Magic Hand

***

— Я точно не буду тебе мешать? — спросил Тав, аккуратно расправляя спальник в тесной палатке, явно рассчитанной на одного. Его голос прозвучал тихо, почти извиняюще, как будто он вторгался в личное пространство, не желая нарушать покой. — Только если позволишь мне немного света, — ответил Гейл с лёгкой улыбкой, и в его ладони вспыхнул мягкий, почти неосязаемый магический огонёк, отбрасывающий на стены палатки тёплые, дрожащие отблески. — В долгу не останусь. Тав кивнул, а потом вдруг одарил его той самой доброй, открытой улыбкой, от которой у мага на миг сжалось сердце. В ней было что-то детское, как будто он всерьёз ожидал, что сейчас ему зачитают сказку на ночь. — Не переживай. Я сплю крепко, хоть гром греми. Так уж вышло, что после изнурительного боя с гноллами на Всхожей Дороге и внезапно хлынувшего дождя, им пришлось довольствоваться куда меньшим укрытием, чем обычно. Одной из старых пещер, которую Зентарим использовали как перевалочный пункт — тёмной, сырой, но всё же защищённой от непогоды. Пространства оказалось критически мало: палатки уместились не все, и вскоре стало ясно — всем придётся делить с кем-то жильё. А тем, кто был особенно привередлив или не пожелал компромисса, великодушно предложили провести ночь под открытым небом — под холодным, не по сезону ливнем. Гейл же совершенно не волновался по поводу соседа — напротив, его присутствие даже успокаивало. За удивительно короткое время между ними возникла почти братская близость, как будто они делили костры и хлеб с самого детства. В чём-то Тав действительно напоминал ему самого себя — только более солнечного, искреннего. Он, в отличие от многих их спутников, всегда стремился поступать правильно и помочь тем, кто в этом нуждался, даже если сам едва держался на ногах. В такие моменты Гейл искренне благодарил судьбу — или, быть может, кого-то выше — за то, что их пути пересеклись. — Доброй ночи, — негромко сказал Тав, устраиваясь поудобнее под одеялом. — Доброй, — отозвался Гейл, и в его голосе мелькнула тёплая улыбка. Как же приятно — просто услышать рядом подобные слова. Настоящие. Простые. После долгих месяцев затворничества в башне он почти забыл, каково это — просто чувствовать чьё-то присутствие рядом. Ведь даже не касаясь, Гейл ощущал тепло, исходящее от Тава. Оно будто дышало — живое, земное, в корне отличное от холодного сияния Мистры. Он часто ловил себя на том, что бессознательно сравнивает — жест, интонацию, взгляд. И каждый раз это вызывало в нём тихое раздражение. Мистра была иной. Не просто выше. Не просто далека. Её нельзя было измерить в терминах любви или близости — она оставила в его душе не след, а зияющую пропасть. И при этом… не исчезла. Не ушла. Что злило сильнее — её равнодушное владение судьбами смертных или то, что он, несмотря ни на что, всё ещё молился ей? Он не знал. Но в одном был уверен: если ему когда-нибудь дадут шанс всё исправить — он не упустит его. Вцепится в него, как пёс в добычу, принесённую хозяину. И пусть это не вернёт ему любви — он всё равно принесёт ей свою преданность, как и Корону Карсуса. Пусть им и не суждено было вновь стать возлюбленными, Гейл уже давно смирился. Надежда угасла постепенно и с горькой обреченностью. Но, как ни странно, ещё больнее было осознать другое: он и представить не мог близости… ни с кем. Ни душевной. Ни — особенно — телесной. Год, проведённый в добровольном заточении своей башни, стал для него не только изгнанием, но и бегством от собственного тела. Он всеми силами пытался отвлечься, забыть о физических желаниях, словно они были чем-то постыдным. Тихо, без слов, он заключил с собой договор — воздержание как форма искупления. Аскеза, продиктованная не столько разумом, сколько внутренним страхом. И он по сей день держался этого обета. Даже несмотря на то, что Тав, безусловно, его привлекал. А сам Гейл, не без внутреннего стыда, то и дело ловил себя на том, что задерживает взгляд чуть дольше, чем позволено. Но между ними ничего не происходило — только лёгкий, ни к чему не обязывающий флирт, да дружеское похлопывание по плечу после особенно тяжёлого дня. И слава богам. Потому что если бы Тав вдруг решил, что ночёвка в одной палатке — это намёк