Сердце, говорившее чужим голосом

      Утро застало королевство в предательски мягком свете. Он пробирался в окна, скользил по постелям, переливался в каплях росы, но для одного из его обитателей всё было почти беззвучно. Почти. — Ты снова здесь, — тихо заметил Ванилла, не оборачиваясь. Его пальцы спокойно перебирали листья — сушёные, хрупкие, они ломались с едва слышным треском и осыпались в фарфоровую ступку. — А куда мне деваться? — раздался за спиной весёлый, почти безумный голос. — Меня же разоблачили! Теперь я, можно сказать, честный гражданин этого ванильного замка! Или нет?       Он сидел на подоконнике, всё тем же ленивым образом свесив одну ногу. Прямо за его спиной — пустота, целый этаж вниз. Но его не волновали высоты. Он будто вырос из них. Шадоу наблюдал. Он не скрывал этого — уже нет. Его глаза изучали каждый жест, каждое движение посоха, каждый вдох. Он ждал. Чего — не знал даже он сам. — Почему ты не задаёшь вопросов? — спросил он, не сводя взгляда с профиля Ваниллы. — Где «за что»? Где «почему»? Где твой святой гнев, мм? Где удивление?       Ванилла молчал. Вновь растирал травы, мерно, спокойно, как если бы их разговор вовсе не имел значения. — Мне скучно, Пьюр, — усмехнулся Шадоу, слетев с подоконника и зависнув в воздухе, — Ты всегда был хорош в драме. Ну, притворись хоть чуть-чуть. Скажи, что я обманул тебя. Скажи, что не ожидал. Кричи. Швырни в меня посохом, разве ты не хочешь?..       Но он лишь вздохнул. — Ты злишься? — Шадоу завис над его плечом, наклоняясь почти вплотную. — Или ты всё ещё играешь роль? Скажи мне. Ведь теперь… всё по-честному, верно?       Никакого странника.       Никакой лжи.       Ванилла медленно повернулся. — Нет роли, — сказал он просто. — Есть ты. И есть я. И то, что ты всё утро ходишь за мной по пятам, как тень, — это тоже правда. — Да? — Шадоу вскинул бровь и плавно отлетел назад, словно от духа запаха, ставшего слишком приторным. В его голосе зазвучала игривая насмешка, прикрывающая уязвимость, как театральная маска — слёзы. — Не мешаю, значит? Хм. А я-то думал: надоедливый, лживый, разрушительный злодей — не лучшая компания для утреннего сбора трав. Прямо сюрприз сезона, не находишь?       Он облетел его почти по кругу, рисуя полунасмешливые спирали в воздухе, как будто дразнил. — Напомнить? Я врал. Много. С удовольствием. Портил тебе нервы, разрушал твою веру в здравый смысл… Рвал твои идеальные светлые ниточки — ах, как красиво они трещали!       Он остановился в воздухе прямо перед Ваниллой, зависнув в полуметре от его лица. — И вот теперь, внезапно… я тебя не раздражаю? — Он прищурился, иронично наклоняя голову. — Или ты просто так хорошо умеешь делать вид?       Его улыбка была остра, как сколотый край стеклянного зеркала, в котором отражались только чужие лица — никогда своё. — Ну же, Сладкий-Мудрый-Король, — прошипел он с театральным пафосом. — Скажи мне, что я всё ещё чужак. Что я предал, что ты разочарован. Покажи мне свои раны, чтобы я мог… ну, знаешь. Поскрести их коготком. Ради старой-доброй драмы. Или ты снова хочешь быть добрым? Даже со мной? — Я просто… не устаю верить, — мягко ответил Ванилла, не поднимая глаз от трав, которые раскладывал на белой ткани. Его голос был спокойным, ровным, как вода в утренней чаше, оставленной на подоконнике. Он не спешил, не оправдывался — и не спорил. — Ты можешь раздражать. Можешь врать. Даже можешь разрушать. Но если ты сейчас стоишь здесь, рядом со мной… значит, не всё потеряно.       