Hold my hand

Джисону все еще тринадцать, когда настает его черед взрослеть. Как ни странно, ему об этом сообщает именно Минхо— они лежат на Джисоновой кровати после долгой возни с домашкой и гладят друг друга по спинам, и Минхо вовсю сражается с одолевающей сонливостью. Сквозь шторы еле пробивается скудное мартовское солнце. Джисон откровенно скучает по теплу. — У тебя скоро течка, — шепчет Минхо ему в губы, для верности снова тыкается носом под его ухо. От этого у Джисона всегда щемит грудь и по позвоночнику в трусы стекает дрожь — Минхо вклинивает колено меж бедер и так и остается. До вечера у них еще полно времени, но после борьбы со сложными конструкциями в английском у Джисона ощущение, будто они упали откуда-то с высоты, а не прорешали полповторения курса за среднюю школу. Аж мозги болят. И ладно Джисон, английский чуть ли не второй язык для него, Минхо приходится гораздо труднее, и, конечно же, именно по английскому нужен достаточный высокий балл для анкеты в JYP. Нафига английский танцорам Джисон отказывается понимать. Он верит Минхо на слово, потому что нет причин для обратного — сам заметил немного повышенную температуру в последнее время и какую-то необъяснимую тягу виснуть на нем все свободное время. Минхо стойко терпит его нечаянные приставания, не прогоняет его, даже когда Джисон чутка чокается кукушкой и засовывает язык ему в рот прям на большой перемене в пустом классе выпускников, даже когда дома Джисон распускает руки-щупальца под его футболку и отказывается слезать с него. У Минхо в такие моменты ощутимо так заостряются клыки и в паху дымится, но он идеально держит себя в руках — может, такая выучка входила в курс молодого альфы от Джисонова отца, может, госпожа Наын обучила его противостоять Джисону любой ценой. Он уверен, что среди выпускников Минхо - единственный девственник. Джисон и рад бы его не провоцировать, но у него в животе что-то тянет и глотка горит, будто после горсти шипучей карамели, и ему жизненно необходимо трогать Минхо через одежду и тереться на нем верхом. Это открытие в своей только только начинающей становится активной половой жизни очень пришлось на им на руку в зимний гон Минхо. Первый осенний гон Джисон помнит на удивление плохо, потому что не застал ни начало, ни конец, только секстинг по ночам и абсолютно разбитого Минхо уже после, а вот весь второй зимний вполне плодотворно проторчал в доме у Ли. Он натащил Минхо своей одежды и сладости, да так и остался у него в комнате до конца гона, и все прошло куда легче и быстрее. Минхо обладал уникальной выдержкой, которой поразился даже Джисонов отец, забирая своего сына во свояси. О том, что Минхо кончал в белье по нескольку раз в течении получаса, пока Джисон объезжал его, потираясь влажными трусиками о чужое возбуждение, никому знать не нужно. Но провести вместе течку им явно не разрешат. Джисон уже потихоньку ворует ношеные вещи Минхо и прячет в рюкзак. Чуйка никогда не подводит Минхо, и как по прогнозу в субботу Джисон просыпается в поту. Сразу же отшвыривает одеяло на пол, потому что кожа его на ощупь как наждачка, и все причиняет дискомфорт, и белье уже насквозь сырое, и он морщится от эха неприятного спазма внизу живота и резко садится. Кое-как нашаривает телефон под подушкой. — Пап, — со сна у него голос хриплый и низкий, и ощущение усиливается, стоит ему спустить ноги с постели, — по-моему, у меня течка. Уже уехавший на работу отец, видимо, прикрывает микрофон рукой и приглушенно ругается в никуда, но Джисон все равно его слышит — в голове у него клубками собирается вата, и он ковыляет до двери на полусогнутых. — Поешь и жди госпожу Наын, — отец торопливо наставляет его на день, обещает приехать как можно скорее и строго-настрого запрещает выходить из дома, только Джисон не спустился б сам с лестницы, даже если бы захотел. Сил у него хватает ровно на то, чтоб выпутаться из трусов и напялить подряд две длинные футболки Минхо — от его запаха становится чуть проще, но вместе с тем хуже. Джисон обкладывается всеми его вещами, что успел натаскать за неделю, и хлещет минералку из бутылки на полу, и ему и жарко, и холодно, и больше не