Сердце, говорившее чужим голосом

      Сад тонул в сгущающемся сиреневом сумраке. Листья шептали о чём-то на ветру, перелистываясь, как страницы забытой книги. Воздух был насыщен пыльцой, сладковатым теплом прошедшего дня и едва уловимыми ароматами вечерних цветов.       Ванилла шёл неторопливо, как всегда, слегка опираясь на посох. Его мантия едва шелестела по дорожке, а волосы ловили отблески умирающего солнца — будто свет уходящего дня не хотел с ним расставаться. Он возвращался в сторону королевства, не спеша, будто позволяя себе ещё немного побыть наедине с этим покоем. — Ты снова молчишь, — раздалось где-то сверху.       С характерным вихрем воздуха рядом появился он. Мягкий всплеск магии — и Шадоу завис в воздухе, задрав подбородок, словно обозревал своего врага. Только вместо врага перед ним шагал всё тот же упрямо-спокойный Пьюр Ванилла. — Хочешь, я тебе скажу, о чём ты думаешь? — начал он почти с вызовом. — Ты думаешь, как же утомителен этот Тот-Кого-Нельзя-Оставить-На-Минуту. Тот, кто ломает тишину, как фарфоровую чашку, кто тянет за нитки, кто — сюрприз — может внезапно оказаться прав. Никакой реакции. Даже взгляда. Ты думаешь, что я мешаю тебе, не так ли? — продолжал он, уже обгоняя, паря перед Ваниллой лицом к лицу. — Думаешь, что я назойлив, как комар в утренней проповеди. Что я только и делаю, что болтаю, иронизирую, и каждый раз, каждый, между прочим, раз — получаю твою проклятую, тихую, благосклонную улыбку!       Он резко взмахнул рукой, словно хотел задеть его магией — но ничего не вылетело. — Где ярость? Где упрёки? Где… хоть что-то, Пьюр? — прошипел он, приземляясь рядом и начав идти в такт его шагам, театрально размахивая руками. — Тебя должно было уже стошнить от меня! Я же… я же...       Он запнулся. А Ванилла — лишь немного повернул голову, не прерывая шаг: — День был тёплым, — произнёс он спокойно. — Ты помог мне выдернуть три сорняка и разбил два горшка. В целом — всё сбалансировано.       Шадоу зарычал. Настоящим, злым, яростным рычанием, не выдержав. Его магия вспыхнула в воздухе, очерчивая рваные узоры — и тут же погасла, словно сама передумала. — Я… я могу разнести этот сад! Понимаешь? Могу устроить грозу прямо здесь, прямо сейчас! Цветы будут рыдать! Земля будет корчиться! — Если так и случится, — тихо проговорил Ванилла, останавливаясь у мраморной арки, ведущей в сторону внутреннего двора, — я просто пересажу цветы. У нас много земли.       Он медленно повернулся. Его глаза, затенённые прядью волос, блестели мягким, незаметным светом — не от магии, от другого. От того, что не потушить. — А если ты опять разобьёшь горшок… я подберу черепки. И мы склеим его вместе.       Молчание.       Шадоу стоял, расправив плечи, с оскорблённым лицом, будто на него плюнули, но так деликатно, что даже плевок оказался комплиментом. Он открыл рот — и закрыл. Потом снова — и снова ничего. — Иди к чёрту, — пробормотал он. — Ты невозможен. — Я знаю, — улыбнулся Ванилла и прошёл под аркой, оставив за собой аромат тёплой мяты и вечерних роз.       В тени арки, где воздух ещё держал тепло прожитого дня, Шадоу остался стоять. В его груди всё еще горела злость, но она уже не походила на пламя — скорее на дым. Удушливый, тонкий, цепкий. Он шумно выдохнул, приподнялся в воздух и поплыл следом, слегка коснувшись ногами плитки. Голос его был ровным, почти вкрадчивым, но за ним шевелилось что-то большее. — Хорошо. Давай так.       