Venom or Valor

— Раз-два-три… Вот так, у тебя отлично получается. — Вообще-то, это тебе следовало бы практиковаться в танцах. — Когда ты в последний раз вообще танцевал на каком-нибудь вечере? Гарри задумался. — На Святочном балу. — Святочный бал, — выдавила Джинни. — Боже, они должны были тебя вздернуть. Тебя уже год превозносят как спасителя магического мира, а весь твой танцевальный опыт держится на Святочном балу? — Макгонагалл — очень опытный инструктор. — Я слышала, что она увлеклась танцами после того, как получила травму на квиддиче, — Джинни замолчала; в гостиной по-прежнему слышалось тихое тиканье метронома. — Пожалуйста, не дай мне так же сильно увлечься танцами, если я вдруг что-нибудь себе сломаю на поле. — У тебя достаточно острый язык, чтобы стать спортивным комментатором, — заверил ее Гарри, и она рассмеялась. То, как она смешно фыркнула, было очаровательно, и ему захотелось прижаться к ней всем телом от внезапной волны нежности. Он не мог описать, насколько это было прекрасно — после стольких дней, проведенных в скорби, ссорах и попытках найти опору в отношениях, державшихся на тончайшей паутинке, наконец-то просто быть влюбленным. Находясь рядом с Джинни, он чувствовал себя так, словно снова стал частью реального мира, и все его иррациональные страхи были так же далеки, как звезды на небе. Как-то он подумал, что погубит ее. Какая же глупость, верно? Он действительно верил, что мир, который из кожи вон лез, чтобы уничтожить всех, кто был дорог Гарри, за исключением Рона и Гермионы, также сочтет нужным вернуться и вычеркнуть Джинни из его жизни. Тогда она так злилась на него, но как Гарри мог объяснить ей это чувство — то, как методично смерть, казалось, действовала в его присутствии, неотступно следуя за ним по пятам? Одного того факта, что он любил Джинни, было достаточно, чтобы вынести ей смертный приговор. Однако Джинни была слишком благоразумна, чтобы поверить, будто она умрет только из-за того, что его преследует сама смерть. Его преследовал только Волдеморт. Все, кто был ему дорог, гибли потому, что Гарри был главной мишенью, а значит, они тоже становились мишенями для Волдеморта. Все было предельно просто. Но Волдеморт был мертв. А Джинни была восхитительно жива, в безопасности, ее мозолистые пальцы находились в его ладони, свет отражался от ее медных волос. Она была самым прекрасным созданием, которое он когда-либо видел. — Ты снова сбиваешься с шага, — вздохнула она. — Пригласишь меня на роскошный бал, закружишь в танце и тут же грохнешься на задницу на глазах у всей почтенной публики. — И, скорее всего, снесу пару-тройку столов по пути, — согласился Гарри. Она улыбнулась — так широко и искренне, что стали видны ее чуть неровные, притупленные клычки. — О да, повсюду разбитая посуда, еда растоптана под ногами, и, думаю, вполне можно ожидать, что все это в итоге еще и загорится. — А потом — афтерпати в больнице Святого Мунго. И снова этот смешной сдавленный смешок с фырканьем. — Ладно, мистер Поттер, держим темп, под метроном. Ты снова еле волочишь ноги. Ты должен уметь поддерживать светскую беседу и одновременно с этим переступать ногами, ясно? — рассмеялась Джинни. — Разве мы не должны танцевать под музыку? — Сам виноват: когда я ее включала, ты все время спотыкался и не попадал в ритм. Музыка будет тогда, когда я буду уверена, что ты не сломаешь себе нос. Ладони у нее были грубые, но когда Гарри провел пальцем по тыльной стороне ее руки, он почувствовал мягкую кожу между костяшками пальцев. Он заметил, как ее теплые карие глаза взглянули на него из-под опущенных ресниц. — И перестань пялиться на меня таким влюбленным взглядом, — с лукавой усмешкой сказала она. — Тогда перестань быть… прекрасной, как лунный свет, — попытался Гарри. Она легонько пнула его по лодыжке и заставила вернуться в ритм танца. Ее щеки залил прекрасный нежно-розовый румянец, и она больше не поднимала на него глаз. Поразительный результат для такого банального комплимента. Гарри даже представить