Secret know

Реальность под прикосновениями Вани зыбкая. Обманчиво ласковая, щекотно тревожная, а ещё уютно компактная. Только он, Ваня и неуловимая пустота между касаниями. А кругом фальшивые стены и неровный свет. Света хватит, чтобы открыть чужакам семье его позор. А стен и хлипких замков не достаточно для защиты. Они узнают. Они поймут. Киса слишком громко целуется, слишком громко шепчет и хихикает. Хэнк шипит от боли в небрежно обрабатываемых ранах слишком сильно. Он бы хотел, чтобы не слышал даже Ваня. Но Ваня слишком близко. Всё, что не Ваня — неустойчиво. То льётся вода, то нет. Хэнк то мокрый и холодный, то в махровом полотенце. То резкий свет ванной, то тьма коридора, то синеватые потёмки комнаты. И плитка, и паркет уходят из-под ног одинаково. Руки Кисы то грубо держат, то мягко гладят. Виновата таблетка. Киса впихнул её ему то ли без спросу, то ли спросил недостаточно чётко. А может Хэнк сам попросил. Неважно. Главное, что ему больше не больно. Вот бы ещё было больше не страшно. Дом спит, и в этой тишине только страшнее. В тишине их с Ваней слышно. Киса усаживает его на кровать. Губы Хэнка мгновенно холодеют. Он тянет за ним руки, хватается, но Ваня легко ускользает. — На, оденься. Сам, — наверное, тихо говорит Ваня. У Хэнка в голове его слова бьют набатом и множатся, бесконечно отражаясь от свода черепа. Хэнк медленно, невыносимо медленно моргает, вновь оказываясь в синей темноте комнаты. У него на коленях лежат его трусы. Как... мило. Киса намочил его всего, пытаясь промыть ссадины, и теперь пытается уложить в кровать сухим. Хэнк тяжело поднимается и сгибается, роняя небрежно повязанное полотенце. Киса не отворачивается. — Пиздец ты дрищ, — бормочет Киса откуда-то сверху. А потом уходит. Просто берёт и выходит, оставляя дверь нараспашку. Хэнк натягивает бельё суетливо, насколько позволяют его ватно-ртутные мышцы. Потом замечает, что не снял прошлое. Когда Киса возвращается, Хэнк почти справляется со второй попыткой. У него вышло отлично. — Почему ты на полу? — сухо интересуется Киса. Он был куда лучше, когда всё время его целовал. — У меня... Слишком длинное тело, — находится Хэнк. На самом деле, он не помнит. Разве он не стоял? А впрочем, неважно. Киса принёс еду. Хэнк встаёт без посторонней помощи. Не то чтобы Киса пытался ему помочь. Он усаживается в кресло и пихает ему в руки бутылку воды. — Я хочу есть. Это у тебя мои макароны? — он видит смутные очертания лапши в контейнере. — Я тоже пиздец как есть хочу. Ахуел ты конечно съебаться без предупреждения и оставить меня здесь. — Тебе нельзя... просто так... шляться, — слова выталкиваются так тяжело, будто он жует вату при каждом вдохе. Киса сидит спиной к горящему монитору, и Хэнк не видит его лицо, но там несомненно Кисин фирменный скепсис. — Может ты сходишь и разогреешь пасту? Мне очково. Хэнку требуется много времени чтобы понять смену темы. Он изящно выигрывает себе время на подумать прихлебывая воду. Она ледяная и это не помогает ему устойчивее держаться в реальности. Разве это реально, когда болят кости и когда можно прочувствовать свои внутренности? Он проводит по своей шее и груди, прослеживая как внутри льётся вода. Снаружи сухо и тепло. Это так странно. — Господи, ты первый раз что-то такое пробуешь? — спрашивает Киса. Почему Киса здесь? Почему его так зовут..? — Ты милый, — озвучивает Хэнк свой первый довод. Это кажется логичным. Кошки милые. Однако злобные и тупые. Да, Ване очень подходит. Правда для кошки у него слишком мягкий и нежный язык... — На, жри. Заебал, — жалуется Киса, пихая ему начатую пасту. Тоже странное название. Пастой следовало назвать что-нибудь вроде пудинга. Но он не привередничает. Он зверски хочет есть. Это почти идеально. Разве что... — Холодное, — жалуется он Кисе. Чужое раздражение гуще ртути. Хэнк не сдерживает стон, когда наконец-то ложится на кровать. Так тепло, уютно, безгранично мягко. Он любит каждую ворсинку на покрывале. Он наконец-то чувствует, что гравитация работает правильно. Не давит на него, делая тяжелым и неловким, а помогает глубже прочувствовать тепло. Гравитация хороша. Он словно накрывается одеялом, но снизу. Гораздо проще. Не надо шевелиться. Конечно, Кисе необходимо всё испортить. — Вставай. Закрой за мной дверь. А то я ещё хлопну, скрипну, подниму кого-нибудь, а ты тут. — А будет лучше, если я там? — рассеяно тянет Хэнк. Погоди, не так, — Ты уходишь? Ты не можешь. Ночь на дворе, а я же ещё не всех твоих переловил. Он сомневается, что словесная аргументация окажет должный эффект. Потому дополняет слова мягким хватом на чужой руке. Киса такой, такой