Он догнал Ваниллу, замедлившего шаг у виноградных зарослей. — Будем экспериментировать, ммм? Я говорю только правду. Чистую, честную, без приправы. Ну, может, с щепоткой... эстетики. — Он склонился к его плечу. — Знаешь, я ведь действительно хочу тебя разозлить. Потому что это значило бы, что ты хоть как-то на меня реагируешь. А не так… тихо, спокойно, будто я — часть фона, рябь в пруду.       Пауза.       Шадоу усмехнулся, отводя взгляд: — Мне… хорошо рядом с тобой. Да-да, представь себе. В твоей дурацкой, травяной тишине, в этом королевстве, которое пахнет цветами, ванилью, заботой и усталостью.       Он резко развернулся и пошёл в другую сторону, потом снова вернулся, уже перед Ваниллой, взгляд в упор. — Скажи, если я скажу, что мне… хорошо с тобой — ты тоже это как шутку примешь, да? Как часть моего театра, как ещё одну маску, один из фокусов? И вдруг — тишина. Ванилла остановился. Он не смотрел. Не улыбался. Не сказал ничего. Шадоу ощутил, как в груди что-то дрогнуло — не от страха, нет. От неожиданности. Как будто его подбросили в воздух и забыли поймать. Ванилла стоял с опущенной головой, его пальцы медленно сжались на посохе. Плечи его оставались мягкими, дыхание ровным, но молчание — это было не то молчание, к которому привык Шадоу. Не терпеливое. Не снисходительное. А… живое. Настоящее. Он сделал шаг назад, осторожно. — …Оу. Ну, вот. Кажется, я попал. — Молчание продолжалось. Ни одного взгляда. Ни тени усмешки. — Пьюр?       Ванилла медленно поднял голову, взгляд его был по-прежнему опущен вниз, но в нём уже не было растерянности — лишь ясность, чистая, прозрачная, как роса на лепестке лилии. Он произнёс спокойно, так, будто отвечал на самое естественное признание: — Это сделало бы меня ещё счастливее.       И, не дав паузе углубиться в неловкость, тронулся дальше. Шаг. Шаг. Посох мягко стучал по дорожке из гладких камней. Шаг. Он не ускорялся, не убегал — просто шел прочь. С тем же безмятежным выражением, как и прежде.       А Шадоу... Шадоу стоял, как громом поражённый. Рот приоткрыт. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то колкое — уже почти выдохнул "какое приторное счастье, твоя улыбка — как сахарный гроб для слов" — но ничего не вышло.       Тепло. Вот что он почувствовал. Не то сладкое тепло, что подкрадывается к сердцу, а тот странный, неуместный жар, будто внутри зажгли свечу, и её нельзя потушить. Он развернулся, потом снова — хотел уйти, вернуться, подлететь, снова язвить… Но лишь завис в воздухе, растерянный, как ребёнок, впервые услышавший "я горжусь тобой". — Чёрт, — прошептал он, будто это могло отменить происходящее. — Что ты творишь со мной, трава святая ты на корнях добра…       Он вздрогнул, глядя в спину Ваниллы, уходящего вдоль розовых кустов. И где-то там, в груди, снова вспыхнуло — не боль, нет. Что-то другое. Сложное. Слишком большое. Он прижал ладонь к сердцу и ощутил, как будто внутри пульсирует нечто, обвитое... ...шипами.       