ranunculus

всю следующую неделю они не видятся, не переписываются, лишь договариваются о времени воскресной встречи. и всю следующую неделю доён работает в усиленном режиме, не даёт ученикам расслабляться слишком сильно, чтобы не чувствовать тянущего ощущения где-то под грудной клеткой, словно пустота, которая была в нём уже давно и с годами лишь расширялась. он привык эту пустоту игнорировать, забывать, забивать на неё настолько, насколько возможно. заполнять её чем-то он пока ещё не пробовал. в субботу он мельком замечает, как чист и убран двор соседей напротив, и, наконец, находит в себе силы сделать то же самое – гараж он с успехом разобрал пару недель назад, а вот старый пыльный подвал скоро сведёт его с ума. к тому же, сад всё ещё завален прошлогодней листвой, которую он не успел убрать перед первым сильным снегопадом в декабре. лампочка над лестницей в этот злосчастный подвал мигает, тоже надо поменять. доён осторожно наступает на скрипучие ступеньки, стараясь не задавать самые расшатанные из них. кажется, они всегда такими были, сколько он себя помнил, даже своеобразная схема бесшумного спуска мелькала в глубине его памяти – например, на ту странную доску вставать не стоит, сразу разбудишь отца, уснувшего в гостиной. не раз в школьные годы он тайно прятался там, чтобы посидеть в абсолютной, оглушающей тишине, которая давала ему шанс уединиться с собой действительно один на один. этот дом родители купили почти сразу после его рождения. купили в плохом состоянии, отремонтировали как смогли, хотя могли они куда лучше, не было лишь нужды. обычный потрёпанный коттедж, два этажа, три спальни, две ванные, ничего особенного. в нём до этого жила небольшая семья, уехавшая в конце девяностых куда-то на юг. продали дом быстро и за дёшево, не веря, видимо, что такое место вообще кому-то сдалось. подошвы тапок доёна поднимают густую пыль на бетонном полу, вызывая чихание. тут лампочка и вовсе не горит, поэтому приходится включить большой фонарик и направить его вверх, чтобы хотя бы как-то осветить помещение. подвал завален всем, что только можно представить – чемоданы со старой одеждой, мебель разной степени ветхости, даже детская кроватка с резными машинками по бортикам. по углам стояли завернутые в рваную бумагу сервизы, привезённые покойной бабушкой из ансана, а также хорошая корейская кухонная утварь, которой в штатах ни за что не найдёшь. стояло всё это уже лет двадцать, не меньше, мама попросту прекратила готовить национальную еду, когда единственный сын подрос и сказал, что макароны с сыром ему нравятся больше, чем малатан. многое в этой бесконечной рухляди напоминало доёну о матери, и раньше он бы, наверное, не стал на этом зацикливаться, но теперь, когда родители вернулись обратно, оставив его один на один с десятком разных кризисов, ему грустно до боли. а не тут ли впервые появилась его пустота, растущая до сих пор где-то в области диафрагмы? вдохнув очередную порцию чистой пыли вместо воздуха, доён всё же принимается за уборку. на глаза сразу попадается старый замызганный dvd-проигрыватель, маленький пузатый телевизор на подставке и стойка с дисками. какая чушь. вроде и выбросить жалко, а вроде и не воспользуешься больше никогда. он задумчиво трёт переносицу и в следующую секунду случайно задевает ногой всю стойку, коробки с дисками разлетаются по полу, вызывая несдержанную брань. к чёрту, всё на помойку отнесёт, да будет так. но рука не поднимается. и как бы он ни спорил сам с собой, что всё это – просто пылесборники, что воспоминания можно хранить и в памяти, а не в подвале под гостиной, целая куча барахла теперь стоит мёртвым грузом в прихожей. «что-нибудь придумаю» – обещает самому себе доён.

