Venom or Valor

Возможно, Том наконец-то пошел на поправку, потому что, несмотря на недавний приступ безумия, он проснулся без лихорадки. Однако ужасная вялость и чувство разбитости во всем теле вернулись, а аппетит отсутствовал напрочь. Он заставил себя съесть половину привычной порции овсянки, а остальное убрал в зачарованный охлаждающий ящик, который соорудил сам, так как в его квартире не было холодильника. Том оглянулся на дневник, все еще лежащий на полу. Тот покоился там, раскрыв страницы, но оставшись невредимым, и выглядел настолько жалко, насколько это вообще возможно для книги. Том понимал, что обошелся с ним сурово, и именно он должен извиниться. Подростком Том был мстителен и склонен к эмоциональным всплескам; если он выставит дневник виноватым, тот затаит обиду и вернется к террору. Дети так зациклены на том, что справедливо, а что нет. Он извинится и отдаст ему все те заурядные воспоминания, которые тот просил, невзирая на риск. И когда он это сделает, у дневника наверняка возникнут вопросы; в конце концов, именно дневник первым указал ему на Эванса. Когда Том вернется, ему придется сплести из этого целую историю. Дневник наверняка спросит, почему Том не упомянул, что его преследователь вернулся, чтобы дразнить его, увел работу из-под самого носа и был выставлен в газетах как герой ради продажи лишнего тиража… Мог бы он — и было бы это разумно — выделить только первую половину танца, чтобы показать, что изначально ситуация была под контролем? Это было бы возможно, если бы Эванс не… Решение «переспать» с этой мыслью оказалось ошибкой. Без праведного гнева мысли об Эвансе оставляли лишь холод и тревогу. Будь Тому шестнадцать, подобное безраздельное внимание воспламенило бы его. На пятом курсе он стоял на перепутье, когда все, в чем он был уверен, превратилось в пугающую неопределенность: его мать оказалась источником его магии, Абраксасу предстоял выпуск, а Рубеус стал недостойным доверия. Если он покажет это воспоминание дневнику, тот примется давать дурные советы в духе тех, что могут породить лишь гормональные бури и безумие. Лучше Тому разобраться с этим в одиночку. Теперь он достаточно зрел, чтобы с подозрением относиться к столь легкому флирту. И почему он вообще беспокоится? Эванс пока не проявил себя никем иным, кроме как порочным повесой, к тому же — гомосексуалистом. Какую ценность его увлечение представляло для Тома? Доступ в Хогвартс? Том мог просто убить его, если бы захотел этого. Ему и раньше доводилось давать отпор одержимым фанатам, взиравшим на него с чем-то вроде благоговения. Том был в замешательстве лишь потому, что привык считать подобных преследователей отчаявшимися и жалкими, в то время как Эванс был… Он не знал, кем был Эванс, и когда попытался сформулировать мнение, то вместо этого внезапно решил, что пойдет на работу и поругается с боссом, лишь бы больше об этом не думать. Когда Том прибыл, Горбин выставлял прекрасный комплект парадных мантий, проклятых отцом предыдущей владелицы: мантии заставляли танцевать ровно три часа без остановки, чтобы не дать девице миловаться с кавалерами. Горбин настрочил табличку длиной в два абзаца, где наверняка излагалась преувеличенная сказочная история, оправдывающая цену, в девять раз превышающую первоначальную. Том откашлялся и в своей манере, максимально близкой к тому, чтобы послать Горбина к черту, произнес: — Сегодня я занимаюсь Альдой Дэй. Горбин нахмурился: — Много ли у нее еще осталось? — Достаточно. Ее семья древняя, что бы там ни говорил о чистоте их линии Кантакерус Нотт, — фыркнул он. — Продавать ювелирные изделия — дело тонкое, раздобудь настоящие реликвии. Хотя некоторые гоблинские работы большинству волшебников неизвестны, — он поднял в качестве примера великолепное ожерелье, — вот это не реагирует на датирующие чары. Думаю сказать, что оно веками передавалось из поколения в поколение в семье Ровены Когтевран. — Начните с дочери Ровены, которая спрятала несметные богатства матери, — предложил Том, вспоминая историю, которую поведал Кровавый Барон об утрате диадемы, еще до того, как он расспросил саму Серую Даму. — Ты вообще в состоянии идти к ней? Том поднял брови, прижал кончик палочки к запястью и выпустил жалящее заклятие настолько яростное, что его кожа засветилась остаточной энергией. По сравнению с крестражем и