хочется щемиться во взрослую жизнь. Сомнительное удовольствие. Чего ему хочется, так это увидеть Минхо. Спрятаться в его шею и там похоронить себя, пока все возрастающая боль разрезает его пополам и напрочь отбивает привычку терпеть. К полудню приступы становятся почти ежеминутными, и ему странно себя трогать — руки словно чужие, и с таким количеством смазки меж ног он практически ничего не чувствует. Он думает о Минхо, дышит ртом, складываясь пополам в особенно невыносимые приливы, и скомканное полотенце под ним покрывается влажными пятнами и тоже отлетает комом под кровать. Полноценно заснуть у него не получается, и он левитирует где-то среди видений наяву и отчаянного желания громко заорать имя Минхо. — Детка, детка, детка! — госпожа Наын с полпинка впечатывает дверь в стену, и она вся растрепанная, и воинственная на вид, и перепуганная не хуже него, и окликает его, и Джисон машинально скалит зубы сквозь свое тряпочное гнездышко, злобно зыркает из-под припухших век. Госпожа Наын шипит на него в ответ, и Джисон не может не подчиниться — она тоже омега, но куда сильнее и старше, и он затыкается и со стыда скулит в подушку. Он никогда прежде даже голоса на нее не повышал. Глушит инстинкт вывернуться, чтоб не ранить ее, и вдруг его кроет такой волной боли, что он захлебывается криком, и в опасной близости клацает клыками у ее руки. Госпожа Наын кое-как умудряется запихнуть ему в рот пару больших таблеток. — Глотай давай, — она держит Джисона за отросшие кудри на затылке и прижимает его к себе со спины, чтоб не укусил. Джисон трепыхается немного, но поддается — вкус у них ужасный, горький и противный, и у него такой жар, что он сам чует, как раскаляется на мокрой простыни угольком. Госпожа Наын целует его в макушку, отпуская волосы, поглаживая, и частично он расслабляется. От таблеток взор его мало-помалу проясняется, и до него доходит, что в припадке он успел разодрать себе кожу на ладонях и разворошить все свои постройки на постели. И ему вдвойне нужен его альфа. Это прям очевидно. Все как в образовательных брошюрках с уроков полового просвещения. — Минхо, — он начинает шепотом, сам себя осекает, потому что нельзя, — резь внизу усиливается, переходит в постоянные тупые уколы, и он нечаянно впивается клыком в щеку, срывается на рев,— Минхо! — Не зови его, — госпожа Наын бросает идею закрыть ему рот ладонью, еле отдергивает пальцы, утыкая его носом в одеяло, — Джисон-и, не надо. Ему тоже тяжело. Ну же, детка, успокаивайся! Джисон всхлипывает, вспоминая прошлую осень, когда госпожа Наын тоже просила помощи у его отца, потому что не могла справиться с гоном сына, а сейчас они одни, и никто ей не поможет с рехнувшимся от боли Джисоном. И тем не менее она с ним, грозится связать его, но осторожно гладит по волосам, называет его диким и ворчит, но закутывает его в рулон из пледа и толстовок Минхо, когда его наконец начинает вырубать. Госпожа Наын открывает окно на проветривание, возвращается, чтоб нашептать ему наспех сочиненные колыбельные — только они не для того, чтоб он скорее уснул. Так ему удается чуть переключиться с катастрофы внизу живота и даже не корчиться в судорогах. — Мам, — еле различимо мяучит он, смяв лицо о подушку, тут же прикусывает язык. Госпожа Наын опускается на колени у изголовья кровати, трет свой нос о его раскаленный лоб, размазывая запах. Урчит в тон ему, пока он помирает от смущения и едва балансирует на грани бессознанки. — Спи, — светлые волосы ее падают ему на лицо, и это магия, не иначе, потому что от одного ее слова острый прилив внутри Джисона разбивается о вдаривший в кровоток анальгетик, и ему легче, и он не в силах открыть глаза. Приходит в себя Джисон резко, как по щелчку, — на улице уже темно, одни фонари торчат, и он почему-то вполне бодрый, живой, хочет есть и мыться, и лихорадка его явно ушла. Вместе с болью, наверное. Он не торопится вставать, но не шатается, поднявшись, стаскивает грязное постельное в кучу и опять переодевается, прыгает в свою-Минхо-длинную футболку с Ичиго. В это время отец уже должен быть дома, и Джисону почему-то жуть как неохота появляться перед ним в таком виде, но он