на нечто большее… Гейл и вправду не знал бы, что делать, куда себя деть и как реагировать. Он совсем разучился любить так, как это делают простые люди. Иногда, в особенно усталые вечера, Гейл почти надеялся, что всё это ему просто мерещится. Что не было ни этих мимолётных прикосновений, ни того, как Тав в бою вставал перед ним щитом своей широкой спины. Ни того, как незаметно подливал ему похлёбку, будто не желая привлекать внимания. Может, он просто всё ещё не оправился от затворничества? Может, выглядел ослабленным — и тот проявлял простую заботу, не больше? На него и правда приходились удары тяжелей, чем на других. Его тело ещё не до конца оправилось — слишком долго оно было в запустении. За время, проведённое в башне, он нередко забывал поесть или просто не находил в себе желания. Даже несмотря на то, что матушка передавала ему домашнюю еду с завидным постоянством — тёплые похлёбки, пирожки, любимые сладости из лавки на углу. Всё это зачастую оставалось нетронутым. Аппетит ушёл вместе с привычным течением жизни. Теперь, в лагере, с едой было проще. Он ел то, что ели все, и еда, странным образом, казалась вкуснее — возможно, из-за компании. Но следы прежней жизни всё ещё выдавали в нём человека, который недавно стал учиться жить заново. И пусть так, но в те редкие моменты, когда Тав смотрел на него с мягкой, почти застенчивой улыбкой, а потом внезапно отводил глаза — невозможно было не заметить большего. Гейл готов был поклясться: если бы не сияющая чешуя и природная жаростойкость драконорожденного, Тав давно бы вспыхнул от румянца, как сухой свиток у костра. Странные мысли. Снова. Гейл тихо выдохнул, стараясь не шуметь, и повернул голову. Тав все еще лежал идеально ровно, почти нарочито, будто и во сне держал себя с достоинством опытного воина. Как же быстро он уснул. «Мило», — мелькнуло в мыслях, и он тут же одёрнул себя, как ребёнка, пойманного на глупости. Захлопнув книгу, Гейл кивнул самому себе — почти машинально — и опустился на спальник, упав спиной вниз. Щелчком пальцев он погасил слабое сияние посоха, и по палатке мгновенно растеклась тьма. Прошла минута. Потом ещё одна. Время вязло на нём, словно липкий мёд — стекало медленно и неохотно, цепляясь за каждый вдох. Гейл нахмурился, пытаясь вспомнить хоть одну мысль, способную усыпить его, как бывало прежде. Но в голове стояла тишина, и только дождь за пределами пещеры, ровный и упрямый, звучал словно колыбельная для усталых странников. Глаза постепенно привыкли к темноте, и маг различил неровный свод палатки, едва колыхающийся от слабого сквозняка, пробирающегося из глубин пещеры. Он, будто бы невзначай, повернул голову — просто взглянуть на соседа, ради любопытства. Грудь Тава мерно поднималась и опускалась. Руки лежали спокойно на животе. Даже в тусклом полумраке его чешуя отливала теплой медью, словно запомнила свет, которого здесь уже не было. Красиво. Гейл никогда не смотрел на него с такого расстояния. Впрочем, он вообще не привык разглядывать людей. Матушка воспитывала его благочестивым — даже чересчур, по его нынешним меркам. Хотя сам он часто считал себя грубоватым, дурновоспитанным. Ерунда, конечно. Но именно сейчас… ему так хотелось всмотреться. По-настоящему. Он знал, как выглядят красивые люди — встречал их, порой слишком ярких, порой нарочитых. Но Тав был другим. В нём была простая, не показная притягательность. И то, как он спокойно спал рядом, доверяя ему свой покой… вселяло странную, тихую надежду. На то, что их будущее — даже если останется чисто дружеским — может быть искренним. Снаружи дождь усилился, шум его стал плотнее, навязчивее — приходилось напрягать слух, чтобы различить что-нибудь кроме воды. Где-то тлел костёр, едва слышно посапывал Шкряб. Даже скрежет клинка о камень — тот самый, что Лаэзель упрямо таскала с собой в постель — звучал уже как неотъемлемая часть ночного ритма лагеря. И вдруг — резкий, сдавленный выдох, прорывающийся сквозь пелену тишины: — Ха-ах… Гейл вздрогнул. Рука инстинктивно потянулась к посоху. Нападение? Новая угроза? Он уже почти сорвался с места — тело действовало быстрее мысли. После всех пережитых боёв это казалось почти привычным. Но тут звук повторился. Громче. Чётче. И это