Hold my hand

Джисону восемнадцать, когда он наконец нащупывает предел хваленного терпения своего альфы. Они не поднимали эту тему так давно, что Джисон уже свыкся с его упертостью и научился обходиться дозволенным, но теперь Минхо раскололся, и это то, что Джисон давно подозревал. Он складывает кисточки от теней в косметичку и решительно игнорирует его. — Котеночек, — Минхо наблюдает за ним с кровати, чуть приподняв одеяло, — у него там тепло и вообще весьма заманчиво, но Джисон типа с ним не разговаривает. Так-то они квиты, потому что Джисон тоже не все ему рассказывает — например, как втихаря сгонял к врачу за рецептом, но ему легче строить из себя недовольного и как будто ничего не понимать. И это не какое то укрытие информации намеренное, просто у них пятнадцать лет на двоих за спиной и доверие, полное, обоюдное и беспринципное, выгравировано на ребрах. Сегодня у них очная ставка и все карты на стол. Минхо нетерпеливо постукивает по подушке пальцами. Джисон знает, почему Минхо именно сегодня признался, что обещал своей матери не трогать его до его восемнадцатилетия. Это пускает всю его святую концепцию воздержания к херам и открывает Джисону истинную причину многолетнего динамо, но он тоже хорош — вчера у него кончилась четвертая пачка противозачаточных, и для Минхо сие серьезные новости. До ссор и ругани пока не дошло, но Минхо явно зол на него. И немножко возбужден. Декабрь в разгаре, и до его зимнего гона осталось чуть меньше суток. — Когда теперь течка? — Минхо принюхивается, но тщетно — Джисон пахнет ровно и слабо и только им, своим альфой, и течек у него теперь не будет, пока они не захотят зачать ребенка, если вообще захотят. Он обдумывает, как донести это до Минхо с учетом того смехотворного факта, что они оба все еще голимые девственники, решает не пускаться в пространные объяснения. — Нет овуляции — нет течки, — коротко обозначивает он, вскрывая пятую пачку и демонстративно закидывая пилюлю в рот, тянется за газировкой, чтоб запить. Минхо садится на кровати, бросает на него пытливый взгляд. Кончик брови его подрагивает, и у него такое зыбкое нестабильное состояние, что Джисон жутко охота хотя бы разочек спровоцировать его на грубость. Он тайно кинкует dirty talk и всяческие непристойности, но Минхо только-только вошел в осознание, что его омега уже взрослый. Джисон комкает инструкцию из пачки и швыряется в него, словно снежком. — Хан-ни, — негромко зовет он, даже не уворачиваясь, и звенящей твердой ноты в его тоне Джисону достаточно, чтобы тут же подчиниться. Джисон чует разницу между «иди сюда» и «быстро в постель, омега». Его не отпускает предчувствие, что завтра Минхо уж точно раз и навсегда поставит его на место. Минхо уже стукнуло двадцать, Минхо хочет его пометить. Это тяжелое и явное желание, и оно витает в воздухе, скапливается по полу лужами густого запаха, делает черты лица его острее, голос — грубее и ниже. Обычно перед гоном он вообще не разговорчивый и немного дерганый, и пальпируемое напряжение, витающие между ними, в хорошем смысле действует Джисону на нервы. Он медленно подступает к нему и присаживается на кровать, чтоб его тут же схватили и затащили под одеяло. Он не выпрашивал у Минхо секс со времен его кастинга на роль омеги на Саппоро, и теперь чаша весов явно склоняется в его сторону — Минхо не спускает его с колен в гостиной, зажимает по углам на кухне, вдавливая в кухонные шкафчики , ощутимо прихватывая его загривок зубами и запуская руки под длинные футболки. Это то же соревнование, гонка на выносливость — Джисон поддается охотно и не отстает, иногда скалится, иногда громко стонет ему в рот, напоказ глотает перед ним контрацептивы, и теперь черед Минхо уламывать его и решать проблемы, как взрослые люди — в спальне и без одежды. Раньше в такие моменты Минхо смотрел на него немигающе и прятал игривые взгляды, одергивал себя, меньше отпускал флиртных шуточек на грани фола и тормозил естественный инстинкт задолбить его до капающей слюны с уголка губ, а теперь рычит, подминая его под себя на кровати, и даже не скрывает намерение прокатить его на узле пару-тройку раз. Джисон в каком-то смысле хочется отомстить ему за все эти