понимает, что нужно показаться отцу. Он тихой поступью крадется в сторону кухни, где одиноко горят настенные бра, и, действительно, обнаруживает его там. — Проснулся, чудо? - отец мягко улыбается ему и тихо посмеивается, - Наын сказала, что ты дикий. Это одновременно вгоняет Джисона в краску и неимоверно веселит — из них двоих обычно Минхо сперва делает, а потом думает, и Джисон никогда не претендовал на роль мистера неуправляемого в паре, но так тому, судя по всему, и быть. Бедный Минхо, да. Они ужинают вдвоем, и закидаться углеводами по-быстрому ему хватает, чтобы вновь почувствовать себя человеком, и он строит деловой вид и идет загружать стиралку, отмокает в ванне час. Ему хочется помечтать о Минхо и коснуться себя, но он сдерживается, чтоб опять не поплохело, в отражении воды запрещает даже думать о нем. Джисон наконец признает, что не умеет себя контролировать. После отмокания в ванной, с чего-то в нем энергии хоть отбавляй, и он носится по комнате, словно у него под кожей битое стекло и муравьи пешком по венам, расшвыривает мягкие нагромождения одеял и скачет по кровати, запуская конфетти из пустых упаковок драже. Его накрывает внезапно, так, что Джисон спотыкается о собственные длинные ноги и врезается коленями в ковер на полу. От импульса даже не ойкает, так и остается лицом в ткань. — Минхо, — полушепчет он, заправляя край футболки за воротник и соскальзывая ладонью под резинку шорт,— блять. Ругается он тоже тихо и чуть ли не впервые в жизни — Минхо нахватался у своих дурацких дружбанов и заразил его воздушно-капельным, и он глушит стон в предплечье, вытаскивает мокрую руку и быстро раздевается по пояс, выгибает спину, как видел в порно, — он все еще под ударной дозой супрессантов, но сегодня первый день, и ему хорошо, и спать вообще не тянет, голова как зефир. Он хочет Минхо сильнее, чем можно себе позволить в тринадцать, больше, чем справился бы в теории. Минуты ему хватает, чтобы кончить, и он прикусывает кулак, чтоб не звать его, вскидывает бедра, представляя Минхо меж ног, его здесь, сейчас, с ним, на нем, — от особенно яркой картинки вдалбливающего его в матрас Минхо Джисон не может сдержать стонов, и приступы боли в животе сменяются удовольствием, стоит ему попробовать ввести палец и от неожиданности повернуть как надо, задевая клитор. Оказывается, все это время не обязательно было закручиваться в спиральку и мучиться, попрекая себя за фантазии о Минхо, — так-то Минхо его альфа, а лучше альфы от течки нет средства, и Джисон вновь делает скидку на свое состояние. Он же один, вдобавок негромко. Никто не узнает. — Альфа, — произносит он нараспев, переворачиваясь на спину и заталкивая в рот подол футболки, — не в силах остановиться, да и зачем, если некому его пристыдить, некому угомонить. — Минхо, Минхо, Минхо… Он мастурбирует еще, пока по позвоночнику его порхают электрические искры и глаза закрываются сами, и его собственные короткие вскрики на пике даже немного возбуждают его, и свободной рукой он играется с сосками, и почти скулит от распирающего ощущения вот-вот, и репитом повторяет имя Минхо. Джисон перекатывается на бок, подскакивая с расплывающегося по ковру пятна, чутка наводит порядок и заливает спрайтом ужасное горе от разлуки с Минхо длиной в целый бесконечный день, обносит припасы всего что плохо лежит в ящике стола и сооружает палатку из простыней и подушек, так и не надевает трусы, ибо, а смысл. Течь он не перестает, принимает наскоро душ и меняет футболку на подлиннее — что-то из старой дворовой коллекции Минхо. Способ приятно скоротать вечер он уже нашел, но, стоит ему улечься поудобнее и скрольнуть в списке приложений Pornhub, происходит что-то странное — это либо он совсем уже с ума сошел, либо так и есть в действительности, потому что Минхо внезапно появляется по ту сторону его темного окна и скребется по-кошачьи в стекло. Джисон почти сваливается с кровати от испуга. — Хен? — он открывает ему и ловит с карниза, и Минхо почти сдувает плотной стеной запаха из его душной спальни. Он подтягивается на руках с козырька задней двери в сад и садится на подоконник, и у него такой пришибленный вид, словно