Hold my hand

Утром Минхо будит его ожерельем из поцелуев по шее, шепчет бессвязно на ухо, касаясь ласково кончиком носа, тычится слепым котенком в щеки и скулы, щекочет его ступни, пока Джисон вконец не спихивает клубок пледов на пол и не просыпается самым счастливым из придурков. Вместо вчерашних приливов приходит нежность, и он вспоминает, что вообще-то влюблен в Минхо до одури, всю свою жизнь и каждую минуту, что в каждом его вдохе и выдохе один лишь Минхо. Минхо не злится и притягивает его к себе, сталкивается с ним лбом и тоже лыбится. Если вчера Джисон погорячился, то сегодня второй день, и они оба чувствуют идеальный момент для их первого секса, но Минхо непреклонен. Он согласен только радовать Джисона пальцами да баловаться оралом. Уступки, компромиссы. Что там госпожа Наын говорила про взрослую жизнь. Когда до Джисона со скрипом доходит, что отец по-любому уже проснулся и может в любую секунду зайти проверить его, время неумолимо движется к обеду. Минхо начинает паниковать. Он старается не выдавать бушующей под ребрами бури, но Джисон все замечает, все, что касается Минхо, как тягучие движения сменяются более резкими, как он переходит на полушепот. Вдвоем они переворачивают спальню вверх дном, и Джисон никогда не убирался со скоростью Тасманского дьявола, и они запираются в душе буквально на десять минут, и именно там первая Джисонова течка официально сходит на нет, пока он срывает голос в восхищении и выпрашивает у Минхо еще. Джисон безмерно довольный, и с ним Минхо, и они наконец-то перешли от юста к действию. Джисон рад. Минхо натурально трясется от ужаса. — Да все нормально будет, — в комнате Джисон сушит ему волосы полотенцем, уверяет самого себя, чтоб и с Минхо проканало. Он готов принять удар на свою дырявую кудрявую голову и во всем чистосердечно признаться, да и Минхо никогда прежде не был замечен в самовольных побегах из дома, только Минхо все ж нервничает и грызет ногти, и Джисон мало чем может помочь. Они переодеваются и крадутся парой намытых причесанных ангелов в сторону кухни, стопорятся на нижних ступенях лестницы, когда наступает момент икс. Джисон допускает исход, в котором ничего не будет нормально. — Сынок? — отец сам тихой постопью подходит к ним и на пороге лестницы почти запинается, настороженно хмурится, почуяв в калейдоскопе их одинаковых запахов Минхо в доме, тут же впадает в молчаливую тревогу. Джисону почти жаждет высунуться первым и показать, что с ним все более чем в порядке, но Минхо его опережает. — Дядя, я ничего не сделал! — он резво поднимается и складывается на девяносто градусов в поклоне, чем еще сильнее пугает отца, и Джисон почти пробивает лоб фэйспалмом и ждет, пока его стащат с лестницы за ухо. Этого не происходит, но отец более чем недоволен, ясно ж. — Джисон, что произошло? На Джисоне нет метки, и на вид он абсолютно цел и невредим и уж точно не похож на обесчещенного или как там называется. Но здесь Минхо, чего отец никак не мог допустить, карауля почти всю ночь на первом этаже. И вина целиком на Джисоне, он не отрицает. Потому что расхлебывать за собой — по-взрослому, а он смертельно задолбался сносить поглаживания по макушке и бесчисленные потакания. Может, его впервые по-человечески накажут, может, он услышит, как отец умеет кричать. Пока он слышит только тиканье часов прям в мозг и пыль под босыми ногами. — Я позвал Минхо, — Джисон пожимает плечами, будто это пустяки, что такого, и отец тяжело опускается прямо на пол по стене, машинально хватается за грудь, — ничего не было. — Минхо, — отец делает два глубоких вдоха, кивает полураспрямившемуся Минхо с нечто вроде сочувствия в тоне, — ты как? Он тебя не укусил? — Нет, господин Хан, — Минхо застенчиво скручивает подол майки в трубочку, прячет румянец за еще влажными волосами. Отец зажимает переносицу пальцами, изо всех сил не смотрит на Джисона: — Извини за него, — отец чуть кланяется сидя в намасте, и Минхо очаровательно потирает затылок, как всегда, когда Джисон его нахваливает или говорит, какой он красивый и вообще замечательный, и это что-то их альфье. — Господин Хан, — нерешительно начинает Минхо, и Джисон вдруг знает, что он сейчас скажет, и пинает его под колено, чтоб он заткнулся и не срамил его дальше, однако куда там, — пожалуйста, позвольте мне ухаживать за Джисоном! Джисон делает вид, что поперхнулся воздухом