Да. Именно. Он видел их. В воображении. Тонкие, искривлённые лозы — тёмные, колючие, но не разрывающие плоть, не вонзающиеся внутрь. Они обвивали сердце снаружи, словно щит. Словно стражи. Словно… способ быть рядом. — Я не отцеплюсь, — выдохнул он, тихо, почти шёпотом, глядя вперёд, где мягким светом сияла фигура Ваниллы, растворяясь в тепле уходящего вечера. — Даже если стану этим венцом из шипов.       Он помахал головой и полетел за ним — как всегда. Всегда.       Вечер опускался на королевство, расправляя над башнями свои пурпурные крылья. Мирные тени ложились на мраморные плиты, а в окнах замка зажигались огоньки — золото свечей, шепчущих о грядущей тишине. Ванилла шёл с ровной осанкой, посох размеренно постукивал по полу. Шадоу парил рядом, не касаясь земли, будто бы воздух сам расступался перед ним. Сегодня их видели все. Повелитель Обмана в стенах святого королевства — о, какое зрелище. Одни отводили взгляды, как от запретного. Другие — сверлили ненавистью, пересыпая её шёпотом. Некоторые замирали в страхе, будто бы его взгляд мог превратить в прах. И каждый раз, когда Ванилла останавливался, чтобы заговорить — он лгал. Он объяснял, что это — союз, временное перемирие, дипломатия. Что Шадоу гость. Что опасности нет. Он говорил легко. Но ложь обжигала его язык. А за его спиной — стоял сам Шадоу, склонив голову набок, беззвучно смеясь. И, конечно же, он не мог удержаться — каждый раз, как кто-то начинал осуждающе смотреть, он, приподняв руку, театрально и с искренним блаженством показывал средний палец. Иногда даже обеими руками.       Он знал, что Ванилла это видел.       Он знал, что Ванилла знал, что он знал.       Но тот молчал.       Как и всегда.       Теперь, под звуки удаляющихся шагов, Ванилла открыл двери в свои покои. Усталость стелилась по плечам, как тёплый плед. Он глубоко вдохнул аромат вечерней лаванды и тихо сказал, повернувшись через плечо: — Я собираюсь отдыхать. Надеюсь, ты не решил, что приглашён внутрь?       Он сказал это мягко, с той самой полуулыбкой, от которой у Шадоу начинал дёргаться левый глаз.       Шадоу застыл в воздухе у самой двери, сцепив руки за спиной, будто был вызван на приём… и сразу же проигнорировал его правила. — Оу, а я-то думал, ты хочешь, чтобы я тебя убаюкал, — с преувеличенным сожалением протянул он, поднимая бровь. — Тёплым словом. Или… тёплым телом. Но, разумеется, как скажешь, король целомудрия.       Он сделал драматический поворот, слегка виляя походкой — для кого? Для себя, конечно. Для него самого и теней в углу. — Я уйду. Я — великодушен. Да, да, удивительно, правда? Повелитель Обмана умеет уходить. Сам. Без истерик. Без порчи имущества. Пока, любимый мой источник головной боли.       Он едва не бросил в Ваниллу ещё один комментарий, но...вовремя заметил взгляд. Усталый. Тёплый. Не укоряющий. Шадоу нахмурился, губы сжались, и он, не добавив ни слова, разворачивается и открывает дверь в комнату напротив. Она ему была «выделена» — ...с натяжкой. Он забрал её сам. Объявил своей. Потому что — через один шаг. Потому что — напротив. — Спокойной ночи, твоя святость. Постарайся не скучать... слишком мучительно без меня, — уже тише пробормотал он, скрываясь в полумраке.       Дверь за ним захлопнулась.       И всё стихло.       Лишь невидимые нити оставались натянутыми между двумя дверями, между двумя комнатами, между двумя существами, у каждого из которых сердце стучало… одинаково.