Он поднял взгляд, и в его лице не было ни укора, ни укоров, только тёплая, непонятно откуда берущаяся доброта. — Думаешь, я не помню? Всё помню. Но… всё равно — вот он я. Не ушёл. Не выгнал. Не осудил. И, если честно, — он чуть склонил голову, — мне даже немного не хватает твоего… хаоса, когда его нет.       Пьюр улыбнулся. Не для драмы. Не для прощения. Просто потому что мог. Шадоу смотрел на него, как на странное отражение в мутной воде: вроде знакомое, но пугающе искреннее. Уголок его рта дёрнулся — не в улыбке, нет — в раздражении. Щека подёрнулась нервно, словно мышца не выдержала прилива слов. — Тц, — выдал он наконец, будто выплюнул осколок мысли. На мгновение замер — и резко, как мальчишка в обиде, пнул ногой спинку стула, на котором сидел Ванилла. — Ай! — мягко воскликнул тот, моргнув и повернувшись через плечо с выражением почти детского удивления. Он не сердился. Только моргнул ещё раз и посмотрел на него вопросительно, в полудоумении: — …Что это было? Шадоу отвернулся. — …Скучный ты. Вот что.       Но лицо его уже не было насмешливым. Оно было закрыто. Плотно, будто крышка сундука, в который по ошибке упрятали живое сердце. И сердце билось — громко, отчаянно, но тихо… слишком тихо, чтобы его услышал кто-то, кроме самого Шадоу.       Шадоу молчал. Молчал до глухоты в собственных ушах, до звона в висках, как будто слова Пьюра растворились не в воздухе — а внутри него самого. Он отвернулся, но взгляд сам метался — по углам, по полу, по складкам мантии Ваниллы. Плечи были напряжены, будто он готовился к бою. Но бой не начинался. Бой давно закончился. И Ванилла не атаковал. Почему?       Он знал, знал, что делал. Он поддел голос умирающего, играл роль. Он крошил стены, рвал связь между ними. Он шептал ядовитые фразы в лицо Пьюра, не раз — и не два. И всё равно... Почему тот смотрит так?       Как будто не помнит, как будто всё это — неважно. Как будто — как будто он нужен. Шадоу знал, что враньё может быть сладким. Он сам из него соткан. Но эта... доброта?.. Она не липкая, не приторная, не завлекающая — просто есть. Как утренний свет, от которого не спрятаться, даже если ты — сам тень. Он сжал зубы. Это раздражает. Это приятно. Это бесит. И это... пугает. "Чего ты хочешь от меня, Ванилла?.. Зачем?" — думал он, не в силах вырваться из собственного кокона догадок. — "Сыграть в спасение злодея? И что ты получишь? Меня?.. Это худшая награда."       Он так увлёкся внутренней бурей, что не заметил, как тень от окна сместилась. Не услышал лёгких шагов. Не почувствовал лёгкой перемены в воздухе, только... — Хахаха...       Тихий смешок. Лёгкий, искренний, как капля росы, упавшая на ладонь. Шадоу вздрогнул и резко обернулся — и… замер. Пьюр Ванилла стоял слишком близко. Слишком. Непозволительно. — Ты такой сердитый сейчас, — с теплом сказал он, и прежде чем Шадоу успел отшатнуться, - поймал его за щёку.       Пальцы мягко сжали кожу, как будто он имел на это право. Как будто дразнил котёнка, а не того, кто мог превратиться в бурю. — Надулся, как булочка с обидой, — усмехнулся Пьюр, заглядывая ему в глаза. — И даже не заметил, как я подошёл.       Шадоу заморгал. Что… Как?.. Он и правда не заметил. Он, Повелитель Обмана, не уловил даже движения. Его мысли настолько поглотили его, что даже инстинкт — не сработал. Он открыл рот. Закрыл. Лицо его медленно багровело — от негодования? от растерянности? или… от того, что ему не хотелось, чтобы тот убирал руку? Он фыркнул. Дёрнулся, как будто хотел отступить. — …Ты смеёшься надо мной, — прошипел он, глядя на него. — Да, — беззастенчиво признался Ванилла и отпустил щеку. И снова — эта улыбка для Шадоу. Такая мягкая, простая, обыденная… Не заслуженная. И именно она больше всего врезалась в грудь, как клинок.       