Грехи святого отца

Собор Парижской Богоматери каждый раз внушал смутный ужас. Величественный, великолепный, устремлённый ввысь острыми шпилями он простоял без малого семьсот лет и, возможно, простоит ещё столько же. Его древние стены были свидетелями суда над Жанной Д'Арк, венчания Генриха IV и Маргариты де Валуа, наблюдали за Великой французской революцией. Собор возвышался над парижанами, словно строгий судья, словно неумолимый рок, словно жестокое предзнаменование. Возможно, поэтому всякий раз Манон Мерси бросало от него в дрожь. От одного взгляда на собор её сковывало таким неестественным страхом, что девушка не могла даже пошевелиться. Всё её существо пронзало холодом, сердце заходилось в бешеном ритме, словно от предчувствия скорой гибели, а рассудок насылал жуткие образы и вопил: Беги! Беги! Беги!!! Так было всегда, с самого детства, и по этой причине Манон годами избегала злополучного собора, обходила его стороной. До этого дня. Манон стояла напротив Нотр-Дама, долгое время собираясь с силами. Она и сама не могла объяснить природу своего давнего страха — он попросту был, терзал ей душу и отзывался в сознании беспокойными образами. Манон было до того жутко даже находиться здесь, что ей казалось, будто тени вокруг собора приходили в движение. Мрачные призраки прятались за стенами, среди кустов роз, скрывались в стенах и смотрели на неё из укрытий. Но один — самый жуткий — неотступно преследовал её даже во снах. Это был призрак женщины, которую повесили на тугой, короткой верёвке. Деталей было не разобрать, и всё же Манон видела и её сломанную шею, и лёгкое платье, и оторванные от земли ноги. А ещё слышала предсмертный хрип из передавленного горла. Манон закусила губу, тяжело дыша. Делать нечего, она должна зайти внутрь. Кто-то заказал в собор доставку цветов — здесь планировалось венчание кого-то с очень большим кошельком и непомерным эго. А потому в цветочном магазине "Шантфлери" нужно было доставить особо крупную партию белых роз и до кучи — дизайнера интерьеров. Манон должна была доставить это цветочное безобразие прямиком Нотр-Дам. То есть, надо было зайти. Перебросить дорогущие веники через забор и сбежать не получится — нужна подпись заказчика. Досчитав до ста, она задержала дыхание и вошла в открытую дверь, так крепко прижав к себе планшет с договором доставки, будто хотела с ним срастись. Быть может, Нотр-Дам был красив, быть может, туристы и верующие не просто так любили это место, вот только Манон не могла этого увидеть. Призрак Повешенной, казалось, с каждым шагом подбирался всё ближе. И ближе. И ближе. Он скрипел, задыхался, тянул к ней руки. И скрёб ногтями по каменным стенам. Манон была до того заворожена давним страхом, видениями и противоестественным, первобытным ужасом, что не замечала ничего вокруг. И потому она завизжала, когда её плеча коснулась ладонь молодого священника. Тот, в свою очередь, от неожиданности завизжал даже громче её. Из-за этого крик Манон перешёл в нервный смех, в ругань, в замешательство — во что угодно, только не в панический ужас на грани истерики. И за это она была даже благодарна нелепому молодому диакону. — Я хотел помочь, — пробурчал он. — Мне казалось, вы потерялись. Манон выдохнула и протянула ему планшет. — Вы здесь Клод Фролло? К вам доставка цветов. — Это архидьякон, — парень замахал рукой перед лицом. — Вам придётся его подождать, он сейчас на отпевании. Манон поджала губы, крепче стиснув планшет. Оставаться хотя бы ещё на пять минут в Нотр-Даме ей совершенно не хотелось. Всё внутри было таким мрачным, тёмным, что Манон казалось, будто она слепла. И тени... тени приходили в движение, призраки выстраивались перед ней, воздев руки к потолку, навеки застыв в беззвучной молитве. И всё же, одно яркое, светлое пятно было здесь — диакон перед ней. Единственный живой человек среди холодного могильника. — Вы поможете мне.., — Манон задыхалась от волнения, — цветы перенести? — Только за щедрое пожертвование. Манон опешила. — Да шучу я! Показывайте дорогу. Как вас зовут? — Манон. — А я Дидье. Шевелите батонами, сестра христианка. Веселье священника не помогло полностью избавиться от страха, но помогло немного от него отвлечься. Дидье забирал розы охапками из холодильника в микроавтобусе и, особо не церемонясь, бросал на скамейки в соборе. Розы были хорошо упакованы и замотаны на совесть — после венчания и манипуляций дизайнера они спокойно простоят ещё недели две, если не надоедят настоятелю. За свою работу Манон ручалась, цветы у неё не вяли долго. Если вообще вяли. Чтобы повеселить новую знакомую, Дидье кряхтел, неправдоподобно ворчал и молил Господа забрать его душу от таких невыносимых страданий. Манон порой фыркала, пока страх вновь не завладевал всем её существом. — Слушайте, я много людей вижу в нашем соборе, но на вас совсем лица нет. Если не секрет, у вас что-то случилось? Манон пожала плечами. — Всё хорошо. — Когда всё хорошо, люди не выглядят, как приговорённые к казни. Манон отряхнула руки, оставив на скамейке последний свёрток белых роз. — Я впервые здесь. Мрачно у вас. Дидье поднял брови и выразительно, почти