были не враги. О, нет. Только не снова… Гейл уже знал, что это может означать. Он не раз замечал, как Астарион уходит из лагеря в компании Темного Соблазна, как возвращается потом — растрёпанный, с перекошенной одеждой и слишком довольной улыбкой. Не с охоты они возвращались, это уж точно. И хоть всего пару раз, но ему вполне отчётливо доводилось слышать, как из соседней палатки доносились сомнительные звуки — шуршание ткани, сдавленные вздохи, поцелуи, сорванные стоны. Эти ночи явно были… насыщенными. Гейл тихо застонал и закрыл глаза. Почему всегда рядом? Почему сейчас — когда он спит с Тавом в одной палатке, плечом к плечу, разделённые лишь дыханием и плотной тканью спальников? Прекрасно. Просто идеально. Он вздохнул и покачал головой, пряча лицо в руку. Этот проклятый вампир вечно не вовремя, со своим неизменно распущенным темпераментом… Гейл попытался отгородиться от звуков, но вместо раздражения внутри росло что-то иное — неуверенность, даже смущение. Слышать подобные звуки в столь пикантной ситуации ему еще не приходилось. Будто чужое желание касалось их тоже, случайно, почти краешком. Он сжал веки, будто это могло заглушить всё остальное. Постарался не прислушиваться, не вникать. Но звуки становились отчётливее: тихое шуршание, сдавленные вздохи, и тот особый ритм, от которого невозможно было отмахнуться. Гейл искренне не понимал — как можно сохранять тайну, если она звучит на весь лагерь? Или, может быть, Астарион делает это специально. Чтобы кто-то услышал. Чтобы знали. Может, он так прогоняет конкурентов? Или самоутверждается? Кто его знает. Гейла это в любом случае не касалось. Ни Соблазн, ни эльф с его вечно хитрющим взглядом не вызывали в нём ни малейшего интереса. И всё же… не сами участники, а то, что происходило между ними — трепет, желание, свобода быть открытым — всё это отзывалось в нём болезненной памятью. О том, каково это — чувствовать себя желанным. Когда прикосновение не пугает, а принимается. Когда тело не воспринимается как проклятие. Он пытался отогнать эти мысли, приказывал себе не реагировать. Но всё пошло прахом, когда очередной стон оборвался громким шлепком, оставив после себя почти осязаемое эхо. Гейл стиснул зубы и с тяжёлым вздохом повернулся на бок, стараясь сбежать от происходящего — и от самого себя. «Черт побери…» Он лежал тихо, почти не дыша, стараясь отгородиться от всего. От звуков за палаткой, от собственных мыслей. Они уже не казались такими громкими. То, что сначала раздражало, теперь едва ли доходило до сознания. Все внимание соскользнуло на что-то куда ближе. На тело, которое, вопреки воле, начало реагировать. Незаметно, но ощутимо. Тепло собиралось внизу живота, и напряжение разливалось оттуда по мышцам, будто в них вспоминалась давно забытая реакция. Он сдвинул ноги, свернувшись немного плотнее. Так было легче спрятать то, что начало выдаваться под тканью брюк. Лежа на боку, он чувствовал, как плотная материя чуть давит, как жар подступает к коже, и это не имело никакого отношения к вампиру или его партнеру за его палаткой. Тав дышал спокойно, и от этой простоты становилось только хуже. Он не делал ничего — просто спал. Но Гейлу почему-то стало не по себе. В том невыносимом смысле, когда разум отказывается иметь дело с телом, а тело — с разумом. Уж лучше бы тот не успел еще уснуть и они вдвоем посмеялись бы и закрыли эту тему. Но теперь ему было неловко. Почти по-детски. От того, как легко его можно было смутить. От того, как мало требовалось, чтобы воспоминания и фантазии снова нашли дорогу. От того, как давно он не позволял себе даже этого — простого, несмелого желания. Он не делал этого уже давно. Слишком давно. Сначала — потому что так было правильно. Потом — потому что так было безопасно. И теперь он просто… не мог. Мысль о том, чтобы дотронуться до себя, вызывала такой же отклик, как попытка прыгнуть с утёса — резкое сопротивление. Ему казалось, будто стоит только поддаться, и он потеряет нечто важное. Последнюю грань между собой и слабостью. Стыд стягивал его изнутри куда сильнее любого пояса. Он пытался унять дыхание, восстановить контроль. Ещё немного, и, возможно, это всё отступит. Но всё пошло не так. Простое, незначительное движение — разворот на бок, шелест ткани, и вместе с ним — короткий выдох. Горячий. Прямо в шею. Слишком близко, слишком неожиданно. Гейл вздрогнул, будто его окатили кипятком. Внутри всё сжалось, сгорбилось. Он даже не сразу понял, дышит ли. В висках отозвался тяжёлый удар, будто внутри кто-то отмерил границу, которую он только что переступил, не и сделав шага. Но назад пути уже не было. Он опустил взгляд и выдохнул. Гейл не был уверен, имеет ли право на это. Всё происходящее казалось чрезмерным, слишком смелым, слишком личным. Но последние недели в пути ясно дали ему понять: «никогда» — это пустое слово. Он и сам не заметил, как растерял те твёрдые убеждения, которыми когда-то укрывался, как доспехом. Ещё час назад он бы поклялся, что не допустит и мысли — дотронуться до себя, находясь с кем-то в одной палатке. Но всё изменилось. Не из-за усталости, не от желания — а от того, кто был рядом. От этого дыхания в темноте, от тепла, которое пробиралось сквозь слой ткани и смущения. И, как назло, стоны из соседней палатки никуда не исчезли. Приглушённые, неровные, будто кто-то там, за тонкой преградой ткани, терял контроль с каждой минутой. Они звучали чуть пошло, но в них было что-то странно интимное. Настоящее. Будто тела говорили друг с другом без слов, и каждое прикосновение было единственно возможным ответом. Как дыхание. Гейл не мог отвести от этого мыслей. И, может быть, не хотел. Что, если бы и он был чуть смелее? Не фантазировал бы молча, не уговаривал себя, что всё это глупость и пройдёт, а просто подошёл бы к нему — чуть ближе, с тем самым неуловимым выражением, которое рождается на лице, когда уже знаешь, но ещё не решился до конца. С улыбкой, может быть. С полушёпотом у уха, в самый подходящий момент, когда никто не слышит. «Приходи ко мне, пока никто не видит.» Он бы понял. Конечно, понял бы. И пришел бы. Наверняка. И тогда… ох. Тогда всё было бы иначе. Не как между друзьями. Ведь он тоже хочет? Тав не стал бы торопиться. Он коснулся бы сначала легко — как будто проверял, не дрожит ли кожа под пальцами. Он бы не спросил. Лег бы рядом, обхватил ладонью бедро или скользнул к поясу, не глядя. Его рука была бы тёплой, широкой, и в этом прикосновении не было бы ни страха, ни торга. Только — можно? — и уже да. От фантазий Гейл чуть шевельнулся. Неосознанно. Тело само повторяло это если бы. С каждой новой мыслью она превращалась в необходимость, и в какой-то миг он понял — больше не может просто лежать. Заклинание слетело с губ почти беззвучно. Стыдно было даже шептать его. Он знал его до предела — столько раз проговаривал мысленно. Оно принадлежало школам практической магии, а не желаниям. Оно должно было бы служить воровству, механике, тактике. Стащить идол из святилища, открыть замок, принести чашу, не вставая с места. Но он уже знал — оно умеет больше. И он уже использовал его не по назначению. Несколько раз… Движение было едва заметным — тихий сдвиг воздуха, и магическая рука легла на бедро. Пальцы сомкнулись, не слишком крепко, но достаточно, чтобы вызвать отклик: тепло, сжатие в груди, предательское напряжение в паху. Гейл закусил губу, чтобы не застонать. На мгновение сжал глаза крепче. Фантазия вернулась, окутала его снова — как бы это сделал он? Тав. Стал бы нежным? Осторожным? Боялся бы сделать что-то не так — так же, как сам Гейл боялся дышать слишком громко? Или нет? В нём была сила, он бы действовал уверенно. Рука легла бы твёрдо, без дрожи, как будто знала, где остановиться, а где — пройти чуть дальше. Он бы, возможно, ничего не сказал — только смотрел бы. — Хнн… — сорвалось из горла, почти неслышно, когда пальцы сжались на бедре чуть сильнее. Всё тело отозвалось короткой дрожью, будто запомнило, каково это — быть желанным. Эти пальцы… они точно чужие. Не его. И в то же время — похожие на те, которые он хотел. Крепкие, сильные, и до боли, до стеснения — желанные. Он с трудом удерживал себя от движения навстречу, от толчка бёдрами, от стона, который глухо давил на горло. Когда же простая любезность — взгляд у костра, фраза в бою, похлёбка с лишним куском мяса — стали основой для жадной, трепещущей фантазии? Магическая рука скользнула выше, под рубашку. Кожа вздрогнула от контраста: магия была прохладной, но то, что он представлял — горячим, живым. Пальцы провели дугу вдоль живота, и Гейл сжал кулак в спальнике, не в силах уже думать о чём-то, кроме одной мысли: Если бы это был он… Он резко зажал рот рукой, накрывая губы до костяшек — будто мог таким образом остановить и дыхание, и голос, и саму мысль, способную его выдать. Всё становилось слишком громким внутри него. Слишком живым. Его фантазии больше не были просто мечтами — они превратились в образы, подробные, ясные, плотные, почти зримые. Он представлял, как Тав гладит его по боку — медленно, по коже, уже разогретой этим немыслимым возбуждением. Как проводит пальцами по рёбрам, задерживаясь в ложбинках между ними, будто хочет запомнить каждую. Как осторожно касается груди — не грубо, не торопясь, как человек, который не торгуется за удовольствие, а изучает его. И голос… если бы он произнёс его имя. Просто: Гейл. Тихо. Почти шёпотом, прямо в ухо. От одного только мысленного звука в этом тембре по спине пробежали мурашки, и все они стекались вниз, к тому месту, где дыхание Тава всё ещё касалось его шеи. Он чувствовал это, как будто Тав уже знал, как будто не спал. Если бы… Член дёрнулся неприятно резко, точно пытался вырваться из слишком тесных штанов. Возбуждение стало мучительным, влажным, липким. Если он продолжит ещё хоть немного, придётся идти в лес посреди ночи с мокрыми брюками и объяснениями самому себе, которых не существует. Рука скользнула вниз — грациозно, почти ласково. И он двинулся назад, машинально, рефлекторно — просто потому что он не привык. Его спину встретила теплая, крепкая грудь. Тав. Совсем рядом. Настоящий. Вес его тела — реальный и потрясающе ощутимый. Не в силах продолжать это затянутое мучение, Гейл принял единственное возможное решение — закончить как можно быстрее. Магическая рука послушно скользнула вниз, подхватила край брюк и слегка потянула. Ровно настолько, чтобы оголить то, что уже не могло прятаться. Холод воздуха коснулся влажной, напряжённой плоти. Он судорожно вдохнул, зажмурился и попытался взять себя в руки, отдышаться, обрести хоть какое-то равновесие. Тщетно. Он только теперь по-настоящему понял, как далеко зашёл. Всё — фантазии, желание, прикосновения, — было не игрой, не случайностью. Он довёл себя до этого сам. Не думая. Не контролируя. Ни одной мысли о последствиях. Только он и тот, кто лежал рядом. Он больше не мог врать себе. Ни на словах, ни в движениях. Это было безумие. Наверное. И когда пальцы — магические, но воображаемые, чужие, и всё же его — коснулись головки, едва, почти невесомо, как утренний пот на коже, он не выдержал. Вжался в чужое тело сильнее, будто ища опору, спасение. Прикосновение было слишком точным, слишком пугающим. Он не мог. Гейл сильней зажал рот ладонью, внутри уже что-то предательски расползалось. Ком в горле поднимался выше, горький, сырой. Глаза защипало. Он не понимал, от чего: от боли, от стыда, от невозможности закончить? Он не смог даже… так. Он чувствовал себя жалким. Таким жалким, что это пульсировало в висках сильнее, чем возбуждение. Он почти ожидал услышать собственное всхлипывание, но вместо него — только дрожь в теле, и грудь Тава за спиной, такая ровная, такая надёжная. Как же все остальные делают это легко? Почему он — не может? Почему даже этот жест — самый простой — становится невозможным, как будто его тело принадлежит не ему? Он не знал ответа. И именно это разбивало сильнее, чем всё остальное. Ладонь, прижатая к губам, дрожала. Гейл чувствовал, как сдерживаемый звук, срывается где-то в горле, как всё в нём требует: останови это. Он уже почти готов был развеять заклинание, вернуть всё обратно, спрятать себя в темноте — под одежды, под мысли, под молитвы, которые знал наизусть. Как будто чужие слова могли унять его, заглушить пульс, успокоить боль. Но вдруг — голос. Тихий. Совсем рядом. Тёплый. — Эй… Он не спал. Дыхание сбилось в груди, словно воздух внезапно стал слишком тяжёлым. Гейл застыл, напрягшись до предела — не сдвинулся ни на миллиметр. Только теперь до него дошло, насколько плотно он был прижат к Таву. Спина ощущала каждое движение: мягкий вдох, еле заметный изгиб, тепло чужого тела, пропитавшее ткань. Голова