годы дрочки и еще обидно, что столько тянули, — Феликс вон чуть ли не сразу надкусал Хенджина, а они с Минхо уже сто лет живут гражданским браком, теперь еще и снимая собственное жилье, алло. Теперь он специально изворачивается и прячет от Минхо шею. — Ну ты, — глухо рычит Минхо, оттягивая его голову за волосы, и это именно то, о чем Джисон фетишировал фонтанами и отнюдь не тайно мечтал все годы их псевдосексуальных отношений. Он разводит ноги шире под ним, чтоб Минхо горячо ткнулся ему меж бедер и придавил его всем весом, и на этой грани они балансируют уже так долго, что Джисон перестал различать игру и настоящую доминацию Минхо. Минхо на самом деле может сделать с ним очень-очень много всего, все о чем он пожелает, стоит ему лишь попросить. Но он больше не торопится с желаниями. Минхо не сводит с него пристальный кошачий взгляд, пока он не подчиняется. Растянутая футболка слетает с него вслед боксерам Минхо, и у Минхо потихоньку уезжает крыша — они целуются с таким пылом, будто впервые дорвались друг до друга, будто вот прям сейчас или никогда, и у Джисона колени желейные и голова кругом от жара его тела, и Минхо шибко и не спрашивает его, просто поддевает его под задницу с вполне простой целью стащить с него шорты. Джисон вроде не сопротивляется, а потом его враз отпускает дурман альфьих чар Минхо — да, утро-то само по себе прекрасное, и он на таблетках, и они пока еще не разбежались по разным этажам JYP, вливаясь в рабочий ритм, но если он еще и пометит Джисона сегодня, то им придется запереться в зашторенной квартире как минимум до конца выходных, а кормить их здесь некому. Вдобавок у Минхо вот-вот начнется гон, а у Джисона зачет в пятницу по социологии, да и Минхо вроде надо было идти на какую то консультацию. У них все еще живой калейдоскоп событий из университета, работы, встреч с родителями в уютной кафешки Ли и взрослой жизни. Джисон кое-как уговаривает себя потерпеть буквально еще один день, ведь теперь то он набрался ответственности, примерно с того разговора во дворике с Хваном. — Я больше не могу, — честно признается Минхо, задыхаясь и подхватывая его под колено. Джисон быстро спихивает его с себя, хоть это и трудно во всех смыслах. — Вечером, — он приземляет палец ему на губы и тут же тянется поцеловать его, и Минхо недовольно ворчит, пуская вибрацию по его языку. У него стоит так сильно, что он аж ойкает от боли, стоит Джисону осторожно взять его за член. Он уже невозможно горячий, лихорадочно чувствительный, и каждое Джисоново прикосновение отзывается у него дрожью, и Джисон сталкивает одеяло на пол, удобнее устраиваясь у него в ногах. Минхо закрывает лицо предплечьем, закусывает его футболку, чтоб не стонать громко. Кудрявую челку Джисон убирает назад под ободок для умывания. Минхо прерывисто выдыхает, стоит Джисону расчехлить свой черный пояс по горловому минету, и снова они не разговаривают — незачем. Даже в таком получеловеческом состоянии Минхо сам все прекрасно знает — и про его кинки, и про упрямство, и про то, какой он мокрый от всей этой возни и пошлого шёпота на ухо. Минхо приподнимает его за плечи и поворачивает чуть боком на коленях, чтоб неторопливо фингерить его и не мешать сосать. Джисон слизывает семя с пальцев и смотрит на него зачарованно. — Не задерживайся на записи, — просит Минхо внизу у выхода, когда они стоят в обнимку и Джисон типа его провожает. Джисонову футболку он взял с собой в рюкзак, и Джисон в курсе, что больше никогда ее не увидит, — он сам в желто-бирюзовом худи Минхо и отказывается вылазить из-под капюшона, даже когда Чан в сто тысяч первый раз просит его надеть наушники нормально. Весь день ему нечего делать — записаться они успели за полтора часа, гайд по новому треку был готов, а прослушка трейни, которых он ведет как продюсер, должна была начаться ближе к вечеру. День тянулся куда медленнее чем песок сыпался из песочных часов на столе. Чан бросил его сразу после записи, потому что от Джисона за милю разило наступающим гоном его альфы. И только Чонин, Чанов омега, скрашивал тягучее время до момента икс. Джисон проводит с ним часы до вечера. Зимняя течка у Чонина кончилась буквально позавчера, и на его