***

джонни приходит ранним воскресным утром, буквально влетает в дом вихрем, оживляя всё вокруг, приносит целую кучу угощений, какую-то настольную игру и даже пару свечей ручной работы. на лице широкая улыбка, и доён даже немного удивляется, откуда столько счастья. – я не знаю, что ты любишь, поэтому принёс всего понемногу. можем испечь торт или кексы. доён по-глупому улыбается, помогая разобрать пакеты. если честно, они договаривались, что джонни придёт не раньше обеда, поэтому он совсем не успел подготовиться: целая тушка индейки всё ещё оттаивала на кухонном столе, а раковина была забита вчерашей посудой. доён искренне извиняется, но что-то ему подсказывает, что всё в порядке. он громко включает какой-то сериал на нетфликсе, чтобы просто звучал на фоне. вдруг, в один момент дружеская атмосфера испортится и они умолкнут с неловкой паузой? этого не случается – следующие два часа они болтают без остановки обо всём и ни о чём одновременно. хотя, тут ещё как сказать. говорит, в основном, джонни, а доён лишь поддакивает, изредка вставляя свой комментарий. по большей части он просто млеет в компании джонни, сам того не замечая. тревоги отходят на второй план, пока они готовят что-то похожее на лимонный тарт по рецепту в интернете. тянущее чувство внутри рассасывается. доён расслабляется, хотя бы ненадолго. они не говорят ни о чём, что могло бы стриггерить его, заставить чувствовать неловкость или давление. никаких бесцельных разговоров, которые они пытались вести в предыдущие встречи. никаких вопросов о том, что нового в родном городе, какие изменения произошли, как поживают старые общие знакомые. доёну от такого тошно, даже джонни это чувствует. он в принципе чувствует его полностью. видит мельчайшие изменения в мимике, когда тот неспокоен или взбудоражен, видит вселенскую усталость и разочарование в глазах напротив, когда они сидят в соседних креслах в гостиной и перебрасываются парой слов раз в несколько минут. однако он может лишь догадываться о причинах всего этого, картина остаётся неясной. и чем больше он копается в размышлениях, тем больше он чувствует, что хочет выяснить всё. а ещё ему до чёртиков хочется сделать что-то значимое для доёна, остаться у него в сердце, запомниться. ему хочется понравиться. и это странно, потому что на самом деле джонни не из тех, кому когда-либо было это важно. он никогда не стремился запасть кому-то в душу, вызвать симпатию, никогда не делал ничего намеренно, чтобы показаться лучше. но с доёном не так. что-то щёлкает в его голове, когда он видит, как тот снова залипает с широко открытыми глазами, сидя на кресле и подобрав под себя ноги, грызёт кончик пальца. джонни не знает, что чувствует и что вообще ему следует чувствовать. он тихо вздыхает и смотрит на собеседника, продолжая искать ответы на вопросы. нелепо. доён нарушает молчание: – с тобой так легко. просто удивительно, – говорит он, расфокусированным взглядом уставившись на узоры обоев, а затем переводит вгляд на джонни. – рад слышать. то, как ты обычно потерян, это заметно. я пока не знаю, могу ли я с этим помочь, но... несколько долгих секунд он ищет подходящие слова, а затем легко и уверенно выдаёт ответ, не разрывая зрительного контакта: – я бы хотел помочь. глаза доёна округляются, но потом он... хихикает? – почаще приходи ко мне с дюжиной пакетов еды, и я обязательно стану счастливее, – говорит он, поднимаясь с места, и идёт в прихожую, где на тумбочке остались стоять свечи, которые принёс джонни. его провожают завороженным взглядом, а затем он слышит позади себя шорох шагов. чиркает спичкой и спиной чувствует чужой взгляд. – а что это? – внимание джонни переключается на укрытый старой занавеской большой предмет у двери и ту самую стойку с дисками. он тычет пальцем с любопытством ребёнка и подходит ближе, поднимая ткань. – это старый телевизор. не знаю, работает ли он ещё. нашёл его вчера в подвале. не обращай внимания, я его собирался вынести на помойку, просто руки не дох... старший чуть ли не взвизгивает от возмущения. – на помойку?! с ума сошёл, нельзя такое выбрасывать. это ж, мать его, ретро. доён усмехается и хмурится, наблюдая за тем, как джонни без особого стеснения убирает всё лишнее и голыми руками стирает слой пыли с экрана, любуясь. – надо его подключить. и катит стойку в гостиную. доён не возражает, хоть и относится скептически. помочь ему нечем, в электронике, особенно старой, он не разбирается совсем. подойдя к окну, он видит, что погода снова портится, задний двор вновь сыреет от дождя. ну и пусть. главное, что он сейчас дома в тепле. спустя полчаса ковыряния в проводах и колокольчиках, старый ящик подаёт признаки жизни. доён немного удивляется, наблюдая за тем, как джонни радостно хлопает в ладоши, вставая с колен. – я же говорил. они вместе