Ванилла мягко улыбнулся, будто не заметил бушующего в груди Шадоу вихря, и, отпустив его щёку, спокойно отвернулся. Плавно, почти лениво — как будто только что не разрушил чужую оборону одним жестом. Он вернулся к столу, где лежали травы, осторожно взял сушёную веточку золотистого шиповника и вновь занялся раскладкой по мешочкам. Тёплый свет падал из окна, касался его плеч, ложился бликами на столешницу. Он двигался медленно, со вниманием.       Шадоу стоял, не двигаясь. Несколько секунд. А потом... — Ну разумеется, — насмешливо протянул он, метнувшись к окну и сев прямо на подоконник, болтая ногой. — Ты же весь такой правильный. Все эти "помощь", "доброта", "терпение". Надо же. Ты даже злиться не умеешь, Ванилла. Даже когда я заслуживаю.       Он хмыкнул, заложил руки за голову. — Хотя нет, погоди. Один раз ты наорал. Очень вежливо, разумеется. Чуть не прослезился. — Я не кричал, — спокойно заметил Ванилла, не отвлекаясь от трав. — Я сказал громче обычного. Это не одно и то же. — Ах, да, прости, — приподнял бровь Шадоу. — Забыл, что ты всё ещё олицетворение морального превосходства.       Ванилла промолчал, откинул с плеча прядь волос и перевязал один из мешочков нитью. Казалось, он вовсе не слушает. Но — и не отворачивается. Он просто... принимает. И этим действовал на нервы куда сильнее, чем тысячи слов.       Позже, в коридорах замка, воздух был прохладнее. Влажный камень источал ту самую тишину, что бывает только в древних королевствах — когда стены всё помнят, но молчат. Шаги Ваниллы были ровными, почти беззвучными. Он шёл по направлению к кухне, прижимая к груди корзину с травами. А позади — разумеется — раздавался щебечущий голос. — …и вот она говорит мне: "Ты же не можешь всерьёз думать, что это сработает", а я ей: "Дорогуша, я буквально всерьёз — и только потому, что это точно не сработает!" Понимаешь, в этом весь азарт. Риск. Абсурд. Это ведь... пик вкуса!       Шадоу буквально парил за спиной у Пьюра, сложив руки за спиной и залетая вперёд на пару шагов, чтобы видеть его лицо. Он выглядел так, будто вещает перед невидимой аудиторией. — А потом, угадай что? Всё. Сработало. Я был вне себя от разочарования. Как можно было попасть в ловушку, которую я сам же назвал невозможной?! — Он вздохнул театрально. — Моя жизнь — трагикомедия без режиссёра. — Звучит, как искусство, — с улыбкой отозвался Ванилла, даже не пытаясь его перебивать. — Именно! — воодушевлённо хлопнул в ладони Шадоу. — Ты начинаешь понимать, Ванилла. Это опасный путь. — Не боюсь.       Шадоу притормозил, прищурился, посмотрел на него в упор. — Странно. Ты ведь знаешь, что я снова тебя обману. Рано или поздно. Это... в моей крови. — Тогда у нас будет повод поговорить об этом, — мягко отозвался Ванилла и остановился у дверей кухни. Шадоу только закатил глаза, но почему-то... ...почему-то — замолчал.       Кухня встретила их покоем и теплом. Аромат сушёной лаванды, скрип половиц под ногами — всё это словно укрывалось под вуалью тишины, в которой каждый звук имел вес, а каждый вдох — значение. Ванилла аккуратно поставил корзину на край деревянного стола и медленно снял плащ. Развесил его на крючке, будто не замечая фигуры, что беспрестанно маячила справа, потом — слева, потом — снова справа, но уже вверх ногами. Шадоу не стоял на месте ни секунды. — О, конечно! — заговорил он громко, резко приземляясь на спинку стула. — Ты даже готовить умудряешься как священнодействие! Идеальные пропорции, аккуратные движения, спокойствие, терпение... Ужасно. Просто ужасно, Ванилла. — Спасибо, — добродушно отозвался Пьюр, доставая из буфета мешочек с крупой. Он не смотрел в сторону Шадоу. Просто продолжал действовать, как будто тот был... частью привычного фона. — Это не комплимент, — возмутился Шадоу, всплеснув руками. — Это осуждение, если ты не заметил. Ты не злишься. Не раздражаешься. Даже бровью не ведёшь, когда я прерываю твоё... варево.       