и не расслышал, и отец на миг такой же пораженный, а затем черты лица его смягчаются, он выглядит таким понимающим и мягким, будто не один Джисон знал, что все сложится именно так, что там на полянке в роще в густоте душных листьев, когда они с Минхо примеряли запах друг друга и были такими ничтожно маленькими против всего мира, их судьба уже была сотворена. Он не в курсе, обязательно ли было говорить это сейчас и при нем, и могли ли они обсудить сей вопрос как-то наедине и в другое время, но, наверное, пытка неземным, блять, позором входит в часть его наказания, и иначе никак. Формальности тоже, но так-то Минхо уже который год доедает за ним вафельные стаканчики от пломбира и защищает его от самого себя, и Джисон всегда считал, что они просто однажды поженятся и будут жить как Белоснежка с Принцем. Может, у них родится ребенок или трое, может, они заведут еще двух котов и заберут Дуни себе из отчего дома Ли и на этом успокоятся, и пойдут чередой годовщины и визиты к родителям на выходных, работа в одном агентстве и съемные квартиры, общая одежда и течки вдвое короче и в сто раз приятнее. С чего все и начиналось — маленький омега и его лучший друг, тесная для двоих песочница и целый мир без границ и условий, их первое укрытие в лесу, первый поцелуй в пластырях через боль. Но для этого сейчас Джисону необходимо гореть от смущения, сидя на лестнице в собственном доме, и терпеть искренность Минхо, на которую он не в силах смотреть без подготовки, как на сварочную дугу в действии. И Минхо всерьез собрался за ним ухаживать, ага. Динамил его весь вчерашний вечер и буквально разум из него высосал, отказался взять его как есть, но спрашивает у отца такое. — Я согласен, — отец зеркалит слабую улыбку Минхо, но она тут же гаснет, стоит ему набраться моральных сил и повернуться к Джисону, — если Джисон тебя принял, мне нечего больше желать. Пожалуйста, позаботься о нем. Джисон надувает от гордости щеки и обрадован — это означает, что в воображаемой битве с другими омегами за Минхо он победил без боя, и после официального сватовства они станут уже благословленной парой, а к его переходу в старшую школу им даже устроят помолвку, если госпожа Наын не убьет его сегодня за Минхо. Вереницу живописных мыслей прерывает как молотом в лоб — Джисон понимает, что отец на него обиделся, и это даже не в сурово поджатых тонких губах его, даже не в печальных морщинках в уголках глаз, он просто знает, что скомкал его доверие в кулак и выкинул в окно. За одну ночь из лучшего сына в мире стал предателем, потому что обещал контролировать себя, потому что отец полагался на него и вовсе не ожидал такого поворота. Потому что у них молчаливый договор длиной в десять долгих лет, как его матери нет на свете, и Джисон впервые по-настоящему наглупил. — А с тобой потом поговорю, — коротко роняет отец, проходя мимо него в кухню, и Джисон не удостаивается ни единого взгляда в свою сторону. Обед так и проходит в полном молчании, а потом приезжает госпожа Наын , и Джисон обнаруживает в себе неуемную тягу огрызаться и бурно реагировать на ее подколы. За уши его не дерут и даже подзатыльники никто не отвешивает, и она не кричит тоже, только качает головой и укоряет Минхо ну хотя б за то, что он так и не позвонил утром. Синхронно с отцом игнорит Джисона. Ему начинает казаться, что они оба никогда его не простят. — Вы хоть предохранялись или я теперь бабушка? — мрачно шутит она, попивая зеленый чай из литровой кружки отца. Джисон глотает рис, не жуя, и раздраженно зыркает на нее из-под кудрявой челки. — Между нами ничего не было, — как можно спокойнее цедит он сквозь зубы. Уже второй раз. Минхо сжимает его колено под островком, но он не обращает внимания. Госпожа Наын нарочито громко топает к шкафчикам. — Ага, — порой от этой ее язвительности, такой же, как у Минхо, Джисону хочется выброситься в окно и никогда с ней не разговаривать, и она не говорит прямо, но демонстрирует свое мнение более чем понятно, и Джисон уже усек, да-да, как же он так, всех подвел и вынудил Минхо прям на подвиг. Неужто не мог посидеть один. Еще и ее заставил волноваться за двоих. — Мама, — просит Минхо шепотом, и из всей разыгравшейся пассивной драмы Джисону жалко только его, потому что Минхо рил бедный — его буквально рвут на три части, и у него такой своевольный омега, ух. Что, в принципе, не