себе не мог, чего бы он добился, если бы постарался чуточку сильнее. — Может, я спотыкаюсь именно из-за этой жуткой тишины, — прошептал Гарри. — Ну так пошуми, раз думаешь, что это поможет тебе лучше танцевать. Гарри задумался. Они сделали круг по комнате, скользя по паркету в носках, и он тихо запел себе под нос: — The boys are back in town, the boys are back in town… Джинни запрокинула голову и звонко рассмеялась. — Ты правда думаешь, что на балу все будут вальсировать под Thin Lizzy? — Ты знаешь Thin Lizzy? Это же магловская группа. — Блин, да я, наверное, знаю все маггловские группы, которые когда-либо попадали в чарты, — она ладонью смахнула выступившие от смеха слезы. — Папа, знаешь, что делал? У него был свой магловский радиоприемник, и он просто… записывал названия всех-всех маггловских песен. А потом искал все, что казалось ему знакомым, и таскал пластинки с работы, ну, из своего Отдела. То есть он читал треклист на обороте, и, если видел знакомую песню, просто забирал пластинку домой. А нам приходилось это все слушать. Чарли вот обожал Thin Lizzy. Гарри потрясенно рассмеялся. — Рон никогда об этом не рассказывал! — Не думаю, что Рон вообще видит разницу. Маме не очень нравится маггловская музыка, но каждое Рождество она ставит Memory — ту самую, которую поет Стрейзанд. Это ведь даже не рождественская музыка! Но Чарли всегда был единственным, кто реально увлекался музыкой магглов. Гарри удивленно поднял брови. — А тебе что больше всего понравилось? — Я была без ума от Blondie. Это так глупо, я действительно пыталась исполнить ее для То… — ее улыбка погасла. Метроном продолжал тикать. Джинни выглядела скорее удивленной, чем испуганной, как будто ее шокировало, что она может говорить об этом так небрежно. Именно поэтому Гарри рискнул вставить комментарий. — Получилось? Она вскрикнула и хлопнула его по плечу. Ее смешки перешли в такое частое фырканье, что она едва могла дышать. — Это же гребаный дневник, конечно, нет! — Всегда удивлялся, как это удается картинам. — Я пыталась… я пыталась описать… Ты слышал «The Tide is High»? Там еще: «Я не из тех девчонок, что сдаются про-о-осто та-а-ак»? Вот ее. Я пыталась описать ее словами. Трубы и все такое… Я сказала, что это, ну, знаешь, «музыка океана». Гарри согнулся пополам от смеха. — Музыка океана?! — Я думаю, это из-за маримбы. Когда я была маленькой, я могла открыться только Рону, потому что он всегда был очень милым, если я говорила какую-нибудь глупость, — Гарри рассмеялся, переводя дыхание. — И я просто знала: если я скажу что-то не то, это будет как с Перси или близнецами — они бы ходили с таким самодовольным видом… И вот я выдала: «Это как музыка океана». Думаю, будь я зловещим дневником, я бы точно вышла из образа и раскололась от смеха. — Ну да, — Гарри улыбнулся, а затем, прежде чем тишина успела стать меланхоличной, добавил: — А я раньше и не знал, что «Boys Are Back In Town» написали Thin Lizzy. — Что? Ты же только что сказал… — Я слышал музыку, только когда Дадли врубал ее на полную катушку, и обычно ее было слышно через стены. Знаешь, это было вроде сигнала тревоги, что титан приближается — вон там, на горизонте, — Гарри неопределенно махнул рукой куда-то вдаль. — Он слушал музыку на кассетах и дисках. В основном сборники «The Best». И я понятия не имел, чья песня «Hotel California». — Eagles. Откуда ты тогда узнал? — Джинни с любопытством посмотрела на него, явно ожидая услышать историю, по крайней мере, такую же забавную, как у нее. Это было не так. — Я нашел их в шкафу. Когда разбирал вещи в доме Снейпа. Огромная стопка пластинок — и даже не рок, там ABBA, Fleetwood Mac… Джинни недоверчиво рассмеялась. — Снейп слушал Thin Lizzy? — Нет, — ответил Гарри, а затем добавил: — Не знаю, может быть. Скорее всего, нет. У него была коллекция пластинок, в основном джаз, блюз-рок, босса-нова — для тебя это «музыка океана», мисс, — еще один смешок-фырканье, — в общем, все без слов. Примерно половина была записана волшебниками. Думаю, ему