Ванилла в ответ мягко засмеялся. Он пересыпал крупу в глиняную миску, затем налил воды из кувшина. Движения — неспешные, выверенные. Шадоу снова вспыхнул: — Я серьёзно, Ванилла! Я мешаю тебе, летаю вокруг, говорю глупости, перебиваю, мешаю готовке, между прочим!       Он упал на пол, театрально раскинув руки. — А ты просто... смеёшься. Ну и что во мне такого смешного, а? — Ты, — ответил Пьюр, даже не оборачиваясь, — сам по себе смешной.       Он перемешал содержимое миски и добавил щепотку соли. — Но… не в плохом смысле. Просто… яркий. — Яркий? — Шадоу задрал бровь. — Я не солнце, Нилли. Я тень. Я трещина. Я зыбь под твоим отражением. Я —... — Тот, кто мешает мне нарезать морковь, — спокойно продолжил Ванилла и повернулся с ножом в руке. Улыбка у него была едва заметной, но... поразительно тёплой.       Шадоу снова завис в воздухе, будто потеряв высоту, как птица, которой забыли сказать, зачем она летает. Его плечи чуть опустились. Он отлетел к стене и облокотился, скрестив руки. Минуту молчал. — Я правда тебя выбешиваю?, — тихо пробормотал он. — Иногда, — мягко ответил Ванилла. — Но ведь это — не повод отталкивать.       Вновь — смех. Тихий, короткий, как вспышка. Шадоу нахмурился. Уперся лбом в стену, сжав кулаки. "Почему ты не злишься, Нилли? Почему ты не боишься? Почему… мне от этого теплее?"       Сад утопал в вечернем золоте. Лучи солнца, переломленные зелёной листвой, ложились тёплыми полосами на тропинки, на белые лепестки лилий, на спокойные плечи Ваниллы, который, чуть склонив голову, направлял лёгкую струю воды из кувшина на корни растений. Вода журчала тихо, почти музыкально — как дыхание земли. Здесь всё дышало покоем. Всё, кроме, блять, одного. — Этот цвет... — начал он вновь, зависнув прямо над клумбой с бегониями и театрально зажмурившись, — …он розовый, как конфета, упавшая в сахарную вату под светом единственного прожектора на сцене забвения!       Он сделал оборот в воздухе, прокручиваясь, будто в вихре вдохновения, и указал на лепесток. — Как шёлк на щеках слишком чувствительной барышни, которая прочитала слишком сентиментальное письмо от слишком ушедшего любовника! Как… как… — он обернулся, в поисках новой муки сравнения, — Как рассвет в хорошем кошмаре, понимаешь?! Где тебя душат, но стены — цвета клубники!       Ванилла чуть покачал головой, с закрытыми глазами продолжая поливать цветы. Щёки его дрогнули — едва уловимый признак того, что он слушает. И, возможно, даже… наслаждается. — Как нежный мозг хрупкой фантазии, размазанный по холсту безумца! — Очень поэтично, — заметил Ванилла, слегка изменив угол струи и направив её к алтарю клематисов.       Шадоу щёлкнул пальцами, появился у его плеча и с притворным ужасом уставился на клумбу: — Ты не СЛЫШИШЬ! Это не просто розовый. Это — лососёво-клубничный с примесью постельной ностальгии, каплей меланхолии и стыдом за вчерашние поступки! Это цвет, которым плачет внутренний ребёнок в день рождения, когда никто не пришёл! — Интересное толкование, — отозвался Пьюр, всё ещё не глядя, — но мне он напоминает просто... радость. — РАДОСТЬ?! — истерично взвизгнул Шадоу. — Ты смотришь на этот трагически бархатный лепесток страдания и говоришь мне “радость”? Да ты провоцируешь меня, Пьюр Ванилла, ты хочешь, чтобы я устроил эстетическое восстание!       