выбирают диск с какой-то драмой девяностых годов, дешёвую как этот самый телевизор, динамик которого издаёт больше шума и треска, чем звука кино. доён заваривает горячий кофе и приносит остывший десерт, который, к его удивлению, удался. всё ощущается по-домашнему, уютно, что может показаться естественным, потому что это и есть его дом. родной дом, в котором он прожил всю свою жизнь, с самого рождения до текущих дней. здесь было всё – первые шаги, первые выпавшие молочные зубы и сказки про зубную фею. тут случились первые творческие успехи, первые разочарования, первая любовь. и тут же появился первый седой волосок и морщинки в уголках глаз. всегда это место было для него родным, но редко – по-настоящему уютным, особенно теперь, когда огромный дом опустел и совершенно затих. но именно сейчас ему настолько комфортно, что хочется уснуть. доён пропускает добрую часть фильма в своих мыслях и к середине действительно засыпает. ему ничего не снится, только лишь кажется, что прошла одна, ну может две минуты. будит его финальная сцена и тёплая рука джонни, что тормошит его за предплечье. – что? – спросонья выдаёт он. – послушай, – говорит джонни и кивает на экран. главный герой картины усаживается за пианино и начинает играть, но доён не понимает, однако первые ноты врезаются в его помутнённое сознание. джонни поясняет, – ты же помнишь её? ты исполнял её на моём выпускном балу в старшей школе. доён кивает, а сам он с ног до головы покрывется мурашками. мелодия несложная, но она завораживает с первых секунд. он не помнит ни слов, ни её названия, зато пальцы на механическом уровне помнят – мышечная память у него работала лучше всего. он медленно выпрямляется в кресле, неосознанно перебирая пальцами по текстильный обивке подлокотников как по невидимым клавишам, глаза закрываются. герой на экране поёт, пока доён лишь мычит в такт что-то похожее. джонни смотрит на него заворожённо, словно видит самое великое чудо в мире, всё происходящие перебрасывает его туда, где он был совсем юн и невинен, где существовали все мечты и цели, где грёзы о музыке пока ещё были планом, вечно играющим в его светлой голове. джонни смотрит на доёна так же, как смотрел на него с третьего ряда их школьного концертного зала. паренёк на класс младше, подаривший ему последнее беззаботное воспоминание о той школе и об этом самом городе. погода за окном не успокаивается и где-то слышится несильный гром, крайне редкое явление для этого времени года. а через секунду экран гаснет, как и свет в торшере, да и вообще везде, лишь слабый отблеск из окна освещает комнату, благо ещё не успело стемнеть. доён по-глупому кивает головой, а руки его так и застыли на подлокотниках, не доиграв мелодию. джонни так и смотрит на него, усмехаясь, а потом глухо хлопает в ладоши. – на бис? доён смотрит на него в ответ без единой мысли в голове, но потом в его голове рождается мысль. – пошли, – пожимает плечами и хватает джонни за руку, утягивая куда-то на второй этаж. после переезда родителей в корею, доён долго думал, как переделать всё под свой быт, и придумал ведь. его старая комната, где с разных времён остались и нелепые детские обои, и плакаты с алишей киз и нелли фуртадо, и главный атрибут всей его жизни – фортепиано, теперь превратилась в кабинет, где доён в основном готовился к урокам в академии и лишь изредка играл для себя. под молчаливое ожидание джонни он уверенно садится за инструмент и в пасмурном полумраке вновь начинает то, что не успел доиграть в гостиной. живое исполнение звучит в десять раз лучше, чем доён представлял себе в голове, и уж тем более лучше, чем звучала игра героя из старых динамиков. пока сам он с наслаждением играет аккорд за аккордом, напевая мотив на выдуманном языке, джонни отвлекается на обстановку в комнате, осматривая старые фото, что так и стояли тут годами. и пусть джонни никогда не был здесь, он замечает на фото знакомые лица – вот мистер и миссис ким в большой рамке на полке, кто-то из общих знакомых в маленьких коллажах, сам доён лет десяти-двенадцати. а на рабочем столе, слишком пустом для стола, которым до сих пор пользуются, замечает фото с друзьями, где в куче хмельных лиц видит и своё. а потом замечает ту самую фиону, висящую на шее доёна. та пить никогда не умела, а здесь, судя по всему, запечатлён кадр за пару минут до её отключки. это, наверняка, была одна из тысяч вечеринка, когда чьи-то родители уехали на выходные, каждому такие тусовки знакомы не понаслышке. джонни лишь думает со светлой грустью: «волшебное время». но слова остаются неозвученными. инструмент замолкает и доён ещё пару минут смотрит в пустоту, а потом всё же говорит: – ты куришь? – нет, а что? – я хочу сходить проветриться. подождёшь меня здесь? джонни моргает пару раз, раздумывая. – я пойду с тобой.