просто нужен был фоновый шум. — А для чего тогда те, что были у него в шкафу? Гарри заколебался, не зная, какие чувства вызовет у него этот вопрос. Джинни терпеть не могла, когда он что-то от нее скрывал, и теперь, когда он заговорил об этом, ему пришлось сказать это вслух. — Я думаю, они были для моей мамы. Они перестали раскачиваться на месте. — Или они принадлежали маме. Я не знаю. Или, может быть, Снейп видел ее коллекцию и купил себе такие же пластинки, а потом позволил им пылиться подальше от глаз — так же, как он позволял гнить всему остальному в своей жизни. Некоторые из них до сих пор были в упаковке. Другие выглядели затертыми от частого прослушивания. Гарри определял, какие из них его мама, скорее всего, слушала в детстве, по тем трекам, которые Снейп считал достойными того, чтобы включать для самого себя. Иногда он узнавал песни из воспоминаний, которые оставил после себя Снейп. Он не задумывался всерьез, что это значит, пока не услышал «Black Magic Woman» и не осознал: он помнит ее как ту самую мелодию, что играла на старом побитом проигрывателе десятилетнего Снейпа под деревом. Лили тогда бежала вверх по склону, рыжевато-каштановые волосы летели во все стороны, и она кричала: «Это про меня, это про меня!» — и Гарри стало почти дурно от того, как горько он тогда разрыдался. — Значит, у тебя было полно времени, чтобы выучить слова, — мягко сказала Джинни, отвлекая его от размышлений. — Помнишь ту девчонку, что вечно танцевала… Каждую ночь она зажигала на танцполе… Гарри рассмеялся и расхохотался еще громче, когда Джинни после этого многозначительно замолчала. Он выпрямился, осторожно делая шаги в такт метроному, и запел. — Чувак, говорю тебе, она была крутой, она была просто огонь, — ухмыльнулся он, глядя на ее торжествующую улыбку. — Она была просто горячая штучка… Дальше она подхватила, и они запели вместе, продолжая танцевать с высоко поднятыми подбородками и прямой осанкой, будто это был самый изысканный и элегантный звук, подходящий для такого случая: — …Чувак, мы просто с ума там сходили, и если эта цыпочка не хочет ничего знать — забудь ее! Он закружил ее, и в такт «раз-два-три» они запели Парни вернулись в город, парни вернулись в город, они кружились взад-вперед и вместе смеялись. Рыжие пряди выбивались из ее хвоста, все лицо покраснело от восторга, на ресницах блестели слезинки смеха. Он видел прелестный изгиб ее шеи, когда она споткнулась, потому что забыла, в какой именно момент нужно тянуть «о-о-о-у», и шагнула не в такт. Когда им надоел припев, она принялась напевать и гитарное соло — и ее голос был прекрасен, как небесный хор. В дверь позвонили. Он театрально наклонил ее, придерживая рукой за голову, и поцеловал. — Кажется, это «пацаны вернулись в город». — Рон? Надеюсь, он принес ужин, я умираю с голоду. Гарри поставил ее на ноги и практически вприпрыжку направился к двери. Свет в коридоре был выключен, солнце стояло низко над горизонтом, и вокруг было темно, уныло и одиноко. Гарри замер и тихо сказал: — Ну, да, ага… От этого ему стало не по себе. Именно поэтому он и вернулся на площадь Гриммо. По крайней мере, там казалось, что все и должно выглядеть так чертовски паршиво. Он открыл дверь и забрал пиццу, которую заказывал. Первые две недели он готовил сам, но потом скопилось столько грязной посуды, что он понял: у него просто нет сил мыть ее каждый день. У Кричера случился бы удар. Гарри понес пиццу обратно в гостиную. Диван был всегда разложен. Гарри все это время спал в гостиной, как будто боялся, что однажды утром проснется и увидит Джинни, стоящую у камина. Он не мог спать в своей постели. Он не привык к лишнему пустому пространству, и стоило ему лечь без нее, как в голову лезли мысли лишь о ее отсутствии. Раньше он спал на кровати Сириуса, пока Джинни наконец не вытащила его с площади Гриммо. Возможно, они начали встречаться по-настоящему только потому, что она надеялась: это вытащит его из меланхолии. В то короткое время это действительно сработало. Он