он сам не понял, как здесь оказался. Ну, как он перебрался через забор, Джисон в принципе допустил, но до его окна на втором этаже нет ни водосточной трубы, ни бордюра по окантовке. — Ты зачем пришел? — пораженно тараторит Джисон, не дает ему отползти к столу. То, что Минхо именно пришел, для него очевидно, потому что он в домашних тапках с зайцами и в одной тонкой футболке, лупает на него своими масляными глазищами ровно с той же ошарашенностью и сглатывает. Будто зомбированный или введенный в гипноз. Джисон смутно догадывается, в чем тут дело. — Ты меня позвал, — просто отвечает Минхо, вытирая ладони о трико. Он старается не дышать носом, дергается резко и пятится от него по стенке, и Джисон молча жмет его в угол — может предположить, как нелепо выглядит в одной футболке на голое тело и с тонкими струйками смазки по ногам, но с ним опять то же, что заставляло его скалить зубы на госпожу Наын. Теперь отговорка номер один. И да, бедный Минхо, потому что обычные порядочные омеги не зовут своих партнеров в течку и не вынуждают их почти час плестись по темному городу в одиночку. Ну, теперь-то он не имеет права его отпустить. Вдруг с ним что-нибудь случится, точно. Кто ж знал. Он же негромко, а Минхо все равно пришел. На этот раз подобная легенда может и прокатить. — Мне нельзя тут быть, — оправдывается Минхо, смотрит на него сверху вниз сверкающим взором, и Джисон дергает его за запястье к себе. Они оба не должны, но уже поздно во всех смыслах. Джисон его не пустит. — И что? — он наклоняет голову, обнажая шею, и это делает с Минхо что-то потрясающее, потому что из зашуганного кролика в углу он все больше напоминает себя обычного. — Ну котеночек, — он просит так, как не просил остановиться с сорванными связками, когда они катались по траве и выколачивали прежних себя друг из друга, и Джисон вновь безжалостен к нему, вновь такой эгоист, что потом ему будет совестно, но Минхо зачарованно пялится на его ключицы в вырезе футболки, и все решено без его участия. Пора им самим разбираться со взрослыми проблемами. — Останься, — велит он Минхо, оттесняя его к кровати, и на ней все еще его стремный уютный шалаш из подушек, и Минхо упрямится из последних сил, сбрасывает его горячие руки с себя. Все ж самообладанием из них двоих всегда выгодно отличался именно Минхо, и номинально Джисон уважает его за это, а сейчас готов зашипеть, чтоб он подчинился. — Минхо, глянь на меня, а. Это срабатывает, и Джисон пользуется его ступором, чтоб отлепить его левую ладонь и запустить к себе под подол футболки, где все набухшее и мокрое сверху донизу, — паузы от его шока Джисону с лихвой хватает, чтоб лизнуть его щеку и поцеловать в губы, и у него вязкая слюна, и в ней явно какой-то афродизиак, потому что Минхо издает низкий грудной звук и крупно вздрагивает, скользнув пальцами меж его бедер. У него стоит так, что у Джисона аж дух захватывает, когда Минхо атакует его рот в обратку и аккуратно роняет их обоих на кровать. — Я хочу тебя, — выпаливает он, стоит Минхо вытащить язык из его глотки, — звучит очень опасно, и он практически видит, как Минхо тормозит себя, зависнув меж его широко расставленных ног. Он не позволяет ему разодрать свои трико, но подтаскивает его ближе к себе за бедра. — Ты дикий, — заключает он Джисону на ухо, вводит в него средний палец по казанок, медленно ощупывает края плевы, чтоб не повредить, — пары его неумелых движений Джисону все равно достаточно, чтобы взвыть в голос и подмахнуть, и Минхо правильно растолковывает его хаотичные метания под собой. Первый оргазм на руках у Минхо бьет его наотмашь и оставляет лежать вялой тушкой без костей и сколько-нибудь внятных мыслей, и Минхо одним ловким движением переворачивает Джисона, что тот оказывается на коленях лицом в матрас, с заломанными руками и каруселью перед взором от этого эйфорического припадка. Он косится на Минхо одним глазом, извивается под ним от досады и злости, и Минхо ничего не стоит держать его вот так, раком и полностью отчаявшимся, с водопадом по внутренней стороне бедра и по самую макушку в унижении. — Котеночек, - он шепчет Джисону прямо на ухо, задевая чувствительную