Hold my hand

Джисону одиннадцать, когда они с отцом решают взять Минхо с собой в Инчхон. Вроде как родители познакомились там и даже жили, до переезда в Малайзию, до того. Сегодня годовщина смерти Джисоновой матери, и они пакуют перекус в дорожную сумку в багажнике хендая, отправляются в путь. Путь не особо долгий, но для Джисона он всегда длится вечность, хоть и конец всегда закономерно наступает. Сколько бы не прошло лет, ему всегда страшно сталкиваться с неприятным фактом лицом к лицу. У Джисона нет матери, он сирота. Но у него есть отец, всепонимающий и все поддерживающий, у него есть госпожа Наын, взявшая за него ответственность и подарившая ему столько любви, что жизни не хватит отблагодарить ее, у него есть Минхо. Ему повезло куда больше, чем многим. Минхо молчит, прислонившись к Джисону плечом, рассматривает мелькающие за окном вишни, Джисон прикидывается, что читает и отнюдь не пялится на него украдкой. Уже на подъезде Минхо закономерно засыпает на нем, и отец выкручивает тумблер магнитолы потише. Отец никогда ничего не говорит по поводу их тактильной привязанности друг к другу. — Маттиолы, пожалуйста, — на месте отец покупает цветы, раздаривает их работницам у входа. Джисон предпочел бы гвоздики — розовые символизируют материнскую любовь, он читал в интернете, но у него с карманных осталось вон двести, и он тяжело вздыхает. По-прежнему терпеть не может маттиолы. У Минхо рвется шаблон — он ожидал увидеть канонное пустынное кладбище, где среди ярко-зеленой травы, низкорослых кустарников и вековых деревьев, одиноко стоят могильные плиты, а не вполне себе обычное здание с хранилищем урн, но у Пак Чевон нет могилы. Есть ровные ряды белоснежных плит, керамические курильницы по стенам, стеллажи как в библиотеке. Инчхонский колумбарий встречает их тишиной и сквозняком по полу, и у Джисона чувство, будто они приехали в храм. Карточка на посещение поблескивает в руке отца, и он рассеянно вертит ключи от машины, и Джисон пристально наблюдает за ним, подбирает выпавшую из его кармана маттиолу. Урна с прахом его матери подсвечивается розовыми и сиреневыми диодами, и Джисон настигает безжалостное осознание, что отец так и не оправился после ее смерти. Возможно, не оправится никогда. Такие моменты заставляют его ближе жаться к Минхо. Он уже понимает что к чему, он уже не маленький и знает, что такое рукотворные некровные узы и насколько сильной может быть связь пары. Ему совестно и горько вовсе не от своего личного эгоистичного горя, что обрекло его на детство в статусе сироты, оставило абсолютно беспомощным против собственных обострившихся инстинктов, а из-за этого незримого. Еле уловимого с тонких дужек отцовских очков, почти неразличимого за многолетним фасадом его незыблемого спокойствия. Это гигантского масштаба несправедливость, потому что будущая любовь всей Джисоновой жизни здесь, на Земле, цепляется за его локоть и кладет темную голову на плечо. А любовь всей жизни его отца ссыпана пеплом в стеклянной урне, и Джисон никогда не вспомнит ее голоса. Джисону горестно и стыдно, что от матери у него ничего в памяти за эти годы не осталось. Лишь ненависть к ни в чем не повинным цветам, потому что она пахла им, потому что этот запах преследует его в сгибе отцовской шеи, да баночка из-под крема, к которой он уже столько лет не притрагивается. Он знает, что с каждым годом все больше походит на нее, что волосы вьются, как у нее, что в глазах море топленого шоколада, как у нее, что детские черты сменяются более острыми ее чертами, несмотря на пухлые высокие щечки, что у него ее рост, тонкость талии, худоба ног и звон голоса. Но сам Джисон едва ли помнит ее. — Мам, — отчетливо произносит он в низкое эхо потолка. Повисший на нем Минхо вздрагивает. Джисон в курсе, что его возлюбленный призрак ждет в Сеуле под кроватью, живет ветре из окна, колышется в длинных легких тканях штор, спрятан на дальней полке шкафа, но клясться готов, что затылком ощутил ее холодное дыхание. Ему нечего рассказать, не о чем просить в молитве. Отец складывает ладони в намасте, закрывает глаза, перебирая свои буддийские четки. Джисон вспоминает, что на самом деле это не с эмоциями у него туго, а со словами, особенно с нужными и правильными. Они с Минхо теперь не то, что в разных классах, а пока даже в разных школах. Минхо с отличием закончил началку