карикатурно огляделся. — В каком месте? — Да всюду! — вспыхнула Манон. — Стены, потолок, пол... такое чувство, что вам бы не помешала бы пара лишних окон. А ей бы не помешало выбежать и вдохнуть свежего воздуха. От запаха ладана и свечного воска начинала кружиться голова. Манон утёрла холодный пот. Время от времени она ходила в церкви, была на службах, и обычно чувствовала в них покой и умиротворение. Но с этим местом что-то было не так. Оно всей своей сутью отвергало её, отталкивало, изгоняло, не желало видеть. И чувства Манон были взаимны, она тоже не желала здесь находиться. — А вы не часто бываете в церквях? Манон пожала плечами. — Пару раз в год. — Прискорбно, — раздался новый, резкий мужской голос. Дидье вздрогнул, как и Манон, но в этот раз девушке удалось сдержать крик. В Нотр-Дам неслышно вошёл ещё один священник. Худощавый, бледный, в чёрной сутане и с чёрными, зачёсанными назад волосами. Зрелый и, судя по прорезавшимся между бровей морщинам, часто бывавший недовольным. И, глядя на него, Манон похолодела. В соборе тени были всюду, но вокруг этого человека они плясали беззвучный вальс. И среди всей этой безмолвной пляски смерти страшнее всего было смотреть на Повешенную и на то, как жутко, как неестественно она извивалась в петле. Она металась, тянулась к верёвке, щёлкала зубами и рвала на себе волосы. Священник не смотрел на молодых людей. Подходя, он вперил взгляд в ежедневник и что-то в нём записывал. — Архидиакон, — произнёс Дидье. — Цветы прибыли. — Угу... — Тут ваша подпись нужна. — Угу... Клод что-то перечеркнул в своей чёрной книжечке. И от нервного напряжения Манон решила, словно он вычеркнул имя очередного убитого человека. Клод приближался медленно, мучительно медленно, что-то про себя считая, продумывая и внося итог мрачных размышлений в ежедневник. Наконец, подойдя к Манон, он произнёс: — Нет лучше наставника в жизни, чем мудрый священник. Если вы образованная, неглупая женщина, то вам следовало бы это знать. Манон ответила бы, если бы её не затрясло от страха. — И потом, — Клод деловито перелистнул страницу. — Будь вы хоть на сотую долю рассудительной, вам бы хватило ума доставить цветы завтра утром. Это не вопрос моей вредности, это вопрос вашей профессиональной пригодности. С каждым упрёком Манон становилась всё белее. — Третье и заключительное: женщина не должна отвлекать диакона от общения с Богом. Это понятно? Клод, наконец, захлопнул ежедневник и окинул Дидье таким взглядом, что тот пожалел о своём рождении на свет. Поклонившись и перекрестившись, он поспешил ретироваться, вернуться к молитвам и работе. И оставил Манон наедине с воплощённым ужасом. Клод устало потёр переносицу, закрыв глаза. — Давайте ваш договор. Не дыша, Манон протянула планшет. Клод взял его, пробежался взглядом по строкам и, после недолгих раздумий, поставил свою подпись, едва не порвав бумагу стержнем ручки. — Благодарю, — произнёс он. — Надеюсь на дальнейшее сот... Архидьякон встретился с Манон взглядом и вдруг осёкся, застыл, словно поражённый выстрелом пули. Его бледные руки крепче сжали планшет и ручку, его лицо стало белее — если только это вообще возможно при всей его бледности. И вокруг него сгустился до того чёрный мрак, что от этой бесконечной тьмы резало глаза. — Ты... Манон била крупная дрожь. — Мсье Фролло, если вы закончили, я пойду. Не "пойду". Для простого "пойду" её ужас был слишком густым, слишком плотным, слишком осязаемым. Манон собиралась бежать отсюда, мчаться, сломя голову. Потому что, если она проведёт ещё хоть одну лишнюю минуту в этом проклятом соборе, наедине со злющим священником, то вся эта поездка выльется либо в истерику, либо в умопомешательство. Либо в смерть на производстве от страха! Никогда в жизни Манон не была так сильно напугана! А её жизнь нельзя назвать сказочной! — Ты меня не узнаёшь? Манон потёрла трясущиеся руки. — Я вас впервые вижу. — В самом деле? — Клод нахмурился. — И в Нотр-Даме ты... вы впервые? Манон кивнула, с трудом дыша. Клод какое-то время вглядывался в её лицо, глаза, но потом, после некоторого размышления, вернул планшет. От облегчения девушка едва не рухнула. — Рад нашей новой встрече, мадемуазель Мерси. Новой? О чём он? — И, смею заверить: не последней. Он прошёл мимо девушки, и её обдало таким холодом, что, прижав к груди планшет, она рванула из Нотр-Дама что было сил. Назад к солнцу, к свету, к теплу! Прочь от этого могильного холода и пустившихся в пляс призраков! Оказавшись за дверями собора Манон, наконец-то, смогла дышать. Утерев со лба холодный пот, девушка привалилась спиной к своему микроавтобусу и подождала, когда успокоится болезненно бьющееся сердце. Вдруг ей показалось, будто на неё смотрели. Открыв глаза, Манон увидела тень Повешенной. Призрак успокоился, перестал дёргаться в жутком вальсе бесплотных трупов. И всё же, она выглядела печальной. Повешенная закрыла ладонями лицо и, рыдая, рассеялась в тёплом солнечном деньке. Манон села за руль, упала на водительское сидение и завела кашляющий двигатель. На собор она старалась не смотреть. И потому не видела неотрывно следившего за ней архидьякона.