очистил кофейный столик от бумаг и мусора, чтобы поставить коробку, и нашел пластинки, которые оставил там, — сборник песен, которые он ставил, чтобы разогнать тишину. Его губы скривились при виде черно-белой полосатой обложки любимой пластинки Джинни «Blondie» 1978 года выпуска. Она описывала поиски в коллекции Артура Уизли как настоящие экспедиции: она выбирала по нескольку штук за раз и крутила их до тех пор, пока они с братьями не решали, стоит ли музыка внимания. Артур наклеивал на каждую пластинку кусочек скотча с названием песни из радиоэфира, из-за которой он ее и взял. На этой было написано: «One Way or Another». Он поднял пластинку, чтобы поставить, и под ней оказалась пожелтевшая пластинка Fleetwood Mac. «The Pious Bird of Good Omen». Он был уверен, что не слушал ее целую вечность. Он подумал, что это его собственная копия, но, должно быть, она принадлежала Артуру, потому что на ней тоже был скотч с надписью тем же небрежным почерком: «Black Magic Woman». Лучше послушать Blondie. Гарри встал и поставил пластинку. Дом наполнили мрачные звуки струнных, гитары и баса. Он понимал, что выбор этой пластинки — вызов. Ребячество. Прошел почти месяц, Джинни дала ему достаточно наставлений о том, как взять себя в руки. Прошел месяц, и вот он здесь — Гарри с его доставкой пиццы. — Мне нужна чья-то рука, которая вела бы меня всю ночь, — фальшиво подпевал Гарри. Он представил себе Снейпа, развалившегося на стуле с куском доставленной пиццы, слушающего грустный блюз, и тихо фыркнул. В этом альбоме были и оптимистичные песни, не так ли? С губными гармошками. Ему просто нужно было дождаться. На этот раз, когда он представил Снейпа, слушающего это, ему стало не до смеха. Пицца вскоре закончилась, дом оставался пустым, метроном продолжал свое «тик-тик-тик», хотя это было два года назад, а печальный блюз тянулся бесконечно, эхом отдаваясь в черепе: «Когда огни гаснут, и пришло время уходить, именно тогда мне так сильно нужна твоя любовь…» Раздался звонок в дверь. — Парни вернулись в город, — немелодично пропел он под строчку «скажи мне, что любишь меня». Он с трудом выпрямился и побрел по пустым синим коридорам. Через неделю Кричер ворвался к нему на кухню и утащил обратно на площадь Гриммо, чтобы он гнил. Гнил, как сгнил Тупик Прядильщиков, изолированный и переживший своего хозяина, и он был уверен, что этот дом тоже сгниет. Гарри открыл дверь. Там никого не было, но вот же! Там, внизу лестницы — парни! Пожиратели Смерти, все в черных мантиях, как та монахиня на обложке альбома. Ждут Гарри, как ждали всегда. Прячутся в тенях, поджидают его. Он существовал лишь для них. — Мне нужен тихий голос, чтобы говорил со мной по ночам… — продолжал Гарри, перепрыгивая через две ступеньки. Пожиратели Смерти пришли сюда за ним, но они на него не смотрели. Все их белые маски были обращены к костру, который трещал, как дюжина метрономов, сбившихся с ритма. — Счастливого Самайна! Вы, ребята, празднуете Самайн, да? — крикнул Гарри. — Черт, сейчас же Белтейн, верно? Они все молчали. Не было слышно ни звука, кроме гитар и грустных струнных. Он мысленно повторял песню. Волдеморт стоял — выше, чем когда-либо был при жизни, — и смотрел в огонь. Гарри тяжело шагнул и встал рядом с ним. — Счастливого Бельтайна, — снова поправил он себя. Красные глаза Волдеморта были освещены огнем. Они были живыми и сияющими. Гарри тоже уставился в огонь. — Я думал, она придет, — сказал Гарри. Волдеморт не двинулся с места и никак не отреагировал. Все это было похоже на ожившую фотографию. Гарри стоял внутри маленькой картинки, словно вырезка с былыми опасными приключениями, наклеенная поверх его родной улицы. — Я ошибался, — сказал он непринужденно. — Правда ошибался. Я, а не ты. В этом-то и была проблема, верно? Вот как тебе и удалось добраться до них всех, — он бросил палочку в огонь. Это была Старшая палочка. — Ты знал меня лучше, чем я когда-либо знал ее. Волдеморт казался статуей, вырезанной в резких тенях, его кожа светилась почти