и налегке поступил в среднюю школу в паре кварталов от дома. Он мог бы пойти в школу попрестижнее, баллов с лихвой бы хватило, и родители даже подарили ему новый велосипед, чтобы добираться до туда. Но он выбрал поближе, чтобы с утра успевать проводить Джисона до его началки. Это льстило, несомненно. Джисон с Минхо распланировали все вплоть до выпуска из старшей школы, обсудили с родителями дальнейшее обучение в университете, что не хотели бы ограничиваться колледжем. Минхо уговорил родителей разрешить ему подать документы в несколько компаний и агентств по поиску талантов, если без проблем закончит первый курс средней школы. У него с танцами становится все лучше, и он даже занял несколько призовых мест в том году на местных сеульских конкурсах. Джисонова одержимость чужими трудами в написании музыки плавно перетекает в желание начать писать самому. Но пока это настолько зыбкое ненавязчивое желание, что его хватило лишь на пару тетрадок, исписанных простой лирикой, полной его любви к госпоже Наын и Минхо, и переписками с парочкой парней в какао, на которых он наткнулся на одном из стримов. Они вроде тоже чуть старше Джисона, тоже пишут музыку и текста. Может, если маниакальный период опять одержит верх, Джисон все таки доедет и встретится с ними. Ведь он уже пообещал Минхо, что танцевать на пробах тот будет под его трек. Однажды, Джисон даже ухитрился подслушать в кафе, как госпожа Наын обсуждала с мужем сватовство через пару лет, когда у Минхо во всю начнутся гоны и прибавится ума. Теперь это его не смущает, а раньше он бы уткнулся в угол и долго б не возвращался в этот мир. Время и с ним проводит какие-то волшебные манипуляции. Он уверен, мама бы оценила его окукливание и только начавшийся долгий-долгий путь к бабочке. — От чего она умерла? — вполголоса спрашивает Минхо на парковке. Отец попросил их подождать в машине, и Джисон не мог ослушаться — нет у него такого права. Джисон вечность смотрел бы, как его родители беседуют молча — отец называет это весточкой с небес, зажмуривается крепче, наматывая четки на запястья. Он зовет Чевон беззвучно, обращается к своей паре, и мама отвечает ему по-своему, Джисон чует. Великодушно отстегнутую отцом денежку он спускает на охапку белых и розовых гвоздик в цветочной лавке и оставляет все до единой в вазах по бокам от урны. Память о материнской любви, которую она не смогла дать. Все, что у него осталось. Но Джисон никогда не винит в этом никого. — Не помню, — признается Джисон, - была авария. Мы с мамой в машине были вдвоем, отец на работе застрял. Я вот выжил, а у нее не получилось. Он не вспомнит подробностей, даже если очень захочет, и отец ему говорил, но то было так давно и сейчас так неважно. Он помнит как очнулся в больнице, как тело сковало болью, как он звал в ночной тишине маму, но она все не приходила. Эта трагедия живет в справках для школы об ограниченной физической нагрузке, в бутонах маттиолы и баночки из-под крема. Но она уже не ранит Джисона так сильно. Почему Минхо вообще интересуется. Разве что лишь бы не сидеть в тишине на залитых солнечным светом сиденьях. Вместо приличного ответа Джисон предпочитает легко обнять его. Минхо уже тринадцать, он раздался в плечах, ушла детская округлость, заменяющаяся более атлетичным телосложением, ноги стали плотнее и тверже из-за регулярных танцевальных практик, и он наконец-то немного обогнал Джисона в росте, что весьма удобно, так как теперь Джисон тыкается носом прям в свое любимое самое безопасное место. Под углом челюсти Минхо, чуть ниже мышцы, где пахнет сильнее всего и такой жар, что расслабляет сразу же и можно заснуть за пять секунд. Минхо по-кошачьи чуть прихватывает зубами острый кончик его уха, обтирает запах с лица о его щеку. Теперь они старше и знают, что это и почему, теперь не смущаются друг перед другом, открыто проявляют аффекцию — в школе над ними немного смеются, но они все равно держатся за руки, когда Минхо прощается с Джисоном перед воротами началки, перед тем как пойти в свою школу, и в кафетерии, после занятий, садятся вместе при первой возможности. Еще в началке классные руководительницы не успевали умиляться на все лады, но Джисон на все сто убежден, что они б так не разняшивались, если бы их родители не предупредили администрацию школы. Никто бы не стал нести ответственность за их нежные