***

шторм на улице стихает, где-то на горизонте небо проясняется, заливая ярким закатом всю округу. доён, выйдя на террасу, успел прихватить старый то ли кардиган, то ли халат, который остался от отца, но он ни капли не грел в такую погоду, только немного защищал от повывов ветра. джонни, видимо по жизни плохо понимающий погоду, вышел как есть, в свитере. первые несколько минут они просто молчат, пока младший, предварительно найдя пепельницу, закуривает. совершенно непедагогично. затянувшись, доён смотрит вдаль, где за крышами домов прячется водная гладь одного из южных озёр, не такого чистого и большого, как озеро к западу от города, где и парк, и чистый пляж круглый год. в голове мелькают воспоминания о первых прогулках на велосипедах с мамой на том самом озере и, о чёрт, о первом поцелуе. ему от тех мест и тошно, и трепетно. доён вздыхает, а джонни будто бы чувствует, о чём тот задумался. он откидывает волосы назад. – прости, что тогда спросил о фионе, – осторожно и с ноткой какой-то нежности начинает он. доён нервно сглатывает, но не старается спрятаться, наоборот, решает высказать всё то, что копилось в нём годами. – на самом деле мы не расстались, – прокашливается доён, стараясь при всём этом держаться непоколебимым, – она бросила меня через неделю после выпускного. сказала, что я сопляк и трус, что у меня нет никаких амбиций в жизни и что я ей такой не нужен. возможно, я бы с ней согласился, если бы речь шла о том доёне, которым я стал спустя годы. но... – он останавливается на несколько секунд, туша окурок о перила, так и не докурив, – понимаешь, даже ты до сих пор знаешь и помнишь, что я хотел сделать ей предложение. а она нет. она не дала мне ни единого шанса. он вновь смотрит вдаль с каким-то отчуждением, а потом поднимает руку, жестом показывая вперёд. – в то самое озеро я и выбросил кольцо. и билеты в лас-вегас тоже. джонни хмурится и кивает. что-то в его сердце неровно отзывается на весь этот монолог, заставляет злиться до сжатых кулаков. – а ещё я соврал тебе, когда сказал, что забыл о ней. ну и плевать, знаешь. честно говоря, я ненавижу разговоры о прошлом, как ты понимаешь. а ещё я давно хотел сказать тебе. – о чём же? – твоя мягкая настойчивость – то, чему я завидовал всю жизнь, – произносит он с расстановкой, поворачиваясь вполоборота. джонни ёжится, когда смотрит в глаза напротив, полные тоски по всему на свете. он едва дышит, разглядывая это лицо, ещё совсем молодое, но рано начавшее увядать. в этом он видит свою определённую красоту, какой-то едва уловимый шарм и обаяние. в момент ему становится так обидно, что он не замечал всего этого раньше – невероятные мягкие чёрные волосы, закрывающие лоб, веснушки, очень чувствительные даже к малейшему солнечному свету, трещинки на искусанных губах. всё это манит, и раз уж доён был честен с ним пару мгновений назад, он тоже хочет быть честным. сейчас. – можно?... но фраза остаётся без продолжения, она даже не требует завершения, потому что доён прикрывает глаза и делает полшага навстречу. всё. делай что хочешь. с той же тихой и спокойной нежностью, что и всегда, джонни кладёт ладонь на шею младшему и притягивает чуть ближе, легко и без давления прижимаясь губами к уголку чужих губ. доён от этого дрожит, судорожно выпуская весь воздух из лёгких, а затем подходит ещё ближе, вплотную, целуя в ответ с жаждой и почти подростковым нетерпением, но больше всего – с желанием отогреться. от него пахнет кофейной гущей и табаком, он кладёт холодную руку куда-то на ворот чужого свитера и тянется выше. джонни тоже надоедает строить из себя терпеливого человека, когда он запускает другую руку в волосы, лишь бы за что ухватиться и не сойти с ума. это чувствуется так, будто обоих сбросили с обрыва вниз, без всякой страховки и гарантии на то, что хоть кто-то выживет. это чувствуется правильно. никто не знает, сколько это продолжается, но доёну не хочется, чтобы это вообще прекращалось. через несколько секунд у обоих проясняется картина, становятся очевидными все ответы на вопросы, которые не пришлось задавать вслух. с задушенным стоном джонни отстраняется и, уткнувшись лбом в лоб, глазами в глаза, произносит: – сыграешь мне ещё раз? доён открывает глаза и усмехается. – настаиваешь? – да, – легко и просто. последний поцелуй остаётся на губах джонни, когда мелкий дождь снова капает по навесу. – тогда сыграю. тогда доён и осознает. это осознание звенит в нём медным колоколом – ему вообще не нужно, чтобы они говорили.

пой мне ещё, я просто знаю что в последний момент, когда тебе никто не поверит, прохожий на остановке возьмёт и укроет тебя под плащом, дома задрожат при появлении трамвая, и когда откроются двери – пой мне ещё