Круциатусом — обучение которому у Нотта включало личный опыт — эта боль была ничтожной. Это возымело желаемый эффект: Горбин выглядел смущенным и неохотно впечатленным. — Думаю, я сумею остаться в ясном сознании, — отчеканил Том. Он щегольски коснулся полей шляпы и отправился в поместье Дэй. У Тома было приглашение воспользоваться камином. Теперь, когда ему разрешили прямой доступ, он тщательно следил за своим видом, что было непростой задачей. Он шагнул в огонь и почувствовал, как мир бесконечно растягивается, сотни ярких точек из сотен каминов пронеслись перед глазами, пока тот самый, нужный ему, не бросился навстречу в сумасшедшем вихре. Он вышел из камина с исключительным изяществом, безупречно собранный — словно просто шагнул в комнату через невысокий дверной проем. Это требовало немалого мастерства, хотя на младших курсах все мальчишки со Слизерина развлекались тем, что оттачивали этот навык. — О, а вот и ты, дорогой мой. Слава богу, выглядишь получше, — поприветствовала его Альда; за ней безмолвно следовал ее домовый эльф. — Я благодарен судьбе за то, что есть люди, которые обо мне заботятся, — приторно улыбнулся Том, не теряя ни секунды. — Вы говорили, что в ваших тайниках осталось что-то еще? — Да! Нипси, принеси молодому джентльмену перекусить, хорошо? Домовик с хлопком исчез, оставив Альду Дэй на растерзание Тому, собиравшемуся выманить у нее остатки имущества. Если в первой коробке, которую она ему дала, лежали по большей части ее старые украшения и безделушки, то в этой, судя по всему, хранились самые необычные предметы Рамона Дэя. Том мысленно прикидывал бюджет лавки, глядя на разложенные перед ним вещи: декоративные когти, крошечная статуэтка горгульи, набор перьев с вычурными металлическими наконечниками, фолианты, защищенные заклятиями сохранности, и даже доску для подслушивания — предназначение последней Альда явно не понимала, иначе продала бы ее еще в прошлый раз. — Есть ли здесь что-то стоящее? — спросила она. Предстояло «обработать» ее. Том постучал пальцами по столу с таким видом, будто сомневался, стоит ли вообще что-то покупать. Заметив его колебание, она подняла палец вверх и открыла одну из маленьких шкатулок, стоявших в стороне. На нее были наложены чары незримого расширения, притом отличные — вероятно, сделанные еще до того, как столь искусная работа была запрещена для частных лиц. Эта вещица была ему нужна. Но Альда не собиралась показывать ему вместимость шкатулки — она что-то из нее вынимала. Длинный, древний на вид посох. На нем виднелись живые побеги. — Я не хочу продавать это вашей лавке, учтите, но мне хотелось бы услышать твое мнение, раз уж ты так интересовался легендами об Авалоне, — сказала она. — Эта вещь передавалась в нашей семье веками. Говорят, это посох самой Морганы. То, что это был именно посох, уже внушало надежду. В шестом веке палочками не пользовались; искусство превращения проводника магической силы в нечто, что можно удержать одной рукой, оттачивалось на протяжении полутора тысяч лет. В те времена маги просто обтесывали взращенное дерево до самой сердцевины; такие орудия были не менее мощными, но, безусловно, громоздкими, и с ними было трудно наладить связь. Том осторожно взял посох и осмотрел его. Тот был совершенно гладким. Фальсификаторы часто грешили тем, что добавляли древние руны. Когда футорк был действующей системой письма, его использовали для записей, и это совпало с основанием образовательной системы Хогвартса, где умение делать пометки было полезным. Знание того, на каких предметах в ту или иную эпоху было принято оставлять надписи, было ключом к распознаванию подделки. Волшебная палочка — или, в данном случае, посох — почти не требовала пометок, и он их действительно не обнаружил. Стиль резьбы соответствовал хроникам того времени. Том наложил заклинание датировки, которое подтвердило, что предмет старше девятого века. На нем виднелись следы древних инструментов; дерево было ничем не покрыто — риск, на который не решился бы ни один современный мастер. — Значит, Морганы… — задумчиво протянул он. Максимально бережно он взял посох в руку. Тот отозвался теплом, какое обычно исходит от палочки, приветствующей своего волшебника. Том сотворил заклинание так, как делал это в детстве — чистой силой воли, не задумываясь о том, что возможно, а что нет, — приказывая