мешает Джисону уточнить про себя, что Минхо никто его не навязывал и уж тем более не заставлял. Но Джисон его понимает. Минхо одновременно надо сдерживать его течные агрессивные хотелки и разбираться с их сбитыми с толку родителями, а дела семейные никогда легкими не считались. Джисон знает наверняка, хоть его семья долгое время состояла всего из двух человек. — Что, Минхо? Котят к следующему лету ждать? — госпожа Наын разворачивается вихрем, скрещивает руки на груди, и такой злой Джисон давно ее не видел. Он комкает салфетку, нервно икает, от неожиданности переходя на утробное рычание. Отец наблюдает за ними через арку с гостиной. — Я сказал, — отчеканивает он тихо, повышая тон до рассерженного шипения, — что ничего не было. Минхо тут ни при чем. Он опасно дергается и спрыгивает со стула в тот же момент, как она суживает глаза и шагает к нему, чтобы, наверное, схватить его за кудри, оттаскать немного по кухне и поставить на место, раз уж он совсем зарвался, но Минхо оказывается быстрее. Минхо просто жмет его к себе за талию, закрывая от матери, и Джисон показывает ей зубы из-за его плеча, вовремя уворачивается от затрещины. — Ах ты мелкий!.. — Госпожа Наын еле пропускает мат, пока отцу в гостиной совсем не стало дурно, хватает кухонное полотенце и все ж пытается его достать, но тщетно. Он решает, что тоже на всех обиделся — и на нее, и на отца. Напоказ прилунивается к Минхо и со злобой смотрит на нее исподлобья. Словно и не было никогда той песочницы и веточкой вырисовананых иероглифов на мокром песке, словно не ее он полуслучайно назвал мамой вчера вечером, корчась от боли под супрессантами, словно все это было зря, и он все еще маленький и дикий, одинокий мальчик-омега у торгового центра, новоиспеченный сирота в целом мире нормальных и нужных кому-то детей. Словно госпожа Наын не единственная близкая ему женщина на свете. Словно он не любит ее сильнее, чем выгравированное «Пак Чевон» на светлом надгробии. — Прекратите! — Минхо меж ними как нейтральная зона, и голос у него не дрожит, чуть раскатывает «р» в полурыке, и только ему Джисон подчиняется беспрекословно, только его слушает в этом хаосе. Ему обязан даже. Минхо его альфа, и все должны это знать. День, начавшийся так славно, быстро скатывается куда-то в полную безнадегу. — Минхо — мой альфа! —заявляет Джисон в лицо госпоже Наын, нахально скалясь и высвобождаясь из его захвата, — и я теперь за ним ухаживаю! — Да с чего ты взял-то, бродяжка ?! — она орет на него в ответ, швыряясь полотенцем, и он проносится мимо фурией, взлетает на середину лестницы и аж искрит от желания что-нибудь сломать, — кто тебе позволит, а? Чтоб ты и дальше им манипулировал и вытворял что тебе, эгоисту, вздумается? Мне не нужен такой омега в доме! Это хлещет по Джисону больнее любого свернутого полотенца. Он останавливается на полпути, оглядывается на нее сверху вниз — лицо у нее тоже красное, и кулаки плотно сжаты, и этот гнев пересиливает что угодно, все, что у них раньше было, все, что связывало их корабельными канатами, и сердце его трескается, срывается с хрустальной нитки внутри и бьется на части, и он хочет выпалить и ей что-нибудь жестокое, что-нибудь правдивое до ужаса и горькое от слез. Он хочет сказать, что ну и ладно, что он и вправду бродяжка, что и он в таком случае обойдется без ее советов, и без ее сочувствия, и без помощи, и без непрестанного напоминания про уроки и витамины по утрам, что и ему будет лучше без нее. Что мягкие руки ее вовсе не лучшее, что когда-либо касалось его лица и волос, что от запаха ее топленного молока он не успокаивается вмиг, что от ее колыбельных ему не становится теплее на душе, что он не готов поселиться в ее кафе на расшитом цветами подоле ханбока и почитать ее круглыми сутками, как свою личную богиню, что он не сочинял сотни песен про солнечные блики в ее меллированных волосах, что он родился на свет отнюдь не для того, чтоб стать парой ее единственного сына и породниться с ней. Он хочет закричать, что и ему тогда не нужна такая мать, но это делает ему очень, очень больно, потому что ложь, и он почти открывает рот, чтобы испортить все навсегда и обрезать свою нежную детскую привязанность к ней под корень, но не получается. На последней ступени лестницы Джисон стоит столбом и не может ничего произнести. Он вдруг начинает плакать. Кажется, встревоженный