***

      В комнате стало тише, чем в саду ночью. Тишина здесь не дышала — она прислушивалась. Чистая Ванилла аккуратно прикрыл за собой дверь, опираясь на неё спиной. Его дыхание вышло ровным, тёплым. Он чувствовал… покой. Не такой, какой приходил с магией. И не такой, что навевает вечер. Это был живой, несовершенный покой. С примесью беспокойства. С примесью чужого присутствия — у двери напротив.       Он снял с себя тяжёлую накидку, развязал пояс. Каждая складка ткани была знакома ему, каждая нить. Он переоделся в домашнюю, мягкую одежду: ту, что хранила запах лаванды, древнего дерева и теплоты рук, складывающих её по вечерам. Посох он поставил у стены — точно, как всегда. Но сегодня он задержал на нём ладонь чуть дольше. — Спокойной ночи, — шепнул он.       Центральный глаз, впаянный в древко, сомкнулся, словно устал, словно понял. Без него — зрение рассыпалось в мягкий туман. Мир стал нечетким, плыл и дышал. Он нащупал свечу, осторожно чиркнул спичкой, и тонкий огонь пробежал вверх, осветив столик и тумбу возле кровати. Тени ожили на стенах, колыхаясь, будто слушали, будто сторожили. Он сел на край кровати. Простыня хрустнула под ним свежестью. Пьюр провёл пальцами по ней — медленно, как будто гладил поверхность воды. Взгляд его был обращён не в свечу, а куда-то… за неё. Сквозь пламя. Сквозь собственное сердце. Сквозь камень стен. В комнате напротив — тишина. Он чувствовал, как в доме появился новый ритм — и не нарушил его, но стал его частью. Как сердце, вошедшее в резонанс. — Прошло всего несколько дней… — прошептал он. Голос дрогнул от самого себя. — А ты уже близок. Словно был рядом всё это время.       Он закрыл глаза. Улыбка — тихая, сдержанная, грустная — скользнула по его лицу. Почему? Почему существо, ставшее воплощением лжи, внезапно стало ощущаться правдой? Почему тепло от его шагов не хотелось прогонять? Почему даже его язвительные слова не обжигали, а согревали? Ванилла медленно лег на кровать. Он не отвёл взгляда от стены. — Даже если всё это ложь, — прошептал он. — Я всё равно… не позволю тебе уйти один.

***

— Он это сказал. — Шадоу с шумом захлопнул за собой дверь, будто закрывал клетку, в которую зачем-то влез сам. — Это бы сделало его счастливее. — Повторил в воздух, скривив губы. Слова капали, как кислота — и не на чужую кожу, на свою. — Он издевается. Конечно. Чистый, белый, душный… Прекрасный лгун. Великий Сладко-лепетун. Игривый святой. — Он захохотал, резко, коротко, как будто споткнулся о собственную злость.       Комната — новая, непривычная, слишком тихая. Он прошёлся вдоль стены, шаг за шагом, глядя на картины, что ни одна не отразила его силуэт. Ни одно зеркало не отважилось смотреть в ответ. — И мне здесь выделили комнату, да? Напротив. Почти как супружескую. Ха! Какая прелесть.       Он поднял руку и сделал театральный жест к потолку, как будто там сидел жюри, наблюдая за спектаклем. — Смотри, Ваниль, я умею быть паинькой. Я не ворвался в твои покои, не затеял балет из роз и оскорблений. Я вежливо ушёл вон. Я молодец?       Снова тишина. Только его голос отражался от стен — не враждебно, а глупо. — И что теперь? — Он остановился в центре комнаты, покачиваясь на пятках. — Что теперь, Пьюр Ванилла?       Он повернулся к двери. Ни звука. Ни тени. Ни скрипа. — Почему я жду, а? — Он вскинул руки, как бы прося объяснений у воздуха. — Почему я стою и думаю, что ты — ты, со своим глупым посохом и своей глупой добротой — сейчас постучишь?       Он прошёлся кругом, левитируя почти у самого потолка, паря вдоль карниза. Молчал. Внимал. Прислушивался. И… ничего. — А ведь мог бы.       Голос упал. Потускнел. Стал почти шёпотом. — Мог бы открыть дверь. Мог бы позвать. Мог бы...       Он плюхнулся на кровать, как сражённый. Сидел, ноги свесив, пальцы сцепив в замок. Подбородок — на руки. Глаза — в стену напротив. Ту самую стену. — Почему ты вообще всё ещё рядом? — выдохнул он. — Почему я всё ещё хочу, чтобы ты был?..       И в тишине — не было ни шагов, ни слов. Только сердце. Стук. И… дрожь.