взгляды друг на друга через коридор, никто б не разжевал им подробно, что можно себе позволить, а что нельзя, и лишь по инициативе госпожи Наын сонсеннимы объяснили ребятам в параллели, почему Хан и Ли-хен делят один запах на двоих. Они еще не официальная пара, и Минхо не его альфа, Минхо даже пока не ухаживает за ним как следует, а Джисон уже привык сносить перешептывания за спиной и какое-то недоумение на лицах взрослых. До настоящего старта переходного возраста еще рано, ясно же, и Джисон в курсе, что в их возрасте положено гонять оригами по ручьям да выклянчивать приставку на дни рождения, а не осознанно взрослеть семимильными шагами, но шибко выбора у них не было. Несказанно повезло с родителями, это точно, и Джисон уже догадался, что они давно знали. Предчувствовали, скорее. Госпожа Наын так точно чуть ли не сразу приняла его. По дороге домой отец и Минхо не замолкают, обсуждают новую экранизацию какой-то манги и хрустят сладкой соломкой, роняя крошки на коврики. Джисон пытается хоть немного поспать, потому что завтра у него диктант по английскому, а от Минхо помощи в изготовлении шпор лучше не ждать. Минхо и английский точно не с одной планеты. Джисон прилубонивается к Минхо под крыло, прогоняет соблазн лизнуть его в шею — не очень прилично на людях, этикет же. Они не наедине. Отец вежливо устремляет взор строго на дорогу. — Ту капче, — дома Минхо оккупирует его кровать, обкладывается словарями и табличками с временами и серьезно зубрит за него с таким праведным видом, что Джисону аж смешно. Он до последнего держит оборону за столом, но все ж сдается и присоединяется к нему. — «Фиксировать»? — это слово он помнит, однако ж еще надо правильно написать и не накосячить с синонимами. Выучить до завтра Джисон поспеет, если кое-кто не будет отвлекать. — «Захватывать»! — Минхо с урчанием подбрасывает шпаргалки в воздух и бросается на него, чтоб продемонстрировать, наверное, - Хан-и, позволишь тоже тебя захватить? Что ж, это было предсказуемо, и такой полуфлирт тоже стал таким привычным для Джисона. Минхо приземляется лицом в подушку, обхватывает своими загребущими руками Джисона поперек талии. Больше они не бесятся, ибо это всегда кончается одинаково — контакт кожи о кожу и близость возбуждает их одинаково, и Минхо всегда стопорится в таких случаях и выбегает из комнаты в ванную, а Джисон остается в намокшем белье и по-быстрому переодевается, и полвечера они сидят в разных комнатах. Сегодня нужно готовиться. — Ту холд самван клозели, — читает значение Минхо, близко поднеся толковый словарь к глазам. Произношение у него такое, конечно, но другого репетитора у Джисона нет. Честно, никого другого ему и даром не надо. — Клозли, — автоматом поправляет он, и Минхо дует губы, что-то там помечая карандашом. С улицы приятно тянет нагнетающимся дождем, и они ждут доставку с кафе Ли, госпожа Наын опять будет ворчать, что они сами не могли добежать. — Опять придираешься, — нарочито горестно вздыхает Минхо, но предательский румянец пудрит его нос и щеки. У Джисона в груди копится сладость и тополиный пух, и он благодарен миру за то, что родился именно в этой вселенной и нашел в кафе на западе Сеула именно этого Минхо, что именно эта госпожа Наын подобрала его из песочницы, как бездомного котенка в коробке у дороги. Именно они двое, именно здесь и сейчас, вросший под кожу Джисона запах, обещание с переплетенных ладоней, клятва защищать друг друга. Словно взамен Джисон был одарен одной-единственной термоядерной кошачьей улыбкой Ли Минхо. — Спасибо, кстати, — шепчет Джисон куда-то в сторону, и Минхо его понимает. Без него они с отцом молчали бы всю дорогу до колумбария, а там отец наверняка бы расплакался и довел бы еще и Джисона до истерики. Без него Джисон бы даже не вышел из машины, даже не глянул бы на эти чертовы бесцветные маттиолы. Может быть, Джисон тоже никогда не оправится. Минхо кивает ему, и он серьезный, но зеленые глаза его смеются. Джисон жмется к нему ближе, чуть сгибается в пояснице, неловко мажет поцелуем по его скуле. Минхо часто моргает, ухмыляется, в конце концов уходит жаловаться на него его же отцу, чтоб хоть как-то приструнить его и заставить бросить все силы на учебу, чтобы поступил в его же среднюю. Джисону одиннадцать, когда до него доходит — он неотвратимо влюбляется по уши. Он ничего с этим не делает.