вмиг стала ватной, наполняясь страхом. Сырым, физическим страхом. Он ждал чего угодно — что Тав вскочит, что рассмеётся неловко, скажет что-нибудь, чтобы разрушить молчание. Или просто уйдёт, не глядя. Всё было бы легче, чем то, что он услышал. — Могу я коснуться тебя? Слова пронзили его насквозь. Он распахнул глаза — инстинктивно, будто от этого могло что-то измениться. Воздух исчез. Мир сжался до этой фразы. Поворачиваться не понадобилось. Позади — тепло, тяжесть, тело, напряжённое и живое. Никакого давления. Никакой настойчивости. Только тишина, в которой жил вопрос, и неподвижное, согревающее присутствие. Лгать дальше было невозможно. Даже себе. — Можешь, — прошептал Гейл, губами почти не шевеля. Он убрал ладонь от лица. Кожа на пальцах оказалась влажной, губы — тоже. Ресницы дрожали. Он не оборачивался. Не смел. Не хотел терять то, что начиналось в этой темноте. Одним коротким движением пальцев маг прервал концентрацию заклинания — магическая рука растворилась во тьме палатки совершенно невостребованная. В ту же секунду тёплая, живая ладонь скользнула по обнажённому боку и замерла, будто измеряла расстояние между желанием и разрешением. Без лишнего давления, но с ясным намерением, пальцы пошли выше. С каждой точкой соприкосновения тело отзывалось быстрее, чем мысль. Кровь будто кипела в венах, расходясь от ладони по груди и вниз, ниже, туда, где возбуждение уже становилось почти болезненным. Этого не должно было быть. Он не понимал, как это стало возможным, почему именно сейчас, и почему — с ним. Но не мог остановиться. Не хотел. — Такая нежная у тебя кожа… — прошептал Тав. Тихо, с таким интимным мурчанием, что слова впились не в ухо, а сразу в низ живота. Он не просто говорил — выдыхал звук, превращая его в прикосновение. Тело Гейла непроизвольно дёрнулось. Никакого ответа. Ни слов, ни взгляда. Он просто придвинулся ближе, вжал бедро в чужое тело, позволил теплу охватить его. Не зная, как ещё справиться с этим, вновь прикрыл рот рукой. Если уж в соседней палатке не утруждают себя скромностью, пусть хоть они побудут чуть более благовоспитанными. Касание было осторожным, почти почтительным — пальцы скользнули вниз, вдоль живота, медленно, будто всё ещё можно было остановиться. И всё равно, несмотря на мягкость, Гейлу показалось: сейчас будет слишком. Почти так же, как тогда, когда магическая рука прикоснулась к нему впервые — резкое, обнажённое ощущение, от которого хотелось сжаться, закрыться, исчезнуть. Но Тав наклонился ближе. Губы коснулись шеи — тепло, влажно, почти неуверенно, точно, как если бы он сам удивился, что решился. Гейл вздрогнул, и сердце пошло вразнос и в этот самый момент, огрубевшие пальцы легли на его член. Ни нажима, ни спешки. Просто касание, чтобы сказать: я здесь. И от этого простого движения тело выгнулось почти судорожно — резкий толчок таза, короткий стон, едва не вырвавшийся из груди. Пришлось крепче прижать ладонь к губам. Тав замер. Рука не сжала, не пошла дальше. Только осталась — тёплая, надёжная, реальная. — Такой приятный… — вновь выдохнул он, у самого уха. Гейл закатил глаза, не в силах сдержаться. Благословите боги Тава за то, что он не просил убрать ладонь со рта. Если бы он это сделал… в палатке остались бы только и стоны, срывающиеся в голос, совсем не похожие на скромное постанывание из соседнего укрытия. Он чуть расслабился, плечи сдали напряжение, и Тав тут же это уловил. Провёл пальцами по всей длине — нежно, почти бережно, с таким вниманием, будто держал в ладони не тело, а нечто очень хрупкое. Одновременно с этим губы скользнули по шее. Так странно, думалось в тот момент — он не рассказывал Таву столь пикантные подробности личной жизни. Неужели он обо все сам догадался? Какой кошмар, но именно за это он готов был благодарить его вечно. И, боги, это было приятно. До безумия приятно. Совсем не магия, не ее богиня, не своя собственная жалкая рука. Тав. Желающий и тяжело дышащий ему в затылок. Восторг накрыл Гейла с головой, огнём, разгорающимся изнутри, спешно и неудержимо. Всё тело Гейла забилось в этом новом состоянии, в котором он так давно себе отказывал. И теперь, когда наконец позволил, когда рядом было это тепло, это дыхание, это живое, реальное