***

      Утро следующего дня.       Дверь распахнулась с таким звуком, будто кто-то решил разбудить не одного короля, а целую эпоху. — Доброоое утро, Сладчайший! — Шадоу протянул глас так сладко, будто варил мёд на чистом сарказме. Он влетел в покои, кружась, как танцующий вихрь, и напевал вполголоса: — ♪ Встааааавай, мой слепенький вождь… Ты не можешь всё спать и спать… ♪       С этими словами он без предупреждения потянул за одеяло, сорвав его с Чистой Ваниллы лёгким движением, будто открывал сцену. — Подъём, Доброта Вселенская. Утро не ждёт. А я тем более! — Мммм… — простонал Ванилла, не открывая глаз и не двигаясь с места. Он шарил рукой по кровати, нащупывая спасительное тепло пледа. — Шадоу?.. Верни… — Что? Вот это? — Спрятавшись в одеяло с видом великомученика, Повелитель Обмана уже стоял у изножья, укутанный, как кокон из насмешек. — Это моё, нашёл — моё!       Он гордо задрал подбородок и пританцовывал, покачиваясь из стороны в сторону. — Ты не оценил моё отсутствие ночью, так хоть моё присутствие утром потерпи!       Ванилла лишь снова что-то промычал, едва приподняв голову, а затем тяжело опустил её обратно на подушку. — О, давай, давай, не строй из себя дракона с утра. Или ты прячешься от солнца, потому что тебе стыдно, а? За вчерашние слова?.. Выгнал меня!.. — протянул Шадоу с ехидной ноткой. — Потому что я помню. Всё. И не позволю тебе забыть.       Он ухмыльнулся, закутался плотнее и сел на край кровати, с видом довольного кота, охраняющего добычу. — Просыпайся, Ванилли. Или я начну петь. Настоящую арфейскую балладу! — Ммм… — простонал Пьюр Ванилла, не открывая глаз, а рука, будто по зову инстинкта, медленно поползла по простыням. Нащупала ткань. Схватила край одеяла — и начала тянуть к себе. — Ах, ах, ах! — Шадоу прижал ворованное покрывало к груди, отшатываясь. — Ты решил сразиться?! Спящим лордом быть не к лицу, о, Великий Пижамный Император!       Он поднялся в воздух, едва отрываясь от пола — левитируя, всё ещё укутанный, как каприз в шелк. — Что ж... сам напросился.       Он закружился, будто начал танец, и задорно, с улыбкой до ушей, запел нараспев: — Лежит и хнычет наш король, С утра не встать ему — изволь! Служанок нет — беда, беда… И я, как будто — не звезда!       Он подлетел ближе, громче: — Он спал бы вечно, как герой, Но храп — как гром! (Я не глухой!) И вот страдаю я в тиши, Никем не мил, ах, брошен — ши-и-ип! (последняя строка — с нарочитым визгом и "жалобным" срывом в фальцет)       Он театрально упал на пол, укрываясь полностью в одеяло. — Он не ценит моих утренних песен! Мои попытки — для него, как плесень! Я крут, я добр, я шёл к нему сквозь ночь — А он?! Лишь буркнул! "Одеяло прочь…"       Он выглянул из складок с искренне обиженной моськой, приподняв одну бровь. — Честно, Сладенький, я ожидал… ну, не оваций, но хотя бы поцелуя в щёчку. Разве я не достоин?       А Ванилла… он только вздохнул. Сонно, глубоко, чуть улыбаясь уголком рта, всё ещё с закрытыми глазами. И снова потянул за одеяло — чуть сильнее, с лёгким дёрганием. Молча. Без слов. И Шадоу, будто поражённый этой партизанской настойчивостью, сдавленно фыркнул: — Ты невыносим, Нилли. Просто... невыносим.       И всё-таки не отдал.       