Он завис в воздухе, развернулся, уперевшись руками в бока: — И этот тоже! Он же розовый, как закат на похоронах мечты! Как зефир, покрытый пеплом! Как… как… как твоё терпение, пока я говорю всё это! — Оно очень крепкое, — мягко улыбнулся Ванилла, приоткрыв один глаз.       Пьюр выглядел так, будто сейчас… просто счастлив. — И ты это прекрасно знаешь.       Шадоу замер, как подстреленный. — Ты… ты чудовище, Ванилла. Бессердечное, медленно-медленно улыбающееся чудовище — Он начал кружить вокруг, будто в клетке. — Я метаюсь между поэзией и отчаянием, а ты — поливаешь цветочки. Ты вообще меня слушаешь? — Всегда. — Ванилла посмотрел на него. Чисто. Добро. Невыносимо спокойно. — Особенно когда ты злишься на розовый. — Тц! И этот, — продолжал Шадоу. — Этот, скорее, не просто красный, а алый, знаешь, как отпечаток позора на щеках невинности, как кровь, предательски проступившая на белоснежной манжете после особенно "удачного" дела, или, что еще пикантнее, как первое трепетное признание в любви, сорвавшееся с губ в момент абсолютной глупости и адресованное совершенно не тому, кому следовало. Хотя, если присмотреться... нет, ты только посмотри! А может, все-таки карминовый? Такой насыщенный, такой... "благородный". Что скажешь, Ванилла?       Он подлетел ближе. Завис надо лилией. Щёлкнул пальцами. Цветы качнулись, как от сквозняка. — А вот этот — розово-лилово-пепельно-фламинговый. Именно так звучит мой новый оттенок презрения. Ванилла? Ты слушаешь меня вообще, ты жив там? — Жив, — с лёгким смешком отозвался Пьюр.       Он всё ещё не открывал глаз. Поливал лилии, будто заклинал их — мягко, с любовью. — И, знаешь… ты описал это довольно… художественно. — Художественно? Я разжёвываю тебе цвета как первоклашке, а ты называешь это "художественно"?! — возмутился Шадоу, взметнувшись выше. — Да я сейчас устрою тебе драму с оттенками, Ванилла, ты даже не представляешь!       Он пронёсся вдоль дорожки, подняв ветер. Лепестки вспорхнули, закружились, а Ванилла спокойно, чуть приоткрыв глаза, просто поправил волосы. — Этот лилейный белый… — начал было Шадоу, но тут же махнул рукой. — Нет. НЕТ. Невыносимо. Слишком спокойно! Ты ВСЁ делаешь спокойно! Даже раздражаешься спокойно! Ты СЛУШАЕШЬ мои цветовые оды — спокойно! — Я их запоминаю, — сказал Ванилла.       Он выпрямился, убирая кувшин на край клумбы. Подул ветер, нежно тронув полы его мантии. Он посмотрел в сторону, где среди розовых кустов опять возник Шадоу — то зависая, то кружа, как мотылёк, загнанный собственными словами. — Иногда, — продолжал Пьюр, — твоя болтовня помогает... ощутить, что я не один.       Шадоу резко замер. Мгновение — полное тишины. Даже птицы в ветвях вдруг перестали петь. Он моргнул. Потом надул щёки, скрестив руки. — Прекрати. Это была манипуляция! — выпалил он. — Я сейчас должен почувствовать вину или... нежность? О, ты мерзавец. Ты белоснежный, светящийся мерзавец! — Может быть, — невозмутимо произнёс Ванилла.       Он вновь вернулся к цветам, поливая с особой заботой куст белых нарциссов. — Но ведь ты всё равно останешься рядом, не так ли?       Шадоу опустился на ближайший валун. Сгорбился, посмотрел на свои пальцы. — ...да. Пока не решу взорвать весь твой сад.       Он уставился на мимозу. — Или покрасить её в... ты даже не представляешь, в какой розовый.