счастливую отдохнувшую мордашку можно залипнуть надолго — по скулам разливается свежий румянец, шея вся в пластырях и маленьких царапинках, походка пружинит. Джисон уверен, что он пел бы диснеевские саундтреки не замолкая и привлекал бы своим потрясающим запахом птичек и мелкую лесную живность, если б Чан не зыркал на него властно и не заставлял быть хоть немного тише. Видимо, поэтому он легко переносит ядовитую смесь запаха Джисона. Он кое-как сбегает из его заставленного цветами кабинета. — Ты — ебанушка, — цокает нарочито громко Хенджин, закатывая глаза, стоит им пересечься в кафетерии. Почему и за что именно сейчас Джисон удостоился данного титула, он не уточняет, но догадывается. Почему Хенджин бросил Минхо в танцевальном зале одного, тоже решает не уточнять. Все в целом очевидно. Хенджин признается , что наблюдать за их с Минхо многолетними потугами переспать или не_переспать интереснее, чем National Geographic и Discovery вместе взятые, и он изо всех сил сдерживает улыбку — скоро все встанет на свои места. Стрелка часов наконец приближается к шести часам вечера. Джисон украдкой бросает взгляд на Хенджина, залипая на ровном шраме зубов прямо под кадыком. Почему же они не смогли сойтись еще в школе? Возможно, потому что Хван такой же нелюдимый, как он сам, хоть и раньше активно пытался казаться самым коммуникабельным и социально адаптированным. Или потому что прежде ему было жизненно важно найти общий язык с Минховым омегой, а теперь Джисон вроде как сам по себе его друг. Звучит диковато, ибо это ж Хван факин Хенджин, но хотя б правда. Хенджин косится, опираясь на автомат с кофе, одним глазом, и яркие оранжевые искры с его радужки на свету напоминают Джисону о Минхо. Он глубже сует ладони в кенгурятник худи. — Это больно? — ни с того ни с сего спрашивает Джисон. Хенджин отрывается плечом от автомата и раскидывает театрально руки в стороны. — Охуеешь, — спокойно говорит он. Залом меж его густых бровей за никуда не делся, но с расслабленным лицом он другой, невозмутимый, домашний, даже одомашненный. Прирученный, что ли, какой-то уютный. С ним понемногу становится комфортно. У Джисона нет причин не доверять его словам. — Чё, тебе завтра пиздец? — Хван принюхивается и отодвигается от него подальше, садясь за столик. Джисон знает, что он не переносит запахи других альф, а от него разит гоном Минхо так, что тут все очевидно. Джисон кивает. Хенджин молча желает ему ни пуха. Когда уже можно валить с работы, Джисон нервно стучит коленями, задевая столешницу. Он проставляет отметки в журнале, дает короткие комментарии своим трейни и мчит на всех порах до магазина, сбивая вывески у входа. Мандраж ему понятен и знаком, вот только Минхо намеренно ему не пишет, иначе он сорвется и прискачет к нему прямо сейчас, а уговора про такое не было. Ясное дело, он дитя тьмы и вообще дикий. Джисон ходит долго возле полок в магазине, критически будто со знанием дела оценивая, что им действительно может потребоваться во время их сексуального марафона, пока в тележке одиноко стоит лишь спайка лимонной воды. Жажда мучает его уже сейчас. Рабочий день Минхо должен закончится через полтора часа. Он выбирает между сырным раменом и розовым, когда ему звонит свекровь. — Привет, детка, — непринужденно начинает она, и у Джисона волнение утекает меж тонких пальцев, рассыпается и разбивается о ее нежный родной голос. Госпожа Наын знает, что Джисон пьет противозачаточные, даже советовала ему напоминалки и приложения на телефон, и уличить ее он ни в чем не может, да и не должен — подумаешь, у них с Минхо все это время был заговор против него, теперь-то какая разница. Да и тема такая себе, сильно щепетильная — госпожа Наын не выдает себя и не сознается. До Джисона доходит, что ее ничуть не волнуют загоны подобного плана, потому что в них, ну ладно, нет и не было никакого смысла, кроме его фирменного стремления делать наперекор. И навязчивой идеи спровоцировать Минхо. — Минхо там совсем чокнулся без тебя, закрылся и не выходит, — как ни в чем не бывало продолжает она. Она рассказывает, что Минхо позвонил ей еще около трех дня, потому что на работе его окончательно начало разносить, везде чуялся