прикосновение — казалось, будто они снова упали в Аверно. А быть может, всё это разгоралось от одной лишь руки. Той самой, что держала тяжелый двуручный меч так же уверенно, как сейчас держала его. Гейл знал: дело было в Таве. И это осознание приносило с собой даже некоторое облегчение. Расслабляло. Пальцы ласкали его медленно, точно в такт дыханию. Он чувствовал каждое движение — и каждое было не для того, чтобы довести его до края, а чтобы просто быть с ним. В этом. Внутри этого момента. Тав был всё ещё одет, всё ещё сдержан, и от этого Гейлу становилось только жарче. Всё внимание, вся нежность — ему. Только ему. Он не знал, что делать дальше. Что было бы правильно. Что — слишком. Что — достаточно. Он был готов, и одновременно парализован этой готовностью. Тав тоже, словно подумав о чем-то, замедлил движение. Слегка отодвинулся. Прислушался, как будто ждал. Гейл затаил дыхание. Он знал, что не сказал бы «нет». Он бы отдался, просто потому, что хотел дать взамен. Что-то. Хоть что-нибудь — за это бережное прикосновение, за то, как тот держал его, как будто он был рядом не телом, а чем-то намного большим. — Не бойся, — прошептал Тав. — Я не стану делать этого. Сейчас. Он говорил это как будто знал: время будет. Они ещё вернутся к этому. И это уже было больше, чем обещание. — Но если ты не против… — голос его звучал чуть тише, почти утонул в звуке дождя. И прежде чем Гейл успел ответить, Тав скользнул рукой вниз, ловко потянул штаны, и именно в тот момент всё стало слишком настоящим — твердая плоть коснулась его ягодиц. Гейл не знал, чего тот хочет. Не успел понять. Только вдохнул, резко, обрывая вопрос на полуслове. — Что ты…? Договорить не удалось. Горячий, тяжёлый член уже протискивался между его ног. Медленно, с едва заметным напряжением, но неумолимо. Он чувствовал, как он скользил вдоль паха, задевал промежность, проходит так близко, что внизу все откликалось дрожью, а затем — ещё чуть глубже. Так, что его стало видно снизу. О, боги, как давно Гейл смотрел? И это вызвало в нём резкий, неконтролируемый отклик. Его член дрогнул, дёрнулся вверх, словно приветствуя, будто просился прижаться к ладони плотнее. Вау, — только и успел подумать он, с отчаянной ясностью осознавая: Тав не просто близко. Он — внутри касания. Между. И он — слишком. Слишком твёрдый. Слишком горячий. Слишком большой. Гейл совсем забыл, что убрал ладонь от губ, дабы задать недоозвученный вопрос. И когда рука Тава снова двинулась — уже на его члене, вдоль напряжённой плоти — он больше не сдержался. Простонал в воздух перед собой, открыто, громко, без остатка. Словно всё внутри прорвало. — Боги, да, — отозвался Тав сзади, так, будто не мог иначе. Его голос был хриплым, наполненным напряжением, сорвавшимся. — Прости… я так хотел тебя услышать… Судорожное движение. Напряжение. Он вжимался между сжатыми бёдрами так, будто боялся потерять эту близость, будто каждое движение было и попыткой сдержать себя, и признанием — я с тобой, я здесь, и я не хочу ничего другого. Движения были решительными, но всё равно бережными. Тав скользнул ближе, бедром чуть подталкивая, пока его член не прошёл между ног — полностью, глубоко, вплотную. Сквозь сжатые бедра Гейл ощущал каждый удар пульса, каждую деталь, как будто его собственное тело было создано, чтобы это вместить — не плоть, а близость. В этот момент пальцы потянулись вниз. Неуверенно, почти дрожа, Гейл дотронулся до головки — едва коснулся, скользнул подушечками по влажному кончику, который выскальзывал из-под него. Прикосновение было почти призрачным — но хватило и этого. Тав застонал в шею, низко, сдавленно, так, что мурашки побежали по позвоночнику. Звук не сдерживался, не украшался — это было чистое наслаждение, сорвавшееся с губ, потому что иначе нельзя. Захотелось задержать это дыхание в себе. Никогда ещё никто не звучал так из-за него. Судорожно втянув воздух, Гейл понял, что больше не боится. Не стыдится. В нём что-то щёлкнуло, как будто наконец позволил себе поверить: он может быть желанным. И, возможно, даже любимым. Тав толкнулся снова. Чуть быстрее, чуть глубже. Между бедрами ощущалось скольжение, тягучее, напряжённое. Внутри Гейла от этого всё плавилось. Чем