Ванилла сел. Неохотно, как уставшее солнце над горизонтом — медленно, с ленцой. Его волосы — пушистым венчиком растрепаны, один завиток упрямо торчит вверх. Простыня сползла, а тонкая домашняя рубашка чуть смялась у плеч. Глаза по-прежнему закрыты. Вид у него — как у человека, которого разбудил не просто кто-то, а, скажем, сама Буря, принявшая форму Шадоу Милка. — Ммм… — вздохнул он, и потянулся, поднимая руки. — Ты шумный, как три праздника подряд...       Шадоу, всё ещё в одеяле, сиял как победитель. — Я предпочитаю думать, что я праздничный набор в одном лице. К тому же, разве ты не рад меня видеть? Гляди, какой я… милый и пушистый! — он устроился прямо на край кровати, завернувшись в ткань как в королевский плащ.       И тогда Ванилла, не открывая глаз, протянул руку — и, с привычной точностью человека, годами отрабатывающего удар вслепую, уверенно — шлёп — по затылку. Глухой, точный удар. Ни злобы. Ни раздражения. Чистая, отеческая кара. Шадоу вздрогнул, хлопнул глазами, медленно повернул голову. — О! Это что было?… За... что?! — За всё, — спокойно отозвался Ванилла, наконец приоткрывая один глаз. Он даже не смотрел прямо — просто зевнул. — Ах, ах! Слишком храбрым ты стал, о, Светлый Тиран! — Шадоу театрально приложил руку к сердцу. — Бьёшь меня, а ведь я почти предложил тебе кофе! Почти. В мыслях. Наверное... — Тогда удар за мысли, — мягко и снова шлёп — второй подзатыльник, ещё точнее. Шадоу, потрясённый, вскрикнул: — Ты... ты… насилие! Это ведь насилие! Я пожалуюсь! Я напишу ЕЩЁ ОДНУ балладу о твоей жестокости, Ванилла! И назову её «Как сладкий был, да не сдержался». М-м-м?       Но Ванилла уже зевал, прижав ладонь к губам. — Можешь назвать, как пожелаешь, Шадоу. Только, пожалуйста... — он снова лёг, подоткнув под себя краешек простыни, — ...дай мне ещё десять минут. Хотя бы пять. Хотя бы… — Пять минут, да? — прищурился Шадоу, будто получил приказ государственной важности. — Хорошо. Я великодушен. Ты получаешь свои пять… бесценных... сладких... минут.       Он гордо встал, скинув с себя одеяло, как плащ императора, и выпрямился в полный рост, будто в это мгновение не был закутан в пижамные штаны с глупыми звёздочками. Поднял руку, как дирижёр перед симфонией. — Раз… Два… — наклоняется к уху Ваниллы — Три-и-и… и ты всё ещё спишь, как булочка в облаках, хм?       Он снова выпрямился, на цыпочках обошёл кровать, укутал Ваниллу в одеяло до подбородка. — Четыре… пять… Шесть… ты знаешь, что ты храпишь чуть слышно, как обиженный чайник?       Ванилла не отвечал. Точнее, он издал что-то вроде «м-мгх», спрятав нос в подушку. Шадоу тихо хмыкнул. — Семь… восемь… Я чувствую, как твоя аура укоризненно на меня смотрит. Девять… десять… ты бы хоть иногда подавал признаки жизни. Я начинаю волноваться.       Он снова подошёл и… аккуратно потянул одеяло вниз. Немного. Потом вверх. Укрывает. Потом отбирает. — Одиннадцать… это я, твоя внутренняя тревожность. — Наклоняется. — Говорю тебе, пора вставать. Королевство, между прочим, не само себя разрушит.       Шадоу постоял молча. Смотрел. А потом вдруг снова: — Двенадцать! — И хлопнул в ладоши. — Нет, ну ты просто нарочно это делаешь!       