Грехи святого отца

Клод провожал взглядом безвкусный фургон с цветочными наклейками, пока он не скрылся из виду. Его руки были ледяными, но к голове прилил жар — сказалось потрясение от неожиданной встречи. Будь Клод обычным человеком, ему от слишком сильного волнения грозил бы либо обморок, либо удар. Она жива. Возродилась, как и все праведные христиане, вернулась в облике несравненно прекрасном, волнительном, восхитительном. Стройный стан, волны чёрных волос, изящные изгибы плеч и шеи. Но самым пленительным в новом теле были её глаза — именно они и подсказали Клоду, кто стоял перед ним. Цыганка. Юная плясунья, однажды околдовавшая его, пленившая, обрекшая на пламенную, инфернальную страсть. Но с тех пор прошло пять сотен лет. Страна, которую знал и любил Фролло, изменилась, мир, в котором он родился, уничтожен, поколения сменились поколениями. Почему же он остался прежним? И почему же осталось неизменным его безумное чувство к ней? Рассуждая об этом, архидьякон мерил шагами кабинет, сжимая ледяными ладонями крест на груди. Это снова колдовство? Девчонка, эта Манон Мерси, — ведьма. Клод это понял, едва войдя в храм — ведьмы источают особую силу, даже если не подозревают о своих способностях. А в колдовстве архидьякон разбирался лучше любого из когда-либо живущих людей. Значит, она пришла поиздеваться над ним? Отомстить за прошлое? Поганая девка. Но что если она ничего не помнит? Смерть — настолько страшное испытание для души, что она напрочь забывает прежнюю жизнь. Клод не раз видел, как перерождался его названный сын, не раз встречал мерзкого капитана. И даже преподавал богословие своему младшему брату. Но цыганка... она не рождалась заново пятьсот лет, и Клод был уверен, что её мелочная, неспособная на ответное чувство душонка сгорела в адском пламени. А сегодня она явилась к нему во плоти. Доставила цветы. Как глупо, как смехотворно, как по-идиотски. Мир не рухнул, небеса не разверзлись, всё шло своим чередом, но в душе Фролло бушевала буря. Из-за цыганки он пал в глазах Бога. Из-за цыганки он предал всё человеческое, что в нём было. Из-за цыганки на его душе теперь чёрная метка — Каинова печать, из-за которой Клод не мог умереть. Стиснув до боли зубы, он тенью скользнул в секретный проход в кабинете, прошёл вниз по винтовой лестнице в подвал. Клод повёл пальцами в воздухе, и свечи в потайной комнате вспыхнули ярким фиолетовым пламенем. Сверхъестественный огонь распугал притаившихся призраков, выжег мелких, пакостливых духов. Этот кабинет, заваленный гримуарами, ингредиентами для зелий и колдовскими печатями, был единственным помещением собора, которое не облюбовали крысы. Всякая живая тварь впадала в ужас от одной ауры зловещего места. Давно Клод не заходил сюда. Должно быть, уже больше шестидесяти лет. За свою долгую жизнь он много путешествовал, лгал, подделывал документы и менял личность, лишь бы скрыть факт своего бессмертия. Но в Собор Парижской Богоматери он всякий раз спустя какое-то время возвращался. Сказывалась тоска по дому или проклятие — Клод не знал. Глухо вздохнув, он открыл один из гримуаров. Листы в толстой, обитой железом и человеческой кожей книге давно пожелтели от времени, высохли и были совершенно пусты. Клод достал из-за пояса нож и полоснул по ладони, после чего позволил колдовскому тому напиться крови. Бумага пропиталась ею и книга будто бы выдохнула от удовлетворения. Письмена проявились, и Клод вслух прочёл дьявольское наречие. От этих строк немели губы, в кабинете стало так холодно, что изо рта валил пар, книги, мебель и древний камень стен заиндевели. Заклинания высасывали жизнь, убивали слабых духом и телом. Но Клоду смерть не грозила. Потому он когда-то давно так легко шагнул в объятия сырой, первобытной магии. Терять всё равно было нечего. Всё уже было потеряно. Кровь стыла в жилах. Буквально. Сначала онемели пальцы рук и ног, потом холод пробрался выше, скрутил внутренности, сжал в тисках лихорадочно бьющееся сердце. И когда терпеть стало невозможно, когда с губ был готов сорваться болезненный крик, всё оборвалось. Раздался стук каблуков по каменному полу, шорох длинного хлыста, самодовольный женский смех. Демоница подошла к священнику