по-человечески от тепла огня. К утру Гарри победит его. — Ты должен убить меня, — прошептал Гарри. Музыка играла у него в голове. Наверняка и они ее слышали — тоскливый, тягучий блюз, похожий на тяжелый багаж по пути на Кингс-Кросс. Я знаю, мы можем все исправить… Услышь мою мольбу, детка… Сердце Гарри отчаянно колотилось, пытаясь сохранить ему жизнь даже под сокрушительной тяжестью того, как все было и должно было быть. К утру он должен быть мертв. Что-то похожее на ужас наполнило его. — Только так это сработает. Ты должен убить меня, иначе все не закончится. Пожалуйста. Я знаю, что ты можешь. Пожалуйста. Она была так прекрасна. В отсветах камина, прямо перед тем, как летучий порох вспыхнул густым изумрудным светом, она была невероятно красива. Пламя играло в ее волосах, будто нимб; она вся сияла. — Гарри, просто скажи мне, — попросила она его, хотя и смирилась, как будто знала, что спрашивать бессмысленно, но все равно должна была, просто чтобы он понимал, почему она уходит от него. — Ты пытался покончить с собой?

***

Гарри проснулся в слезах. Чаша была жестокой хозяйкой, но даже ее холодное каменное сердце могло дрогнуть, когда Гарри не вставал с постели. У Гарри разболелась голова, и он чувствовал, как пульсирует все тело, вплоть до кончика носа, из которого текла кровь. Она скользнула прямо по его лицу, холодный фарфор успокаивал горячие слезы. От этого стало только хуже. Гарри захлебывался соплями и рыданиями, а его слюна была густой и кислой на языке, и от всего этого становилось только хуже: от того, что он был один, что Джинни ушла, что она была на 50 лет впереди, что все были на 50 лет впереди, и что единственный, кто был рядом, чтобы позаботиться о Гарри, — его дурацкая миска. У него было только две пиалки, в другой, кстати, были засохшие крупинки овсянки, которые он без особого энтузиазма ковырял ногтем большого пальца, прежде чем решал перекусить в «Дырявом котле». Он заплакал, чего ему не удавалось уже несколько месяцев. Эти слезы сделали все реальным точно так же, как послушав Black Magic Woman, он осознал, что его мать прожила непростительно короткое время; а после того, как это стало реальностью, он не знал, что делать дальше. Было достаточно тяжело пытаться существовать так же, как он существовал до того, как Джинни ушла. Без нее рядом с ним. Это было тяжело. У него так сдавило горло, что, когда он попытался закричать, из него вырвалось лишь сдавленное писклявое шипение. Гарри сжался, снова и снова прокручивая в голове тот разговор. Каждый раз он говорил «нет, конечно нет», и каждый раз она ему не верила. Каждый раз он понимал: то, что он не пытался сделать это намеренно, вовсе не означало, что с ним все в порядке. И каждый раз он все равно позволял ей уйти. Он свернулся калачиком, подтянув колени к груди. Прохладное тело Чаши лениво касалось его разгоряченной шеи, и он проливал слезы на деревянный пол рядом с матрасом, на котором было покрывало, но по-прежнему не было каркаса. В своем сознании он чувствовал огромную черную бездну, готовую затянуть его в спираль, ведущую к самоубийству. Но он этого не сделал, о чем и сказал Джинни. Чего он хотел на самом деле… У него не было никого, кому он мог бы это доверить, поэтому он неловко смахнул Чашу с шеи, опустил ее на пол и с яростной решимостью сжал руками, чтобы посмотреть прямо в ее нарисованные зеленой краской глаза: — Я должен проникнуть в его дом. Шел 1946 год, и теперь Волдеморт начал собирать шаткую картину своей личности, и, если Гарри переступит черту, он умрет. Гарри хотел жить. Он превратился в безумного преследователя, и ему во что бы то ни стало нужно было пробраться в дом Тома Риддла. Гарри мылся гораздо дольше, чем это было необходимо, и когда он вышел, у него было такое ощущение, что его голову прорубили топором. Он взял два «глаза-шпиона» — хотя и смутно помнил, как именно они работают. Он оделся, сказав себе, что лучше, чем сейчас, он все равно не будет выглядеть. Надо все сделать, пока Том не вернется домой. И