Он снова лёг поперёк ног Ваниллы, как кот, решивший, что ты — его подушка, и шепнул в подушку: — Тринадцать… четырнадцать… и я всё ещё считаю. Потому что я упорный, угу. И милосердный. И, возможно, слегка мазохист, раз позволяю себе быть рядом с кем-то, кто в буквальном смысле медленно превращает меня в сахарную вату. Секунды тянулись, как мёд. — Девятнадцать… двадцать… — прошептал он и вдруг резко — — ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ! — …ты пропустил пятнадцать чисел, — хрипло сказал Ванилла, не открывая глаз. — Я? Нет, я... я так считаю. Это особое время. Волшебное. — Ага. И оно как раз закончилось, верно? — ПЯТЬ МИНУТ ПРОШЛИ, ВАНИЛЛА! — с триумфом в голосе провозгласил Шадоу, задирая руки в воздух, как будто выиграл битву при Дреме-на-подушке. — Подъём!!!       И, конечно же, стоило только закончиться отсчёту, как Шадоу, весь в победном блеске, соскользнул с кровати и встал в стойку. — Теперь, когда твои священные пять минут щедрости закончились… — прошипел он с преувеличенной торжественностью, — мы приступаем к радикальным мерам.       Он ухмыльнулся, шагнул вперёд и с ловкостью похитителя корон схватил Ваниллу за лодыжки. — Подъём, сладкий ленивец!       И рванул. — Ах! — Ванилла только успел зацепиться за край подушки, — и в следующее мгновение тяжело бухнулся на пол вместе с ней. — Ай… — глухо пробормотал он, потирая затылок. Волосы растрёпаны, рубашка сбилась на плечо, ноги где-то в параллельной вселенной. Он даже не сразу открыл глаза — просто посидел, покачиваясь, будто проверяя, на месте ли мир. А Шадоу стоял рядом, скрестив руки на груди, гордый, как шкодливый триумфатор, и с безжалостной улыбкой произнёс: — Доброе утро, о Повелитель Сна и Подушки. Как вам падение?       Ванилла не ответил. Медленно поднялся на ноги, не выпуская из рук свою мягкую защиту. И — без предупреждения — изловчился. ПФФФ!       Подушка с такой силой врезалась в лицо Шадоу, что тот отшатнулся назад, не устоял и рухнул на спину, как выбитая карта. — ХА! — выкрикнул он из-под хлопка. — Это… Это было… НАСТОЯЩЕЕ НАСИЛИЕ!       Он приподнялся, глядя на Ваниллу с надутыми губами и театральным ужасом. — Ты ударил меня. Подушкой! В ЛИЦО! — Он приложил ладонь ко лбу. — Ты становишься… чудовищем. Это ужасно.       Ванилла наконец поднял голову, глаза были прищурены, а уголки губ дрогнули. — А ты, оказывается, мягкий на ощупь, — проговорил он с ленивой, но теплой интонацией.       Шадоу резко прикрыл рот ладонью, будто только что услышал признание в любви. — Не-ет! Не начинай. Ты не имеешь права быть обаятельным после того, как бросил в меня своё оружие. — Тогда не сбрасывай меня первым, — спокойно сказал Ванилла и, повернувшись, пошёл в сторону двери. Шадоу поднялся, отряхнулся, провёл рукой по волосам — и тут же поспешил за ним, приговаривая: — Подожди! Ты не можешь уходить с последним словом! Это моя реплика, моя репутация и вообще — моя утренняя драма!       Дверь в ванную с мягким щелчком закрылась — прямо перед носом Повелителя Обмана. — Эй! — Шадоу тут же навалился на косяк, прижав ухо. — Без меня? В самом начале утренней трагедии? Это жестоко, Ванилли! Это... бесчеловечно!       Из-за двери не последовало ни звука — только плеск воды. И лёгкое постукивание. Что-то, как будто... не туда пошло? Шадоу нахмурился. Подождал ещё пару секунд. И тут его лицо озарилось коварной догадкой: — ...Ты опять забыл свой посох, не так ли?       