со спины и заключила его в собственнические, любовные объятия. — Давно не виделись, Клод. — Госпожа Лилит. Она цокнула языком и, виляя бёдрами обошла его, упала на диван и закинула ногу на ногу. — Разве так приветствуют лучшую женщину в жизни? У Клода перехватило дыхание. Лилит улыбалась чёрными губами, которые будто бы были созданы для поцелуев. Высокая, стройная, она была воплощением всех порочных мыслей любого мужчины. Её упругую грудь едва прикрывал лифчик из тончайшего чёрного шёлка, на бёдрах она носила такую же шёлковую юбку. Фиолетовая кожа, острые рога, длинные чёрные волосы. Клод боготворил её и одновременно ненавидел, а с наступлением XX века про себя называл девочкой-по-вызову. Она похотлива и приходила только после прочтения заклинания. Но Лилит — демон. Древний, коварный, бессердечный. Суккуб, жаждущий наслаждений и дарящий их. Однажды они с Клодом заключили сделку. С тех пор помимо чёрной метки на душе у него на сердце была печать Лилит. Архидьякон при должном усердии мог заполучить любую женщину, а после первого акта любви превратить её в одержимую собой. И ни один обряд экзорцизма не помог бы ей исцелиться от безумной страсти. Взамен Лилит получала жизненную силу девушек. Всё честно, всё справедливо. Пускай и подло. — Что случилось, милый? На тебе лица нет. Лилит поманила его к себе пальцем, и Клод подошёл, опустился на колени, сжал изящную ногу демоницы и коснулся её губами. Если не подчиняться, суккуб откажется разговаривать — и будет имееть на это полное право. Её внимания и без Клода жаждут тысячи отвернувшихся от Бога заблудших овец. — Рассказывай. Клод опустил голову на бедро Лилит. Она зарылась пальцами в его волосы, мягко перебирала их. — Цыганка возродилась. Та, из-за которой я живу уже пятьсот лет и не знаю покоя. — О... — Она ведьма. Настоящая. Природа поёт из-за неё. — Как очаровательно. — Скажи мне, госпожа, — выдохнул Клод. — Это испытание от Всевышнего? Это кара? Что мне делать с ней? И что ему делать со своими чувствами? — Она убьёт меня? Вернёт к смертным? Или окончательно уничтожит мой разум? — он вновь ощутил, что дрожит, но не от холода, а от давно забытой страсти. — Эта девчонка... один её взгляд, и я пропал. Лилит улыбнулась. — Думаю, ты сам знаешь ответ, милый. Он замер. — Ты не упустишь своего мрачного счастья, не допустишь, чтобы история повторилась вновь, не так ли? — глаза суккуба вспыхнули призрачным пламенем. Её голос был сладок, словно грех. — Но, дорогой, с ведьмой тебе будет крайне непросто. — С чего бы? Это всего лишь похотливые дешёвки, жаждущие силы и власти... — А также это сообразительные женщины, — Лилит провела острым ногтем по его подбородку, заставляя смотреть себе в глаза. — Любая ведьма знает, что ты такое. У них особо острый нюх на чёрные метки. Даже проклятая ведьма боится злосчастного проклятия. Лилит вглядывалась в его глаза, рылась в воспоминания, прощупывала момент роковой встречи. Демоны видят куда больше обычных людей — их проницательности остаётся только позавидовать. — А ещё, если лишишь её невинности — бедняжка тут же вспомнит, почему её прошлая жизнь так скоро оборвалась. И ктó этому поспособствовал. — Но... я был глуп и вспыльчив. — А что изменилось с тех пор, сладкий? Только мир. Пламя в твоей груди не удалось унять даже двум мировым войнам. Мужчина скрежетнул зубами, глядя в сторону. — Ты всегда был моим любимчиком, Клод, но с ведьмой твоя магия мало чем тебе поможет. — Действовать без магии? Это невозможно. — Значит, твоя страсть, твои громкие слова, твои клятвы, милый, ничего не стоят. Лилит склонилась и коснулась губами его лба. Поцелуй демоницы был до того жаркими, словно раскалённое добела клеймо. — А значит, и вся твоя жизнь не стоит ни-че-го. Как и ты сам. Она держала его крепко. Так крепко, что не вырваться. Клод знал, что при желании Лилит могла переломать ему все кости, даже не вспотев. Суккубы всегда были ужасно сильными. — А теперь развлеки меня, проклятое дитя. Покажи мне, насколько глубоки твои чувства к ничего не подозревающей девушке. А не сможешь — что ж, за ведьму возьмусь я. Лилит оттолкнула его, острым каблуком упираясь в грудь. — Юные сердца так легко поддаются соблазну.