столу сменить цвет. Стол пожелтел. Ощущение было неточным, потребовалось несколько повторных импульсов, словно посох не был уверен, что от него требуется именно это. Моргана была чародейкой; ее мастерство заключалось в магии, порожденной чистой силой воли. Она считалась одной из первых Темных ведьм, будучи настолько беспринципной в своих изысканиях, что нажила врага в лице Мерлина — по крайней мере, до тех пор, пока тот не был вынужден преклонить колени перед ее превосходящей мудростью. (Как и Том, она воспитывалась магглами. Она знала, что в такой среде волшебник задыхается. Его сила превращается в инструмент для низших существ, стоит лишь впустить этот «зверинец» в свой дом). Посох определенно обладал всеми признаками значимого артефакта нужной эпохи, однако он не откликался органично на магию, творимую чистым намерением. Возможно, он принадлежал кому-то из учеников Морганы — если у семьи Дэй вообще были основания верить в его подлинность. Он осторожно убрал его в футляр и вернул хозяйке. — Не Морганы, но той же эпохи. Уцелевшие магические посохи времен Мерлина — невероятная редкость. Интересно… связано ли это с вашим увлечением эпохой Авалона? — Мы частенько шушукались на уроках истории, — пробормотала она, улыбаясь своим мыслям о муже. — Он заманил меня своими древнейшими реликвиями. Коварный был человек, но умный. Знал, на что идет, и все равно не мог устоять. — Как… романтично. Видно, что вы дорожите этими вещами, — мягко произнес Том. — Немногих волнует то, что происходило во времена Мерлина. Даже интерес к Моргане сейчас считается чем-то старомодным, — кивнула Альда. — Сама я всегда была человеком сухим, как мне кажется. Моя внучка уж точно считает все это нелепицей. Рамон надеялся, что у него все же родится сын, чтобы наследство не перешло племяннику. А мне хотелось бы чуть больше участия, возможности разделить то немногое наследие, что осталось у нашей семьи. — Это вовсе не нелепица, — искренность в голосе Тома удивила его самого. — ...Авалон живет в сердце каждого британского волшебника. В конце концов, Моргана и Мерлин работали сообща. Темная магия сложна, да, но она по-своему прекрасна. Моя работа позволяет мне наслаждаться бесконечным многообразием ее проявлений. — Хотя сомневаюсь, что вы большого мнения о Мордреде, — легко заметила Альда. — Честно говоря, я и о Спенсере-Муне невысокого мнения, — заговорщически прошептал Том, и она хихикнула. На этом коллекция Рамона Дэя оказалась полностью в его распоряжении.

***

Гарри набирал темп в практике заклинаний. Он практически чувствовал запах учебников, которые вот-вот должны были отправиться в печать. При том, что запах книг он на самом деле не особо любил. Надо признать, он ехал на остатках лихорадочной энергии, убеждая себя, что спешка ничему не поможет, а ему нужны планы Тома, его связи, тот дурацкий шкаф и, что самое важное, готовое пособие для обучения шестнадцатилеток — просто чтобы не вылететь с работы. К счастью, практика с таким количеством странных проклятий и чар дала побочный эффект: он в целом стал лучше колдовать. Если в начале он беспорядочно копировал все подряд, что казалось мало-мальски разумным, то теперь с одного взгляда мог определить, рабочее ли заклинание и под силу ли оно ученику. Больше всего Гарри гордился собой, когда осваивал новый трюк с помощью старой доброй практики. В конце концов, он обладал незаурядным врожденным талантом. Джеймс был признанным вундеркиндом — честно говоря, Гарри следовало догадаться об этом еще по тому, как быстро отец с Сириусом щелкали СОВ или по тому факту, что он стал анимагом еще в школе, — но и маме заклинания давались естественно. Она выучила Фиделиус на пятом курсе. Она подтягивала Снейпа по Чарам в обмен на уроки Зельеварения. Оглядываясь назад, Гарри понимал: хотя Снейп высокомерно считал, что «спонсирует» ее, сводя со своим деканом, на деле в выигрыше оставался именно он, и именно Лили помогла ему научиться создавать собственные проклятия. …Впрочем, Гарри всегда был никудышным учеником, так как теория его мало заботила, и по знаниям он на самом деле отставал от многих сверстников, сдавших экзамены на «Превосходно». Но сырой талант никуда не делся. Всю жизнь ему твердили, что он — копия своих родителей, и это касалось и его магии. К третьему курсу он был уверен, что сразу после