направился к выходу. Был выходной — у Гарри был короткий день, но Том сокращенных смен не признавал. По выходным он работал столько же, сколько и в будни, и в одиннадцать утра вовсю возился с темными артефактами в «Борджин и Беркс». Гарри шел в квартиру Тома так, словно возвращался домой. Казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он вернулся в прошлое и разыскал это скромное маленькое здание, которое выглядело как и без того тесный таунхаус, разделенный на четыре части. Он вспомнил, что старался быть осторожным. Гарри не хотел давать Тому повод заподозрить, что за ним следят, а нет более явного повода, чем взлом с проникновением. Но теперь это было неважно. Наконец-то. Насколько он мог судить, в здании было четыре квартиры: по одной на каждом этаже, две спереди, две сзади. Вход в верхнюю квартиру Тома был спрятан в узком, зажатом между домами проулке. Под окном у Тома висел цветочный горшок, выглядевший на редкость «оптимистично» для места с видом на глухую красную кирпичную стену, хотя Гарри прикинул: если высунуть голову, отсюда открывается неплохой вид на улицу. Гарри достал из сумки метлу и заставил ее взлететь. Сначала она медленно потащила его вверх за руку, но затем набрала скорость. Гарри остановился перед горшком. Он опустил рукав, чтобы посмотреть на Чашу. Он все еще не мог говорить на парселтанге без змеи. — Есть кто дома? Как он и ожидал, из кашпо вылезли две змеи. В конце концов, Волдеморт не показался ему любителем садоводства. — Я хочу есть. — Дурно пахнет. — Пахнет плохо, нам дадут еду? — Еду, да. Он прищурился, глядя на них. — Еду получите, только если не скажете ему, что я здесь был. — Мы говорим только про еду. — Магические штуки. Я их не слышу, потому что копаю землю. — А я говорю про еду. Она пусть копает дальше. Обычные садовые ужи оказались не самыми блестящими собеседниками. Гарри использовал Старшую палочку, чтобы проверить, нет ли магических ловушек, не особо заботясь о возможных свидетелях. Примерно в это время все в Лютном спали мертвым сном, либо потому, что вели ночной образ жизни, либо потому, что только-только начинали просыпаться. Магический замок. Сигнальные чары. …И это все? Это не могло быть правдой. Гарри отключил защиту и забрался внутрь. Внутри все было, если такое вообще возможно, еще более посредственно, хотя он мог бы догадаться об этом по тому факту, что Том совершал набег на Комнату спрятанных вещей в поисках мебели. Прямо под окном стояли письменный стол, на который Гарри мог забраться, еще один маленький столик и стул, и больше абсолютно ничего. Кухня находилась ближе к двери, и это была даже не кухня, а просто ряд столешниц и похожая на шкаф плита, которая выглядела так, будто была прямиком из 18 века. Он снова проверил, нет ли защитных чар. Дверь охранялась гораздо лучше, но не было ничего, что Гарри не смог бы снять, если бы захотел. Кухонное окно было защищено так же, как и то, через которое он проник. Гарри заглянул в спальню, которая, к его удивлению, вообще существовала, учитывая, что она была намного меньше, чем его собственная комнатушка. На окнах те же защитные заклинания. Кровать была узкой и незаправленной, одеяла сбились в кучу. В припадке возможного безумия Гарри рухнул лицом вниз на кровать, чтобы оценить условия, в которых спал Лорд Волдеморт. Матрас был неплохой, но слишком твердый для Гарри, который вырос на провисшей походной раскладушке, продавленном матрасе и плюшевой хогвартской кровати с балдахином. Он повернул голову и сделал глубокий вдох, практически ожидая, что облако чистейшего зла окутает его легкие, как сигаретный дым (хотя на самом деле он ожидал отвратительный запах змеиного мускуса, чтобы убедиться, что Темный Лорд все еще живет здесь и может скоро вернуться). Гарри рывком поднялся с кровати, пристыженный тем фактом, что пахло только гелем для волос и человеческим потом. Шнырять по чужим домам было не в его стиле; он бы предпочел, чтобы Том вчера вечером все-таки принял его вызов на дуэль, и они могли