фантомный, может и нет, запах Джисона, и чтобы он не зубоскалил на репетиции, его отправили домой. Джисон сразу представляет его почти что такого же дикого, с проглядывающейся краснотой в глубине зеленых глаз, удлинившимися клыками и сбитым дыханием. Ему опять становится волнительно. Одно время ему хотелось деликатно выведать у Хенджина или Чонина, так ли это больно в первый раз для омег-мальчиков и прочие тонкости, но он так и не подобрал подходящий момент, да и Хван лишь поиздевался бы дружески, так что робости в нем хватило только на единственный визит к гинекологу осенью. Техническая сторона вопроса парила его мало, а теперь вместе с первым позывным тревожности в голову ему лезут глупости и не очень, и только ровный тон госпожи Наын немного приводит его в чувство. Он не пытается вспомнить, что она только что сказала, даже не переспрашивает. Только присаживается у полок с полуготовым рисом и прячет нос в воротнике. — Угадай, кто лучшая мама на свете и привезла вам на квартиру лучшие воки из своего кафе, — вдруг говорит она, и на фоне вдруг начинает крутиться стартер их «камри». Отец Минхо, господин Ли, тут же передает ему привет. Джисона пробивает на смех с такого их исполнения, но он хоронит его в рукаве и притворяется удивленным — ну, это они и впрямь славно придумали. Он тут же бросает всю затею с закупом продуктов и чешет к кассам. — Будьте осторожны. И хорошо отдохните, — он коротко урчит в аффекции, и его наконец-то отпускает стыдное чувство. Чего это он в самом деле. Не маленький уже. — Заедем через неделю, так что шибко не буяньте, — на этом госпожа Наын прощается, но Джисон ее останавливает, потому что неделя это слишком много и вообще не стоило. Весь его лепет она обрывает с лету. — Не хочу причинять неудобства, — шелестит Джисон ей в трубку. Госпожа Наын громко цокает языком, чтоб он сразу все понял и замолк. — Тогда позаботься о моем сыне, — интонация у нее такая, будто Минхо маленький и за ним надо присматривать, хотя это Джисону не помешала бы помощь. Заботиться о Минхо ему предстоит не впервые, но это отнюдь не в тягость и даже наоборот — он помнит, сколько сидел под дверью Минхо, когда они были младше, сколько времени провел на нем верхом, как только выдавалась возможность. Сколько Минхо и госпожа Наын возились с ним, пока его крыло течкой. Джисон обещает ей, а сам зажимает рот ладонью в предвкушении. Желудок его делает сальтуху от нервов. Минхо зовет его. Это словно корабельный канат из грудины, почти физическая сила с единственно направленным вектором, и его тянет горячо, влечет прочь. Минхо пользуется зовом нечасто, зато эффективно — типа будильника или щадящего пинка. Джисон забивает на сдачу и чеки, быстро сгружая все в пакеты, мчится, на полпути спринта на него нисходит, что на метро он будет плетухать не меньше часа, и он чуть сбавляет свой страйдовый темп, вызывает такси. На улице холодно, но он весь полыхает будто течный — даже успевает вспотнуть в помятом худи, двести раз пытается придумать, что сказать и как себя вести. До дома он добирается в предвкушении. В прихожей темно и запах гона стоит такой, что аж клубы витают, у Джисона из рук выпадают ключи вместе с пакетами, и он замирает в нерешительности, едва завидев Минхо на кухне. Он пьет прям из фильтра, медленно поворачивается к нему всем телом, рассеивая приглушенное сияние по стенам и пошатываясь. От него прям веет опасностью, чем-то волнующим и диким, как в порнохоррорах и хентай-манхвах про одуревших от гона альф, и у Джисона от его хищного прищура сердце ломится в ребра. Он очень медленно стаскивает кеды и внезапно понимает, что у Минхо теперь нет ограничителя, и что щадить его никто не будет. Минхо делает к нему шаг, и этого достаточно, чтоб от бахнувшего в кровь страха пополам с азартом он бросился вглубь квартиры и заметался по коридору. Адреналин застилает ему глаза, и его альфа бросается за ним следом — он на охоте, и все по-настоящему, и Джисона потряхивает, как среди боя, и столько лет сдерживаемый инстинкт гонять срабатывает в Минхо без осечки. Джисон и до спальни не добегает, как его моментально ловят и с силой вжимают в стену. Соблазн обмякнуть и открыть ему шею