Он оглянулся. Посох действительно остался в комнате — и мирно стоял у стены, с полузакрытым глазом, как будто досматривал сон, в котором всё было по местам, и его не оставляли как веник. — О, ты точно забыл! — Шадоу вскрикнул радостно, как ребёнок, нашедший кнопку «уничтожения». — Момент, момент, не двигайся! Я иду тебя спасать, прекрасный слепой принц!       Он распахнул дверь. БАМ! — АЙ! — раздался сдержанный возглас изнутри.       Дверь с хрустальной точностью врезалась в лоб Ваниллы, который как раз подходил, вероятно, чтобы нащупать полотенце. От удара он отшатнулся назад, подняв руку к пострадавшему месту. — Чт-что за… — начал было он и замолчал, прикусив язык. На его устах повисло полное достоинства и боли «тьма твоя…», не дотягивающее до матерного, но ощущающееся как самая благородная ругань в мире. Он тихо зашипел сквозь зубы, потирая лоб, пальцы скользнули в волосы. — АУ.       Шадоу замер на пороге, потом медленно, как луна на восходе, расплылся в улыбке. — О, Ванилли… — с придыханием прошептал он. — Ты чертовски прекрасен, когда ругаешься не вслух. Ты прямо-таки излучаешь… страдание. — И боль. — Ванилла посмотрел на него сквозь слипшиеся ресницы, тихо продолжая тереть лоб. — Не забудь про неё. — Никогда, — театрально пообещал Шадоу, закатывая глаза. — Каждая твоя шишка будет в моём сердце, как алтарь.       Он шагнул внутрь, подхватывая посох с пола и протягивая его с торжественностью вручения святого грааля: — Вот. Не благодари. Или благодари, но... желательно в стихах. И без одежды.       Ванилла вздохнул. — Оставь посох у двери. И дверь — закрой. — А ты уверен? Вдруг тебе станет плохо? — Шадоу заговорщически понизил голос. — Вдруг ты поскользнёшься… вдруг пол унесёт тебя в пропасть? Кто тебя спасёт? Кто тебя вытрет? — Оставь. Посох. У двери. — медленно и очень внятно повторил Ванилла. Шадоу неохотно поставил его на место. И прежде чем закрыть дверь, сунул голову обратно внутрь: — Но всё же... какое преступление против эстетики, что я не увижу голого короля. Пауза.       Голова Ваниллы медленно повернулась в его сторону. Волосы, слегка прилипшие ко лбу от воды, ещё больше подчеркивали это святое выражение непонимания, которое сменилось абсолютно нецарственным покраснением щёк. — Пошёл вон! — резко, без витиеватости, с такой чистой и благородной яростью, будто обидчик оскорбил не его тело, а сам институт монархии. — А-А-АЙ! — Шадоу расхохотался, когда дверь с внушительной силой выпихнула его назад, а сам он, не удержав равновесия, почти отлетел к стене. Он даже не успел притвориться обиженным — только захохотал громче, как будто именно это и хотел услышать. — Ах… — простонал он театрально, отряхивая мнимую пыль с плеча. — Вот она, справжняя любовь — через пинок в грудь и дверью по носу...       Сзади дверь захлопнулась — окончательно, с ударом, выражающим всю возмущённую гордость мира. Ванилла, внутри, всё ещё стоял у умывальника, прикасаясь пальцами к разгорячённой щеке, словно хотел убедиться, что она действительно покраснела. Он качнул головой, как будто хотел стряхнуть остатки этой сцены. — Что с ним происходит?.. — прошептал он.       Вода продолжала тихо струиться, как будто ничего странного и не случилось. Он не знал, отчего именно в груди стало теплее: от стыда, смущения... или всё же..

«Что с ним происходит?»

      Но куда более тревожный вопрос звучал глубже: — Что со мной происходит?..