бы решить все вопросы лицом к лицу. Странно, что он этого не сделал. Странно, что он был так болен. Гарри вспомнил, каким дезориентированным выглядел Том, пытаясь читать газету; он был в таком состоянии уже несколько недель. Зачем он вообще поперся на ту вечеринку? Когда он уходил, голос у него был такой, будто он при смерти. Но это было не так. Он дожил до семидесяти. С технической точки зрения. В крошечной спальне Тома не было шкафа, и его одежда хранилась в комоде, таком модном, что его следовало бы называть шифоньером, хотя он выглядел так, словно лично пережил обе мировые войны, с неприятного вида трещиной наверху. Он был уставлен маленькими безделушками непонятного назначения, что сильно напомнило ему о полках Дамблдора — или, в нынешнюю эпоху, о полках Мерритот. Среди них были разбросаны маленькие трофеи, выставленные на всеобщее обозрение с такой гордостью, что Гарри с первого взгляда понял, что там нет драгоценностей, а значит, и кольца. Самым нелепым предметом была одна из тех старинных игрушек Tinker Toy, которые Гарри видел только на иллюстрациях инструкции к игровому набору. Это была связка деревянных шариков в форме человечка с облупившейся краской на лице. Это было неуместно, поскольку игрушки Tinker были явно маггловскими. Гарри достал глаз-шпион и засунул его за латунную накладку на углу комода, которая едва держалась. Глаз заерзал, пока полностью не исчез из виду. Гарри вернулся в главную комнату, узкую и тесную, как будто жилое пространство состояло всего из одного широкого коридора. Он не мог представить Лорда Волдеморта, страдающего в таком клаустрофобном и жалком месте, но вполне мог вообразить Тома Риддла, который мрачно кашляет в платок, раздраженный тем, что болезнь мешает ему отправиться навстречу великим приключениям в Албании. …Сколько еще до этого момента? Гарри знал только, что со временем тот похудеет, утратит юношескую припухлость и отрастит волосы. Ему и в голову не приходило, что Том может годами прозябать в этой крошечной квартирке, застыв в ее посредственности лишь потому, что в любой момент он будто ожидает приказа паковать вещи и уходить навсегда. Все это казалось очень печальным. Гарри просунул голову в ванную, которая оказалась такой же тесной, как он и ожидал. Унитаз стоял так близко к раковине, что почти прятался под ней — и все это ради того, чтобы оставить хоть немного места для душа, встроенного прямо в кафельную стену. Там была тонкая занавеска, которая не удержала бы даже утреннюю росу, не будь на нее наложено водоотталкивающее заклинание. На полу была свалена одежда. Гарри уставился на нее и нерешительно поднес к лицу. От нее не пахло ничем отвратительным, вроде кладбищ, темных зелий или крови. Это просто запах геля для волос, странный «стариковский» запах — скорее всего, из лавки «Борджин и Беркс» — и пот с легким кисловатым оттенком, признаком неважного здоровья. Когда он бросил одежду обратно на пол, в животе у него появилась тяжесть, а по коже побежали мурашки, пока он резко не встал и не направился на кухню. Гарри начал глубоко дышать носом, стараясь вдыхать лишь затхлый запах ветхого жилья, чтобы избавиться от навязчивых напоминаний о том, что Том Риддл — живой человек, чей организм тоже может давать сбой. Он снова оглядел комнату. С этого ракурса он мог видеть, что с одной стороны стола под уродливой вмятиной были разбросаны щепки — более привычное и желанное зрелище в доме Темного Лорда, — а с другой лежала книга, которую, похоже, постигла та же участь, что и предмет мебели. Ее швырнули о стену. Гарри поднял ее и застыл как вкопанный. «Риддл Т.