влажной волной спускается Джисону в пах. Они не разговаривают и даже не целуются — Минхо рычит на него и пытается сдернуть с него джинсы, и он явно не в себе, чтоб Джисон огрызался и рвался из его хватки. Джисон делает вид, что сопротивляется, что принимает вызов и вроде как готов довести их взрослую игру до драки, а сам трется о него задницей и враз застывает, весь алый и запыхавшийся, стоит Минхо цапнуть его за ухо. Минхо молча подхватывает его под подмышки и утаскивает в кровать волоком, и от его воинственного настроя почему-то не остается ни следа. Это не то чтоб унизительно, даже правильно, естественно, наверное, и Джисон заслуживает грубость совсем иного рода, но у него с такого обращения триггерятся все ночные фантазии и красноречиво течет между бедер — Минхо просто сваливает его в груду одеял и пледов на пол и тут же придавливает собой. Капитуляция напрашивается без вопросов. Дальше все как-то стремительно, будто перемотка 2х, и Джисон почти ни на что не обращает внимания. Их общее худи комом катится под стол, Минхо с шорохом выпадает из трикошек, и от вида его мокрого розового узла у Джисона слюна идет снизу и сверху — Джисона выпутывается из джинс сам, пока они еще целые, послушно разводит ноги, вдыхая рывками через рот. Здесь еще хлеще пахнет гоном, и у Минхо, должно быть, первый прилив на подходе — Джисон тоже бессовестно сырой весь и трясется на руках его. Минхо не терпеливо придвигает его к себе за бедра, как голодный — тарелку с едой, и вот тот момент, на котором он прежде запинался и изо всех сил глушил желание оттрахать его до криков, а теперь без колебаний обтирает его смазку о стояк и резко вводит. Секунду у него чувство, будто Минхо воткнул в него раскаленный нож, другую — просто больно, но терпимо, и ни звука не слетает с его губ. Минхо же ахает и морщится, словно это ему одним махом разорвали плеву, толкается глубже, ложится грудью на грудь его. Джисон ровняет дыхание и осторожно обнимает его за плечи, но тут Минхо дергается в нем, устраиваясь поудобнее, и ему становится не до нежностей. Он всегда хотел этого, да, но Минхо тяжелый и судорожно разлизывает пахучую железу под его ухом. Джисон расслабляется как может и все-таки открывает для него шею. Это спонтанно, и как-то второпях, и вообще не похоже на Джисоновы сны про неземную дефлорацию — Минхо покачивается в нем отрывисто, почти не вынимая, и твердый узел его целиком оказывается внутри, распухает еще больше и почти полностью обездвиживает его, и Джисон вздрагивает, стоит Минхо заурчать и схватить его за затылок. Больше предупреждений он не получает. Минхо с хрустом смыкает челюсти на его шее и сам глухо стонет, оставляя на нем метку. Горло его трескается на части. Он не орет под ним только потому, что легкие горят, и Хван был прав, ибо это просто жесть какая боль — пульс его стекает по коже густым теплом, Минхо сжимает его будто в тисках, так сильно, что у него стопудово останется синяк в виде широченного чокера, и рана жжется и колет, и потолок в мягком свете идет над ним каруселью. Минхо делает глоток, не отказывает себе во втором. До Джисона некстати доходит, что Минхо в него кончил. Он пробует поерзать на узле и еле слышно хнычет, потому что это настолько же больно, насколько приятно — там все жидкое и тугое, и у Минхо постепенно проходит помутнение рассудка. Он вытаскивает зубы из шеи его и быстро зализывает укус, чтоб не так хлестало, приподнимается на локтях, давая ему воздух. У него все лицо в крови, будто он съел кого-то заживо, и с острого кончика носа его капает, сбегает по ключицам Джисону в яремную впадину. Рана под пальцами его немеет. Джисон впервые ловит его осмысленный взор. — Извини, — он пытается отстраниться, но тщетно, и его будто судорогой пробирает от острого ощущения. Джисон понимает по выражению его, что сцепка ему тоже в удовольствие — Минхо закусывает нижнюю губу и инстинктивно толкает его бедрами. Джисону аж подбрасывает ему навстречу. Джисон накрывает ладонь его на ране и мельком ощупывает степень повреждений — Минхо хватает выдержки не двигаться больше, но это надо перевязать, пока они не уделали деревянный пол в кровище. Вообще все должно было пройти