школы пойдет в авроры. К шестому — не сомневался, что эта должность у него в кармане. А после войны он посмотрел на то, чем занимается аврорат, чем занимается Министерство, и впервые осознал, как мало он задумывался о том, в ряды какой структуры собирается вступить. Тогда, пытаясь понять, ради чего ему жить после войны, он провел свой восьмой курс, выуживая у друзей знания про заклинания и проклятия, поддерживая в себе жизнь тем, что осваивал их одно за другим. Он делал вид, будто просто готовится ко взрослой жизни. Гермиона, вероятно, догадывалась, что он нацелился на место профессора ЗОТИ, но мудро помалкивала. А потом Билл благополучно продержался на этой должности второй год. Гарри нужно было выпустить книги до последней недели августа, так что будет даже к лучшему, если они окажутся небольшого объема. Начались экзамены, и времени раздумывать над оформлением совсем не осталось. Он привык к тому, что Мерритот после каждого урока наблюдает за его успехами своим проницательным взглядом, и в процессе работы почти не обращал на нее внимания. Она сдержала слово, пообещав вмешаться лишь тогда, когда он закончит весь план и отберет заклинания. И хотя Гарри до сих пор передергивало, когда под ее надзором какое-то заклинание оказывалось бесполезным, в остальном он к ней привык. Поэтому он едва из кожи не выпрыгнул, когда она многозначительно откашлялась. — Мэм? — пискнул он. — То вращающее заклинание. Покажите-ка его еще раз. — …Циркумверсио, — требовалось немало усилий, чтобы поддерживать вращение, так что для учеников оно было сложновато, да и толку от него было мало по сравнению с дезориентирующими заклятиями или старым добрым мощным Флипендо. — Что вы об этом думаете? — спросила она. — Э-э. Вообще-то, мне, наверное, придется разработать собственную версию, если я захочу включить его в программу, но не знаю, насколько это будет трудно… — Как правило, даже студент может справиться с созданием заклинания, если у него есть база, от которой можно оттолкнуться. — Отлично! Да, так вот, проблема в том, что его нужно постоянно поддерживать. Применение… ну, оно буквально заставляет цель вращаться. Если на тебя прыгает какой-нибудь зверь — тогда конечно. — Именно… а много ли вы знаете о магических существах, выведенных искусственно? — Э-э-э. Только о тех, что способны размножаться. Ну, то есть, это ведь уже несколько столетий как незаконно, так что остались только такие. Не уверен, что у них общего, их ведь всех создавали для разных целей, верно?.. — Тогда я вам упрощу задачу. Зачем нужно раскрутить гнома, прежде чем забросить его подальше? — Чтобы он дезориентировался и не нашел дорогу назад в гнездо, — начал Гарри и тут же осекся, уставившись на нее. — О! О-о-о! — Все виды, созданные волшебниками, легко теряют ориентацию в пространстве. Когда-то говорили, что отличить истинного магического зверя можно по тому, способен ли он пройти лабиринт. Есть причина, по которой большая часть моей учебной программы сводится к команде «беги»; и дело не в том, что существо слишком опасно для боя, а в том, что добрая половина монстров, которых я описываю, впадет в замешательство через две минуты погони и просто побредет прочь. — Погодите… ого. И никто до сих пор не пробовал использовать вращающее заклинание? — Разумеется, люди пробовали; такова природа работы палочкой — она гибкая и безграничная. Но за все время моего преподавания, да и в мои школьные годы, в Хогвартсе этому не учили, — она испытующе приподняла бровь. — На самом деле… если вам удастся его упростить, я бы хотела, чтобы у младшекурсников появилась возможность его использовать. — У младших… но я думал, что буду преподавать по… ну, по вашим учебникам? — Учебники можно переписать. Для этого существует такая прелестная вещь, как переиздания, — она усмехнулась. — Вообще-то я вожусь со своим шестым изданием последние пять лет. Надеялась, что выкрою на него время после выхода на пенсию. Думаю, учитывая твой подход к получению этой работы, преподавание нового материала тебе вполне подойдет. — О. Что ж, это все благодаря… — он прищурился, глядя на имя автора заклинания, нацарапанное на полях. — Барнаби Квирреллу. Да ладно! — Уверена, Барнаби Квиррелл был бы в восторге от того, что его труд преподают в столь почтенном заведении. Вы уже отправили сову кому-нибудь из своих источников? Гарри