М.» было написано на первой странице размазанными чернилами, так что Гарри не мог разобрать, насколько хорошо Том владел пером, когда писал это. Книга была прохладной на ощупь, но с тем же успехом она могла бы обжигать — так сильно зашумела кровь в его дрожащих кончиках пальцев. Дневник. Крестраж. У Гарри закружилась голова, и он резко втянул воздух. Он не заметил, как перестал дышать. Это было здорово, не так ли? Ему нужно было уничтожить крестражи, прежде чем он сможет убить Тома. Ему нужно было найти их. Ему нужно было… Почему Волдеморт швырнул частичку своей души в эту гребаную стену? Гарри осторожно положил его на стол и развернул. Он чувствовал, как дневник зовет его, и от этого становилось до крайности не по себе. Он ведь говорил с Джинни о дневнике. Это было частью восстановления их отношений, решения проблемы того, как ее несчастье перемежалось с его несчастьем. Он рассказал ей о ностальгии, охватившей его, когда он прикоснулся к нему, как будто Т.М.Риддл был полузабытым другом, и о желании копнуть глубже, утолить зуд от нерассказанной и незаконченной истории. Это все чары принуждения, которыми дневник заставлял людей писать в нем, рассуждал тогда Гарри. Джинни сказала ему, что никогда не испытывала ничего подобного. Она писала только потому, что Том был добр к ней, и это побуждение больше походило на тревожную привязанность, как будто она сама была незаконченной историей, и, если бы только поговорила с Томом, он бы дополнил ее. Дневник ждал — выжидающе, почти умоляюще. Гарри осторожно отвинтил крышку чернильницы, стоявшей на столе, обмакнул перо и поднес его к дневнику. Ему показалось, что сердце медленно сжимается. Он думал, что может расплакаться или разразиться истерическим смехом; что угодно, лишь бы эта ужасная энергия покинула его тело. Чернила брызнули на чистую поверхность дневника и исчезли. Он ждал, держа руку над этой ужасной тетрадью. Он подумал о яде василиска в своей сумке. Слова всплыли сами собой. Не вздумай со мной нянчиться. Я умею рассуждать здраво. У Гарри перехватило дыхание, и он, наконец, осознал, что наполняло его таким жутким ужасом, почему ему хотелось выползти из кожи при одном взгляде на это. Лорд Волдеморт писал в своем собственном дневнике. Конечно, писал! Это был его гребаный дневник! Я просто немного разозлился. Ты в порядке? Гарри смотрел на слова, расцветающие из капель чернил. Он все еще не мог заставить себя сделать второй вдох. Что-то случилось, да? Он… он спорил со своим собственным дневником. Он не знал, что произошло на гала-ужине. Взгляд Гарри метнулся к тому месту, где он нашел его на полу. Том поссорился сам с собой и бросил себя в стену. Это было за гранью понимания. Еще одна капля. Волдеморт? Гарри осторожно убрал перо и опустил его в чернильницу, все еще думая о Джинни, о том, как она пыталась объяснить песню Blondie Тому, что у него уже есть свои вкусы, поведение и представления о «музыке океана». Голова Гарри онемела, перед глазами все поплыло. Он закрыл глаза и заставил себя дышать — вдох и выдох, вдох и выдох, а затем взял перо и чернильницу, поднес их к дневнику и яростно рассек воздух, так что на нетронутых страницах появилась резкая линия чернил. На этот раз Гарри не пришлось ждать ответа. Буквы проступили мгновенно, неровные, нацарапанные в спешке. Прости Гарри захлопнул дневник и в панике швырнул его об стену, прежде чем буквы успели растаять. — Что за хрень? — выдохнул он. И не успел он опомниться, как уже лез в окно, спотыкаясь о цветочный горшок, чтобы поднять метлу. Ему пришлось вытянуть ноги, чтобы соскользнуть по стене, потому что метла чувствовала, что он торопится убраться отсюда к чертовой матери. Он, спотыкаясь, выбежал на улицу и бежал, бежал, пока не оказался в Косом переулке, где остановился и закрыл глаза ладонями. …Ему нужно кольцо. Если он уничтожит дневник, то Том перепрячет кольцо, а оно ему было необходимо. Если он уничтожит кольцо, а дневник пропадет, он мог предположить, что тот отправится Малфоям, но что будет с кольцом? Гарри сказал Тому, что он знает о его семье, — Риддл больше не будет прятать крестраж в хижине. А это значит, что Гарри пока не может уничтожить дневник, и при этом ему нужно кольцо, поэтому о дневнике лучше не думать. Гарри не думал о дневнике. Он направился прямиком домой, заварил себе чашку горячего чая и смотрел в окно на веселое солнце, пока его руки наконец не перестали дрожать.