эпично-феерично, ведь Джисон ждал тринадцать лет и грезил наяву о метке Минхо на своем теле, однако реальность бьет его отдачей и отнимает всякую охоту шевелиться. Ну, зато он попробовал альфу — альфа длинно лижет следы клыков на его шее, укладывает его под собой ровно, чтоб кровотечение остановилось. Их хорошо так сцепило, и до аптечки под кроватью Минхо не дотягивается, а при попытке подползти вдвоем Джисону становится смешно, и затея с треском проваливается. Узел долго не отпускает Минхо. Лунный луч расчеркивает Джисонову ляжку. Когда сцепка ослабевает и Минхо все ж покидает его разоренное тело, из него бодро вытекает горячее — бежит по ногам струйками, пачкает плед, так обильно, что ему даже кажется, что он ненароком описался. Цвет до странности красивый — мутный розовый, капли крови в смеси с белесым перламутром и резкий запах хлора. Минхо невозмутимо вытирается о краешек одеяла и накрывает простынью лужицу семени под ним. — Сильно больно? — тихонько спрашивает Минхо чуть позже, когда они играют в больничку и рвут бинты полосками в тишине. Джисон хочет уточнить, с какой стороны, но предпочитает отрицательно промычать и заткнуться, чтоб не тревожить его пуще. Он сидит смирно, пока Минхо обрабатывает укус — по идее хлоргексидин не должен жечь и резцами так пропороть мышцу нельзя, но рана действительно глубокая, Джисон уже чувствует наливающуюся гематому и не может наклонить голову. Минхо аккуратно стягивает его бинтами, завязывает бантик окровавленными пальцами. Они так же молча маринуются в теплой воде недолго — Джисон все ж размышляет о своем, пока Минхо обнимает его со спины и следит, чтоб он не намочил шею. Минхо сонно моргает и еле реагирует на что-либо, кроме их смешавшегося запаха, — Джисон с трудом выманивает его из ванной прямиком до комнаты, шуршит таблетками и запихивает одну Минхо в рот, подавая воду. В кровати Минхо прижимает его к себе под единственным чистым покрывалом с зала и по-омежьи мурчит ему в висок. Джисон лет с пяти мастерски притворяется спящим, и обдурить Минхо у него получается без усилий. Он выскальзывает из-под руки его, аккуратно залазит в длинную футболку и на цыпочках крадется прочь, вытаскивая за собой баул грязных одеял с пола. Пока Минхо спит, он успевает постираться и вывесить все на сушилке, прибрать на кухне и поесть — в холодильнике полно его любимых воков с морепродуктами, будто они и впрямь застряли тут на всю неделю, машинально тянется к метке, ощупывая окровавленный бинт. Болит уже не так, но он все еще не понимает прикола. Возвращается к Минхо под бок, управившись, и тоже отключается где-то среди усталых теней на его лице. Когда они просыпаются, солнце уже пробивается через шторы — и Джисон потягивается, заохав от вяжущей рези в шее. Тут же его охватывает знакомой горячкой — еще наполовину дремлющий Минхо плавно тыкается меж его ног, щупает за что попадется, скользит известным намерением по его бедрам. Джисон сам приподнимается, чтоб дать ему свободный доступ, не сдерживает голос, стоит Минхо погладить его вульву подушечкой большого пальца. У него очередной прилив вот-вот и легкое помешательство в ауре, и Джисон слушается беспрекословно. Его изумляет перемена и в то же время жуть как любопытно, что с ним будет и как далеко зайдет его альфа — Минхо тоже теперь вправе позволить себе все, чего хотел. Типа челленджа в один гон отыграться на Джисоне за все годы. Его нехилое подозрение, что Минхо все это время кинковал, совсем скоро переходит в твердую уверенность — Минхо ставит его на колени и ласкает головкой вверх-вниз, ждет, пока он основательно промокнет и расслабится, не теряя времени даром. У Джисона больше не кровит и в целом все гораздо лучше — с шеей до сих пор ситуация "вызовите скорую", но теперь ему не больно на члене. Разных новых впечатлений набирается вагон, и он помаленьку привыкает — альфья магия, не иначе. Минхо давит ему на лопатки, чтоб он упал лицом в подушку и подмял ее под живот, и это гиперскачок от сексуальной депривации до громкого догги-стайл под романтический рассвет. Минхо больше не осторожничает с ним. Ладони его оставляют отметины на джисоновой бумажной коже, движения с хаотичных меняются