отец зовет его из гостиной, кажется, Минхо отнимает ладони от лица и обеспокоенно окликает его, идет за ним медленно, как под водой или в слоу-мо, кажется, госпожа Наын тоже роняет крупные капли с пунцовых щек и читает бегущей строкой все, что перемешивается в нем кровавой кашей и проступает на губах его одним-единственным «люблю». Она это знает. Джисон сбегает к себе, даже не прикрывая дверь, и в лучших традициях диснеевских принцесс ничком падает на кровать рыдать. Основательно обезвожившись и извозив в соплях подушку, он забивается в угол к окну, кутается в тяжелые шторы и упрашивает мать забрать его с собой. В доме абсолютная тишина, и дверь его настежь, и у него чувство, будто он голый и особенно беззащитный, и грудная клетка его ноет, и его ручной призрак днем не выходит на связь. Он зовет Чевон на разные лады, зажмуривается до боли, выкапывает из кучи ненужного барахла баночку из-под крема с самой дальней полки шкафа, вдыхает запах маттиол со стенок, воображая белое полотно ее кожи и розовые гвоздики в петлицах платья, и жалуется ей без слов, пару раз натыкается на соблазн вылезти в окно и свалить подальше в лес, но госпожа Наын найдет его везде, куда б он не пошел. Госпожа Наын, она права, она потрясающая и мудрая, и Джисон ей не нужен, Джисон ее ненавидит. Джисон никогда ее не простит. Через еще десять минут одиночества он прощает ее просто так, без ничего. Просто прощает, потому что любит безумно, потому что она родила для него Минхо и отыскала его на краю песочницы, чтоб они встретились однажды и разучились друг без друга жить, когда ему больше всего это было нужно, потому что вот так и все, и он не станет искать бесполезные оправдания на этот раз. Он не поворачивается, когда госпожа Наын поднимается к нему на второй этаж и уверенно ступает в его комнату, как на свою территорию, не сопротивляется, стоит ей распутать его из штор и сесть ему за спину на пол. Она тоже плакала, Джисон различает примесь соли в ее запахе, и луговые цветы в аромате ее джинсовой куртки, и нотку пудры от ее еще мокрого лица, и тушь ее размазана под глазами в три слоя, и Джисон тоже ничего не говорит и сжимается в клубок в ее объятии. Целует по очереди ее уникальные материнские руки — они все в царапках и черточках от многолетней работы на кухне, покрыты звездной картой возрастных линий и отметинами тяжелого труда, и Джисону полчаса назад они тоже были не нужны, а сейчас он бы умер за одну возможность сидеть с ней на деревянном полу и скулить от стягивающихся незримых шрамов, и госпожа Наын тоже любит его, всегда любила, и в Джисоне ни капли ее крови, но он ее ребенок, ее мелкий зарвавшийся омега с постаревшей душой и глазами давно увядших маттиол. — Бродяжка, — мурчит госпожа Наын, сцеловав влагу с его ресниц, и Джисон обтирает скулу о синий деним. Многотонный гнет камнем сваливается с его спины, и боль его отпускает. — Я буду скучать, — тихо шепчет Минхо, когда настал черед прощаться, и госпожа Наын увозит их с сыном домой. Госпожа Наын во дворе заводит машину, велит им поторапливаться с импровизированным «косплеем Ромео и Джульетты». Джисон прощается с ним и зачем-то вспоминает напоследок про себя, что воу, сладко нализывать друг друга везде можно и вне течки, и трогать за все места, и упражняться в оральных ласках — за это его податливое тело посылает ему пятно смазки на белье, и он оккупирует ванную комнату до вечера, отмываясь и параллельно приводя все в порядок. Рутина помогает ему организовать разум в кучу и отыскать занятие до вечера. Вечером Джисону вновь трудно. Он стоит в нерешительности у двери отцовской спальни и ни в какую не может придумать, что сказать и как себя вести. Решает как всегда идти ва-банк. — Пап? — еле слышно блеет он, сунув нос в темноту. Еще нет одиннадцати, но отец напоказ ушел от него с гостиной и прикинулся невероятно уставшим за этот день, чтоб не тупить обоюдно в неловком молчании и не видеть его. Джисон наглупил, это ясно, но хочет раскаяться. Фиолетовые тени по углам спальни причудливо ломаются и вьются от тлеющей курильницы на стене, и тут выразительно пахнет буддийскими благовониями отца, и Джисон догадывается, что он молился, Джисону хочется думать, что мамин призрак потому и не пришел его жалеть, что отцу она нужна была сильнее. Это до сих пор так, только Джисон теперь взрослый и сам себе