оторвался от заметок. — Э-э, нет. А стоит? Она откинулась на спинку стула, разминая пальцы. — Это было бы вежливо, к тому же, стоит пригласить их на презентацию книги. Сейчас вы человек с очень скромными связями. Если нужно, привлеките Горация, чтобы разыскать этих неприкаянных заклинателей. — Или Дамблдора, — размышлял Гарри. — Ради всего святого, можешь называть его Альбусом. Он скоро станет твоим коллегой. Гарри вспомнил слова Риджкарвер о том, что Мерритот защищала его честь за обеденным столом. Неужели ей не нравилось, что Гарри так тушуется перед другими? Самому Гарри тоже не слишком-то нравилось пасовать, но он не был уверен, что у него хватит духу вести себя с Дамблдором столь непринужденно. И, возможно, Дамблдор заслуживал того, чтобы перед ним благоговели. Даже если сам Дамблдор с этим не согласен. — Тогда я могу звать вас Галатеей, — дерзко предложил Гарри. — Можешь, — ответила Мерритот с холодным кивком. — Кстати, а разрешено ли брать подработку? Просто летом у меня не будет зарплаты… — быстро проговорил он; мысль о том, чтобы называть ее по имени, нервировала его не меньше, чем если бы ему пришлось проделать то же самое с профессором Макгонагалл. — Если бы это было запрещено, Альбуса бы давно уволили за всю его деятельность в Европе. Он каждую ночь перемещался порталами. И даже специально попросил — об этом во всех газетах писали, такая это была дерзость, — чтобы решающую битву в Париже, которая должна была продлиться всю ночь, назначили на выходные в Хогсмиде, дабы ему не пришлось отменять уроки. Гарри рассмеялся. Дамблдор так и не явился, чтобы повидаться с ним лично, поэтому в конце смены Гарри решил, что волен начать очередной долгий обход заброшенных классов в поисках чертова шкафа. Он начертил карту по памяти и прочесывал замок коридор за коридором, начиная с тех, что располагались прямо над бывшим кабинетом Филча. Он добрался уже до коридора третьего этажа; Гарри не бывал в этом крыле с тех пор, как «съехал» Пушок, и учебные классы здесь находились в разной степени заброшенности, как и другие пустующие помещения. В одних остались следы дуэльной практики, в других полы были расчерчены мелками для простых игр, а в одном классе необычайно низкий потолок был полностью забрызган соком от плюй-камней. Никакого люка здесь не было, но вчера вечером он заходил на второй этаж и знал, что прямо под местом обитания Пушка находился зал с шахматным полом, подозрительно похожий на тот, где в его одиннадцать лет летали ключи. Странно, как все было переиначено. По-другому… Гарри склонил голову над картой, грубо подогнанной под 1940-е годы, и попытался, используя базовое пространственное мышление, прикинуть: какие из знакомых ему комнат переместились, на какое расстояние и в каком направлении. Он проследил за «шахматным» залом, который находился, как минимум, этажом ниже… а видел ли он комнату, похожую на ту, где стояли трансфигурированные шахматы?.. Видел. Гарри отбросил первую версию своей карты и опустился на пол. Он начал рисовать заново, на этот раз соблюдая пропорции всего второго этажа, чтобы запечатлеть то, что он внезапно осознал: Геометрический цветок. Классы могли вращаться, а затем погружаться в сжатое пространство, чтобы их место могли занять другие аудитории второго этажа. Вся планировка могла меняться. И она менялась. Он видел, что один «сдвиг» привел бы их к тому виду, который он привык видеть на Карте Мародеров. Он коснулся точки, которая в будущем станет кабинетом Филча. Для текущей планировки комнате нужно было сдвинуться на четыре позиции. Если открутить эти четыре позиции назад, то она окажется… На первом этаже! Гарри скомкал пергамент и побежал по коридору, не заботясь о том, что его ноги мелькают из-под мантии-невидимки. Он не стал спускаться обычным путем, потому что самая длинная лестница со второго этажа на третий как раз начала отъезжать — а это значило, что внизу сейчас образуется просвет, плюс-минус пара случайных ступенек. Он прыгнул прямо с пустой площадки, перелетел через вращающуюся лестницу и приземлился обеими ногами на перила одной из поворотных лестниц. Он съехал по ним спиной вперед, спрыгнул с края и пронесся прямо мимо старосты Гриффиндора, заставив девушку вскрикнуть от неожиданности. Он плашмя приземлился на первом этаже и побежал дальше. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Уж не свое ли имя я слышу? — пропел Пивз, пытавшийся отодрать плитку от потолка, несомненно, с какой-то зловредной целью. У Гарри была цель посерьезнее. Он выхватил палочку и, чтобы умилостивить полтергейста, перекрасил весь ряд потолочных плиток в ярко-оранжевый цвет. Пивз захохотал. Гарри затормозил перед комнатой, находившейся через две двери от будущего кабинета Филча, и ворвался внутрь. Она была заставлена штабелями стульев и тоже пала жертвой Пивза — школьная доска была испещрена непристойными рисунками. Гарри протиснулся сквозь лес стульев, вытягивая шею, чтобы разглядеть, что находится в глубине затененного класса. Там, в углу, стояло нечто высокое и черное. — Да, да, да-да-да! — ликовал Гарри, практически рухнув на пол перед своей находкой. Исчезательный шкаф — высокий, неприятный, угловатый и черный, его невозможно было не узнать. Гарри расцеловал его дверцы. — О, ты и представить не можешь, как долго я тебя искал! Он открыл его и обнаружил внутри кучу инструментов, судя по всему, для резьбы по дереву. Вышвырнув все это наружу, он забрался внутрь и закрыл за собой дверцу. Внутри шкаф оказался больше, чем снаружи. Гарри постучал палочкой по потертой черной задней стенке и толкнул ее. Он толкал и толкал, пока не пополз вперед по длинному туннелю, и под его ладонью не начала образовываться складка. Деревянная панель разошлась, и он оказался в жутковато-зеленом сиянии Тайной комнаты. Гарри приземлился на руки, перекувыркнулся, чтобы выпрямиться, и подпрыгнул, победно вскинув кулаки: — Да! Теперь он наконец-то мог попасть в школу в любое время, иметь собственное секретное логово, не светясь при этом в женском туалете, установить оборудование, которое понадобится для слежки за Томом в подозрительных переулках, и — самое главное — проверять эссе в прохладном, спокойном личном пространстве, а не в хижине Хагрида, не за партой в кабинете Мерритот и не в своей квартире в Косом переулке. Честно говоря, он давно тосковал по такому уединенному месту, как площадь Гриммо, 12. Было нечто очень уютное в жизни там, куда имели доступ только его друзья. Почти целый год после войны Гарри чувствовал себя не в своей тарелке, покидая пределы этих облупившихся обоев, — своего рода пародия на «тюремную тоску» Сириуса в четырех стенах. Возможно, в этом был смысл. В конце концов, в том доме для Гарри обитал лишь один призрак. С Тайной комнатой было так же, хотя здесь он точно знал, где находится этот самый призрак. Гарри подсоединил глаз-шпион к хрустальному проектору, так что вся дальняя стена освещалась изображением из спальни Тома. Гарри вынужден был признать, что ракурс был довольно неудачный по сравнению с тем, что открывался с письменного стола. Зато он увидел, что Том носит до ужаса некрасивое нижнее белье и что он вовсе не лишен волос на теле, хотя его подбородок был гладким и безупречным, как кожа младенца. А еще Том был истощен. Впалые ребра, острые лопатки, неестественно длинные, костлявые конечности. Хрупкий. Он спал, накинув одеяло на плечи, словно плащ, и сворачивался спиралью вокруг подушки, прижатой к животу, — как затаившаяся змея. Или в позе зародыша. Словно ребенок, ревностно охраняющий мягкую игрушку. Ну, не прямо сейчас. Сейчас проекция показывала, что Том одевается после душа. Гарри увидел, как тот натягивает шерстяные носки, и отвернулся. Нужно будет придумать, как направить глаз-шпион на письменный стол. Гарри повернулся к статуе Салазара и понял, что осталось сделать еще кое-что. Он ведь обещал покормить это бедное существо, не так ли? Гарри забрался обратно в шкаф и толкал заднюю панель до тех пор, пока она не разошлась, открывая путь в учебный класс. Он развернулся и с помощью Бузинной палочки уменьшил всю махину до размера кулака, чтобы шкаф можно было спрятать в сумку. О, какое же это было блаженство. Гарри набросил на голову мантию-невидимку, висевшую на плечах, и выскользнул обратно в коридор. Пивз, поймав «божественное вдохновение» от оранжевой полосы, оставленной Гарри, методично перекрашивал все вокруг в самое гротескное сочетание цветов из всех возможных. Формально — это не его вина. Чисто формально. Гарри вышел на прохладный ночной воздух и взял курс на темнеющую кромку Запретного леса. Сам он, возможно, и не смыслил в охоте, но зато знал того, кто в ней мастер.