на целенаправленные. У него поясница выгибается как в порнухе и аж ступни приподнимаются от кровати, и вот всего за пару фрикций до первого в его жизни оргазма без рук, Минхо замирает на долгую секунду и спускает глубоко в него все, что раньше додрачивал ему на лицо. Джисон не успевает подмахнуть ему в возмущении. Его тут же плотно садят на узел. — Не двигайся, — велит ему Минхо, и у Джисона как-то само проходит желание брыкаться и своевольничать. Минхо вполне соображает, притягивает его на себя, шире разводит ему ноги. Он не перечит, даже когда Минхо немного поддается гону и прикусывает его за загривок чуть ниже атланта — от этого вряд ли останется след, а даже если и да, Джисон не возражает. Он выжидает молча, покладисто складывает руки на подушку под собой и опускает лоб на ладони. По налитому клитору его на простыни подтекает жижа из семени и смазки. Когда их расцепляет, Минхо вытаскивает осторожно, зажимает пальцем, чтоб не напачкать больше — они льнут друг к другу и обнимаются тесно, и у Джисона глаза закрываются сами, стоит Минхо засунуть язык ему в рот. Это совершенно точно коварное колдунство, потому что вот вчера они прям враждовали и злились, а сегодня славно ладят и мурлыкают друг другу в шеи. — Куда? — Минхо тут же навостряется и хватает его за запястье, стоит ему попытаться спустить ноги с кровати. Джисон не рискует вырваться. — Принесу поесть? Не хочешь? — он откровенно недоумевает с такой реакции, и Минхо хмурится, жмет его к себе крепче. — Ты чего? Минхо издает слабый рык и дергает его обратно на кровать. Тут до Джисона доходит — он теперь помеченный, а значит Минхо будет ходить за ним по пятам, пока не заживет. Прям повсюду, ни шагу от него, хоть в этом нет смысла, пока они заперты в квартире. Логику альф он все еще понимает со скрипом, но тут вроде как есть логичное объяснение — типа чтоб никто не поставил на нем метку сверху, пока он уязвимый и свежепогрызенный. Джисон хорошо помнит, как Енбок мучился с Хенджином — они пометили друг друга чуть ли не сразу, как сосватались. Феликс и без того от недостатка собственнических замашек не страдал, а стоило Хвану и Минхо пройти отбор в JYP, так вообще будто с ума сошел. Теперь у Хенджина целое ожерелье белых меток по плечам, помимо основной ровной под кадыком, и Джисону уже не хочется побывать на его месте. До кухни Джисона буквально конвоируют, и ему прям нравится, как Минхо пялится на него с стороны стола. Он и представить не мог, что Минхо держал это в себе столько времени. — Где хочешь метку? — спрашивает он чуть позже, когда они сидят в обнимку и клюют индийское карри с одних палочек. Минхо стеснительно притупляет взор, но Джисон-то в курсе, о чем он мечтал и никогда сам не попросит. У госпожи Наын метка красуется на левом плече, прям на средней дельте. Джисон втихушку цепляется за бицепс Минхо и прикидывает след своих челюстей где-нибудь вот здесь. Минхо раскусывает его намерения, и вторая волна настигает его внезапно — он опять маленько теряет голову и пытается загнуть Джисона раком прям на кухонном островке. Джисону кое-как удается вывернуться, дабы предотвратить такой срам, но Минхо без проблем перехватывает его в коридоре и тащит в спальню, чтоб завалить еще разок. — Ты будешь носить в себе мое семя, котеночек, — шепчет Минхо в Джисоново ухо, подминая под себя в мягкий матрас, — будешь ходить круглый все дни в году. Джисон жуть как неловко и все такое. Ему хватает ума сознавать, что у Минхо на ближайшую неделю цель номер один — оплодотворить его, и что ему еще минимум два дня кататься на узле, да только он временно не фертильный от таблеток, и все равно даже вне течки Минхо не в силах от него оторваться. Это страшно льстит Джисону, и понемногу он свыкается с новой гранью их отношений — может, Минхо стоило укусить его лет десять назад, когда они совсем влюбились друг в друга в лесу у реки и сами этого не поняли, может, Джисону тоже следовало однажды проявить агрессию и довести все до конца. Получилось как получилось, и больше у него не получается распыляться на «если бы да кабы». Бедра его липнут от спермы, и он трогает себя ради любопытства, сперва несмело и вроде как из научного