на уме, и никто ему не указ, и он сполна хлебнул за свои ошибки и научился на годы вперед. Отец ведет себя как маленький, будто они на миг поменялись местами, и не отвечает на его зов. Просто медленно приподнимается на кровати и тут же нарочно накрывается по уши, чтоб Джисону стало еще совестнее. — Прости меня, — в лоб выпаливает он, настырно мостится на кровать и подтягивает коленки к груди, — Я дикий. Я не должен был так поступать, но все равно сделал. Неуважительно обошелся с Минхо. И тебя опозорил. — И еще госпоже Наын дерзил, — услужливо напоминает отец, впервые за вечер глянув на него сквозь челку. Джисона от его замечания почему-то пробивает на «ха-ха»: — Да, — просто соглашается он,— но она меня уже простила. И Минхо. А ты нет. Отец садится. Полосатая пижама его кое-как поглажена, потому что Джисон только постигает искусство ведения домашних дел, и ему не хватает терпения ковыряться с воротничками и отворотами на рукавах. Отец все равно ни разу не пожаловался на его потуги. — Джисон, — отец набирает прохладный воздух, будто перед прыжком, и сейчас что-то случится, что-то тревожит его давно, Джисон видит, как через матовое стекло. — Скажи. Я плохой родитель? К такому Джисона жизнь не готовила, но если уж он собрался по-взрослому, то пора учиться взрослым разговорам. Даже если они на самом деле детские и с чего-то всерьез волнуют его отца. — Нет. Нет, конечно, — он прокашливается в предплечье, чтоб скрыть неловкость, заминает паузу отговоркой за свой ломающийся голос, — что это вообще за вопрос. — Я думаю иногда, — отец тоже вздыхает, приглаживает волосы рукой — у них и привычки похожие, но Джисон изо всех сил отрицает, чтоб удержать хотя бы второе мировое место самого маменькиного сыночка, — было бы тебе проще, что ли. Ну, если я бы умер вместо Чевон. Джисон в смятении — ему еще неизвестно, что это за пространные предположения и хитросплетения условий, и все тонкости, о которых взрослые не говорят, но печалятся, и слабости сильных людей, вроде госпожи Наын , и сильности слабых, как у его отца. Это все двусмысленно и ново, и он только учится. Отец не спешит отпускать его в свободное плавание, и это значит, что им пора расторгнуть десятилетний договор молчания. — Ты все еще единственное, что у меня есть, но в мою сторону так больше не работает, — он говорит о Минхо, о том, что Минхо теперь связан с ним словом, Джисон понимает, и он прав, потому что из них двоих только отец застрял в прошлом, — и я не знаю, что делать. Как тебе помочь, как с тобой разговаривать. У нее получилось бы лучше. Джисон обнимает себя за колени, чтобы не навернуться с кровати от таких умозаключений. Отец даже изъясняется точь-в-точь как он, и о подобном раскладе Джисон никогда не думал, никогда не представлял, чтоб мама навещала его наяву и вместо отца собирала ему обед в школу. Это жестоко, но он и впрямь не помнит ее голос. Только белые руки-ветви и дыхание призрака, и черты лица его становятся резче, как у нее, когда челка отрастает слишком сильно, и он совершенно точно напоминает отцу о ней одним своим видом, и даже спустя столько лет, в другом городе и в другой жизни. Джисон не исправил бы ни единой своей ошибки, будь у него хоть все возможности подряд. Потому что так делают взрослые, а ему тринадцать лет, и внутри у него все щемит, и нет ничего завидного в том, что стоишь на развилке. — Папа! — восклицает он как-то осуждающе, словно сам вообще не знаком с неудобными «если» и гляделками с потолком в темное время суток, — так нельзя! Что и почему нельзя, он сказать не может, но чувствует, как собака, выражает все в пылкой эмоции. Если бы отец умер, а мама осталась жить. Если бы они не переехали в Сеул, если бы не встретили госпожу Наын. Джисон не хочет знать это другое «если», потому что оно ему не принадлежит, и здесь и сейчас они вдвоем, и у Джисона есть пара, и Джисонов отец опасается, что среди всех этих его проявлений характера и тинейджерских загонов они потеряются и совсем забудут про старый дом и вдового мужчину с маленьким мальчиком на руках. — Знаю, знаю, — отец улыбается и, наверное, тем самым прощает его, — только обещай, что никогда не поступишь с Минхо, как она со мной. Джисон обещает. Джисону в этом году четырнадцать, и он взрослеет, и это больно, это означает ответственность за свои и чужие поступки, это неизбежно, неотвратимо.