кожу губами, — сейчас я сделаю то, о чем так долго мечтал, и, если ты не будешь чудить, то дам потрогать себя, а потом мы поспим. Минхо вдыхает его густой запах залпами, матерится сквозь зубы и красноречиво трется об него, не уступая ни на секунду. Он не шевелится, когда Минхо ослабляет захват и чуть надавливает на его лопатки, чтоб он окончательно уткнулся в матрас и расслабился. Джисон протяжно стонет, стоит Минхо широко лизнуть его влажные складочки, припадая губами к клитору и возобновить дрессуру. Он ведет кончиком носа по внутренней стороне бедра, пальцами повторяет путь по внешней, чертя неведомые узоры, вновь припадая ртом к мягкой нежной коже, то коротко лижет края отверстия, то вновь проходится широкими длинными мазками. Минхо добавляет пальцы, аккуратно вводя их внутрь Джисона, а сам любовно присасывается к пульсирующей горошине клитора. И от этого контраста твердых подушечек пальцев и мягкого горячего шершавого языка, Джисон замирает и почти скулит, выгибаясь в пояснице и содрогаясь всем телом. По ощущениям, по его телу прошёлся электрический ток мощностью не меньше тысячи вольт. Его грудь часто вздымается, пока он пытается восстановить дыхание. Минхо коротко целует его в копчик и облизывает пальцы, перепачканные в сладком секрете. Джисон выполняет обещание и не вытворяет ничего, а взамен Минхо разрешает ему тоже коснуться себя — настает черед Джисона залипать с восторженным видом и ронять челюсть, потому что видеть-то он видел, но о таком только мечтал. И у него сегодня даже не именины, и до Рождества еще далековато — он закусывает губу и тянет шнурок на штанах Минхо, нетерпеливо сдергивает к лодыжкам. Минхо приподнимается на кровати и полусадится, не успевает объяснить ему правила — он тоже влажный и поблескивает в тусклом свете диодной ленты под потолком, и Джисон на пробу берет его в руку и без раздумий лижет его покрасневшую головку. — Котеночек! — Минхо цокает даже как-то оскорбленно, подрываясь на месте и напрягая живот, — он смотрит на Джисона с цветопламенной смесью страха и перевозбуждения во взгляде, и у него алые щеки и сплошные провалы зрачков вместо глаз, и Джисон недоумевает, чего он строит из себя недотрогу. Словно не Минхо подыхал от спермотоксикоза весь прошлый год и вот только что дважды заставил его сквиртануть аж до дрожи. Уговор есть уговор. Он отмахивается от Минхо и давится слюной, полноценно заглатывая сколько получается и с непривычки царапая себя клыком, и Минхо мычит и прячется в подушку, и у Джисона вновь потоп внизу, и это самое лучшее, что он когда-либо брал в рот, и член Минхо будто специально изогнут так, чтобы он без проблем доставал до горла и закашливался тихонько, и все в огне, и вся придуманная минутная власть его кончается пятерней Минхо в его кудрях и горьковатым семенем у него на языке. — Почему мы раньше этого не делали, — бубнит Джисон чуть позже, когда они валяются друг на друге недвижно, свешиваясь ногами с кровати и вдвоем не влезая в одеяльный шатер. Минхо притворяется спящим и тут же обнимает его за талию, чтоб он не вздумал встать и вытворить еще что-нибудь, — под свежей порцией пилюль Джисону не шибко охота активничать, и он замечает, что болезненные приливы как рукой сняло. Единственные спазмы за вечер прошли весьма приятно, и с альфой в максимальной близости ему гораздо спокойнее, и то означает, что нет никакой нужды избегать друг друга в первую волну. И у Минхо идеальная выдержка. Зря родители с ними мучились. — Потому что ты дикий, — Минхо в который раз повторяет фразу госпожи Наын, и Джисон дуется не столько из-за его отказа, сколько на осознание своей неправоты. Он бросает безрезультатные попытки соблазнить Минхо и просто чешет скулу о его ключицы, и им обоим надо бы придумать, что скажут родителям, но Джисон неотвратимо проваливается в сон. Джисону все еще тринадцать, когда он признает, что совершенно не умеет себя контролировать, Джисон безмерно благодарен, что живет в одно время, на одном материке и даже в одном городе с Минхо. С Минхо ему комфортно и безопасно, с Минхо призрак давно не показывался из-за штор и не выглядывал из баночки с дальней полки шкафа.