интереса, потом просто потому что захотелось — Минхо кладет его под себя на постели, наблюдает пристально, устроившись меж его расставленных ног. Но Минхо очень скоро надоедает просто смотреть. За поцелуями он залазит на него, заводит коленки его к ушам. Джисон соскальзывает ладонью по его груди к паху и вводит сам. В их третий раз он даже успевает кончить. Минхо возвращает себе вменяемость и действительно прислушивается к его ощущениям, по обыкновению чутко различает оттенки румянца на его скулах, и Джисон красный весь и дрожит от того, что его так внимательно разглядывают сверху. — Ты что, прям?.. — Минхо приподнимает бровь и ловит его за подбородок, чтоб он не успел отвернуться. От усталости у него не получается узел, но они все равно продолжают скрипеть кроваткой — Минхо любит его неторопливо, прям как положено, чтоб рука в руке и эротичные вздохи на ухо. За вечер Джисон приходит к заключению, что если все полноценные взрослые гоны и впрямь можно проводить так классно, будто медовый месяц или каникулы, то он просто счастлив был родиться омегой. Омегой Минхо, если точно. Не знал же, что из вечерней экзекуции все обернется так чудесно. К вечеру в душе Джисон окончательно определяется, где поставит метку. Они снимают с Джисона грязный бинт, стараются шибко не мочить схватившуюся коркой рану, но это невозможно в шестьдесят девятой на дне ванны. Под супрессантами у Минхо сперма совсем другая на вкус — сырой белок или кровь, и Джисон втихаря сплевывает в слив и сам предлагает продолжить на суше. Минхо слегка нервничает, будто чует, что его тоже вот-вот пометят. Джисон кусает его сразу же, без разговоров и прелюдий, как только Минхо усаживает его на себя верхом. Он промахивается на миллиметр и все равно оставляет идеально ровную отметину — Минхо орет от боли и матерится всласть, но не останавливает его, пока он не отваливается, наглотавшись до тошноты. На острый клык его прилипает кусочек мяса, и ему правда жаль, что так глубоко вцепился. Зато красиво вышло. Минхо жалуется, что ранен и не может рукой двинуть, а сам крепко обнимает его за талию и долбит снизу, пока оргазм не застает их обоих врасплох. Минхо под ним истекает кровью и все равно таращится на него восторженно. Они перевязываются по очереди, и Джисон щедро поливает его хлоргексидином в отместку за шею, строго-настрого запрещает двигаться — ясное дело, Минхо плевать хотел на его запреты. На ужин Джисон разогревает им кимчхиччиге. В такие ламповые молчаливые моменты наедине с ним к Джисону тоже приходит спокойствие. Словами он бы этого не описал, но за годы в нем выросла такая эмоциональная зависимость от Минхо, что Минхо даже делать ничего не надо, чтоб унять его тревожные припадки, — Джисон целует его куда-то меж носом и щекой, жмурится блаженно, стоит Минхо потереться о него в ответ. Раньше подобная идиллия наступала у них только после знойных скандалищ и Джисоновых криков в подушку, потому что Минхо всегда стоит на своем, а Джисон до сих пор не умеет сглаживать углы. Раньше Джисон отчаянно хотел, чтоб его пометили, истерил и сбегал куда-нибудь в парк плакать на скамейке. Теперь-то понимает, что не выдержал бы этого ни в шестнадцать, ни тем более в тринадцать — тупо порвался б на узле его и долго б восстанавливался. Наверное, захотел бы забеременеть от Минхо, и все их общие мечты о JYP, потонули бы в пеленках и сосках. Но такая история пока не про него. И вообще он принадлежал Минхо задолго до того, как узнал про метки, задолго до того, как понял, что тоже может кому-нибудь принадлежать. Минхо не отпускает его от себя ни на минуту. Джисонова метка горит на плече его под жгутом. Импровизированный отпуск кончается, и Джисон обдумывает все порциями, крутит кисточку на телефонном брелке. Ему восемнадцать, и у него, ура, метка его возлюбленного альфы слева на шее, и от девственности только воспоминания остались, и он весь покоцанный и болит, но это нормально, он помнит, что больно будет всегда. Это ничего, если рядом с Минхо. Джисону было три, когда они с отцом остались одни. Джисону восемнадцать, под боком дремлет его Минхо, держа его руку и заполняя квартиру их общим запахом. Жизнь все еще полна смысла.