дальше, тем сложнее становилось различить, чей стон чей. Всё смешалось — дыхание, звук, тела. То, что начиналось шёпотом и сдержанными всхлипами, теперь звенело в воздухе, вплетаясь в шум дождя, почти не оставляя места тишине. Никто больше не пытался быть сдержанным. Никто не хотел быть тише. С каждым толчком между сжатыми ногами жар только разрастался. Гейл чувствовал, как его тело пульсирует всё сильнее — пах, живот, грудь, всё превращалось в один горячий узел. Всё внутри просило, требовало — выхода, завершения, спасения. Он с небольшим усилием повернул голову и в полутьме палатки разглядел чужое лицо — близкое, такое близкое, что между ними не осталось даже воздуха. Ох. Глаза Тава были распахнуты. И в них — жара больше, чем в теле. Влажные, затуманенные, полные чего-то между сдержанностью и огнём. Взгляд — не отвлечённый, не унесённый. Он был в нём. В каждом его движении, в каждом сокращении, в каждом тихом звуке. Гейл не мог выносить это. Это было слишком. — Не отпускай меня… прошу… Шёпот сорвался прежде, чем он его осознал. Тихий, сырой, почти беззвучный. Как просьба, которую боишься сказать вслух — но боишься ещё больше не сказать вовсе. Он чувствовал, как Тав замирает. На долю секунды. Как в теле что-то откликается. Как сердце — его или чужое — бьётся гулко. А потом движение продолжилось. Снова. Сильнее. Глубже. Безумие. Слишком долгое воздержание не могло не сказаться. Страсть, разгоревшаяся с такой силой, сжигала остатки сдержанности. Всё, что он терпел, прятал, забивал вглубь — вырывалось наружу, будто магия, которую больше нельзя держать в печати. Гейл чувствовал, как рука на его члене — всё ещё ласковая — крепнет. Пальцы сжимаются чуть сильнее, оставляя ровно столько пространства, чтобы он мог сам двигаться в этой хватке. Он толкался вперёд в него, одновременно скользя по твердой влажной плоти, чувствуя, как тело само диктует ритм. Всё происходило почти неосознанно, но было абсолютно верным. Его бёдра дрожали от напряжения, и с каждым движением сквозь них прокатывалась короткая, почти болезненная волна. Позади звучали глухие, срывающиеся стоны Тава — один за другим, ближе, ближе. — Повернись, — сипло выдохнул он, и Гейл, ничего уже не соображая, только послушно повернул голову — на полоборота, чтобы увидеть, чтобы быть ближе. Чтобы… Поцелуй случился раньше, чем он успел это осознать. Быстрее, чем его дыхание оборвалось, чем живот сжался в спазме, чем волна захлестнула грудь. Быстрее, чем всё, что он знал о себе, успело среагировать. Он кончил, слишком ожидаемо и все равно резко, в чужую сжатую ладонь. Всё тело выгнулось, рот раскрылся, и стон, сорвавшийся из груди, захлебнулся прямо в поцелуе — в чужих губах, тёплых, влажных. Тав удерживал его, а сам, с рваным стоном, с последним сдерживаемым толчком, кончил между его бёдер — пачкая семенем взопревшую кожу. Волшебно. Впервые за долгое, слишком долгое время — было просто хорошо. И так пусто в голове… Слишком пусто для человека, который только что переспал с объектом своего воздыхания впервые. Хватка постепенно ослабла. Гейл с трудом открыл глаза и опустил взгляд — на себя, на них, на весь этот беспорядок. Всё было… откровенно. Неприлично. Мокро, скомкано, разбросано. Совершенно бесстыдно и, что хуже всего, если вспомнить — до одури громко. Боги. Он засмеялся. Сначала тихо, почти на вдохе — а потом открыто, как будто выдыхал вместе со смехом весь накопленный за годы стыд. — Тебе… смешно? — прозвучало у шеи. Голос Тава был всё тем же — размеренным, спокойным, но немного сбитым. Он наклонился вперед, касаясь кожи губами, как безмолвное утверждение: это не случайность. — О, я думаю, я смеюсь… последние разы, — выговорил Гейл, всё ещё улыбаясь, голос оказался севшим, охриплым. Он сам не понял, насколько — то ли от стонов, то ли от усталости. — Не думаю, — отозвался Тав, лениво обнимая мага поперёк груди. Так естественно... так тепло. Совсем иначе, чем просто магия. Маг довольно прикрыл глаза. — Зато наши прекрасные дамы, — протянул Гейл, стирая улыбку только наполовину, — полагаю, в полном восторге от попутчиков. Тав коротко хохотнул, выдыхая в его шею, мягко, любовно: — Точно. Тогда нам стоит выспаться… и сбежать на рассвете. — Не возражаю.