудь сможет любить его ещё сильнее, что его сердце сможет так растянуться, чтоб принять в себя ещё больше этой головокружительной, безумной, хищной нежности. Что он будет восхищаться не только его телом, лицом, золотым локоном над виском, и певучим голосом, но и так бешено полюбит его прекрасный разум. Его сильную, прекрасную, мудрую душу. Которая изменилась рядом с ним, заиграла новыми драгоценными гранями, повзрослела и закалилась в его руках. Выдохшись порывом, Индржих спрятал повлажневшие глаза в рубаху паныча. Ласковый жар его мерно вздымающейся под ухом груди обогревал и баюкал. Дарил обещание дома и тепла. Индржих обнял его бока ладонями, вжался всем собой. Счастливо выдохнул. Под его ухом работали неустанные болтливые жернова, окутывая его привычными нотами родного голоса. И так хорошо внезапно стало и покойно. И члены покинула какая-то гудящая тугая тоска, клубившаяся там до незаметного выматывающе долго. Мягкие ладошки Птачека гладили его по спине, каждым движением расслабляя, как гипнотизирующие махи часового механизма. Он слушал его, слышал, и уже почти открыл рот ответить… –… а потом можно и в Иерусалим двинуть, что скажешь? А, кузнечик? – не дождавшись реакции, Ян скосил глаза к мерно колыхавшемуся завитку на лбу Индро. Качавшемуся на волнах его сонного дыхания. – Ооо, ну всё. Большому мальчику нужен его большой сон. От Индржиха несло всеми видами вина, продегустированными за столом. Ян вздохнул. У него были ещё планы на вечер. На это тело, а не на бревно. И не в таком виде, конечно. Полежав так ещё немного, Ян поднял с пола книгу. Но гладкие строчки шутили с ним шутки и словно прыгали в стороны и казали кукиш. Сладкий разомлелый запах Индржиховой макушки пред самым носом был таким манящим, таким призывным… Начинающий артист умаялся на большой сцене, а затем за большим столом. Птачек широко зевнул. И бережно поцеловал кузнеца в растрёпанную макушку. – Спи сладко, мой фокусник, – пробормотал он. Не переставая недоумевать, какой же фокус тот сотворил с его сердцем, что оно раз за разом фениксом возрождается в этих грубых руках.

***

Шмуэль отлип повлажнелым виском от уже нагретой до живого тепла двери. Наконец-то, валкая поступь хромого шатуна отзвучала в коридоре, унеся прочь своего владельца. Как еврей горячо надеялся, в этот раз окончательно. Заперев шеколду, он постоял немым стражем у дубовой двери в ожидании, пока хмельная инспекция дошаркает до их порога. И вот наконец тяжёлый подозрительный лоб ударил по другую сторону от Шмуэля. От брата душно несло привкусом стремительно скисающего веселья, и тяжкий дух слышался даже через щели в дверной коробке. Также, как и сиплое бормотание, из которого он разобрал только что-то вроде "...ебет, пластает, и-ик! в жопу заправляет". После чего желание выстоять монолитом лишь усилилось. Всё, что угодно, только не встречаться с братом в таком состоянии. Да ни в каком, если честно. Объяснения по поводу супружеского ложа, в котором возлежала далеко не женушка, а разметавший русые вихры его пьяный голожопый господин, он хотел бы избежать любой ценой. – Всё, он ушёл, – выдохнул Шмуэль, после того, как убедился в окончательной тишине. – К-кто ушёл? Зизи... сизи... гусмунд? – с запинкой пробормотал Иоанн. – Нет. Брат мой, – проворчал Шмуэль. Не ожидая в ответ никакой осмысленной коммуникации. – Оооу, братиш-шк! Зови его сюда - ик! - гостем будет, – пьяно захихикал пан, так и захрапев с нагой задницей поверх простыней. Словно с готовым к приёму гостей караваем на узорчатой ширинке. Муль подергал на пробу задвижку и с тяжёлым сердцем улегся на кровать. Двинув при этом в бок отьевшего всё пространство господина. Дааа, что бы сказал сейчас его ортодоксальный деревенщина-брат, увидев, как они сплетением каната делят одно ложе? Плевался бы, наверное, так, что до самого Крумлова долетело. Ему не понять, как высоки и чувственны бывают отношения вне постылых рамок долга и иерархии. Его правильный, отдавленный моралью братишка по духу, настолько слепой к очевидному, что потратил целый год своей жизни, таскаясь бессловесным придатком за дурным и капризным панычем. Который вертит им одним лишь пальчиком, как того пожелает. А Индржих бежит верным псом выполнять, не замечая, как об него вытирают ноги. Он ещё в Сухдоле на это насмотрелся. "Нет, я не могу пойти к вам на службу, атаман. Я репей на заднице моего господина, сто-раз-сиятельного пана Птачека". М-да, не ожидал Шмуэль, что выращенный его родным отцом, да станет пасынок таким в рот глядящим дурачком. Глядя на это, даже невольно порой и проскакивала мысль, что может, не всё так дурно вышло, что он вырос подле матери и научился думать самостоятельно. Правда, кой-чего смущало еврея. Неуверенное, непонятное, краем глаза виданое. Но оно уже истаивало под томным гнётом вечерней попойки. Когда они только показались в переулке, ему привиделось, что Индржих и его пан... Что? Братаются? Борются? Милуются? Смутные в сумраке фигуры стояли в тесной сцепке рук. Лиц не разглядеть, да и сами позы уже выветриваются из памяти иссохшим на солнце песком. Шмуэль зевнул, чем ещё добавил один маленький эфирчик в эту большую розу ветров. С такими нелёгкими мыслями Шмуэль наконец провалился в тревожный чуткий сон. Который, как ни странно, ни разу не нарушила торчащая из одеял привычно лягучая изящная стопа.