мягкий. Вау. И жилка так бьётся. У Кисы должно быть много крови. Это ведь хорошо? — Да бля, ниче не случится, — Киса слабо встряхивает ладонью, но Хэнк не отпускает, — А тут я скоро с ума сойду. Я хочу жрать и помыться. — Поешь. — Ты последнее дожрал. Мне сырое мясо жрать с зеленью? — Самокат? — предлагает Хэнк, цепляясь за всё. Вторую руку, хлипкую надежду. Он даже не знает, зачем ему нужно, чтобы Киса остался. Просто кошки милые. С ними должно быть приятно спать. — Чё, у двери оставить? Ты заберешь? — Киса будто бы раздумывает. Хэнк усиливает напор. Перекатывается поближе и тычется носом в чужое бедро. — Ты вкусно пахнешь. Сходишь в душ завтра. Все будут работать. — Я не останусь тут ещё на день. Тут отстой. Хэнку тоже не нравится. Поэтому Кисе и нужно остаться. — Будильник? Мама встанет в семь. Киса вздыхает где-то наверху. Сбрасывает его руку, но не отпихивает. Наоборот, гладит по волосам. Хэнк снова ненавидит гравитацию. Его голова слишком тяжелая. Он не может ластиться. — Хуй с тобой, — и в ушах Хэнка это звучит как музыка. После еды и литровой бутылки воды его вроде бы отпускает. Внезапно он четко различает пиксели на экране айфона и тепло Кисы у бедра. Они лежат рядом, но слишком уж далеко для Бориной полуторки. Первое, что Хэнк делает своим перерожденным телом — пододвигается ближе. Киса лежит на животе, и Хэнк тоже. В руках у Кисы телефон Хэнка. На телефоне открыт Самокат. Киса придирчиво выбирает онигири. Хэнк притворяется что помнит, как они до этого дошли. Дальнейший осмотр выявляет на Кисе его шорты, а под бедрами Кисы его подушка. Козёл. На месте подушки какое-то месиво проводов. Хэнк выуживает из неё подик и затягивается. От сладкого дыма не то лучше, не то хуже. — Ты чё-нибудь будешь? — Поцелуй меня, — кто это сказал? Хэнка ошпаривает кипятком и дергает от мурашек. Киса — не впечатлен. — Я про еду. Он хотел бы десерт. Не губы Вани, так что-то сопоставимо сладкое. Но он больше ничего такого не знает. Слаще Кисы он пока ничего не пробовал. — Не надо. Киса не настаивает. Вернув Хэнку телефон Киса вынимает подушку и кладёт её на место. Хэнк двигается ближе. Подушка ещё теплая, а кудряшки Вани пахнут чистой сладостью. Молочной и свежей. Может если Хэнк укусит это будет так же вкусно, как поцелуй. Киса отворачивается от него и щелкает мышкой. — Ты своей башкой на провод давишь, встань. — Откуда ты знаешь, что давишь не ты? Киса отвечает ему тычком локтя. Он вновь вертится и приподнимает подушку. Хэнк распознаёт в одном из проводов нужный и запоздало удивляется, с каким комфортом тут устроился Ваня. Кинцо на компике подрубил, наушники Хэнка нашёл. Он тут же забирает один из них себе. Боре кажется, он снова слишком под кайфом. Не может же быть чтобы Киса смотрел мультики про лошадей. — Это че? Про поней? — Это Спирит, еблан. Про мустангов. — А, ну это всё меняет, — кивает Хэнк. Киса (опять) стукает его затылком. Его волосы оказываются у Бори во рту. Они не вкусные. — Скоро кончится, не нуди. Включу потом что-нибудь в твоём вкусе. Каждое слово Вани оказывается ложью. Хэнку приходится ещё с полчаса следить за историей, начала и середины он не знает, а "чем-нибудь в его вкусе" оказывается Мулан. Хэнк не верит, что Киса это серьезно. Он ждёт, что пока ходит за их доставкой, Ваня одумается. Но нет. По возвращению Ничего не меняется. Разве что Киса накрывается одеялом. Выглядит... Приятно. Хэнк не видит не единой причины с ним спорить. — Смари, это ты. Ну ты же, — пихает его Ваня, едва Хэнк устраивается. Хэнк смотрит и вслушивается сквозь шорох упаковок. На экране, разумеется, грустно поющая девица в платье. — Мне пришло-о-ось стать такой, — пискляво тянет Киса, — Но никто не зна-а-ае-е-ет, что-о-о у меня-я-я вну-у-утри-и-и. — Пошёл нахуй, — отмахивается Хэнк и поворачивается к стенке. Его гордость трескается с появлением дракона. К тому же — он хочет есть. Ваня купил целый пакет херни за его деньги. К концовке его кажется совсем отпускает. Киса включает Кунфу Панду и устраивается на спине, не собираясь смотреть. Хэнк кристально чистым и трезвым взглядом может рассмотреть его профиль. Острый и красивый в тенях ночи. Кисе идёт быть расслабленным и сытым. Он выглядит так, словно собирается заснуть, но Хэнк не может отпустить его так просто. Киса такой красивый, что не выглядит реальным. Но он осязаем под губами Бори. Его щека гладкая, а уголок губ нет. В сухих трещинках. Хэнк возвращается к щеке. Мажет выше, вдоль до скулы и задерживается там. Киса замирает. Не отталкивает и даже не дышит. — Кис? Хэнк хочет, чтобы он ожил. Реагировал. Неважно, хорошо или плохо. — Да? Они оба отчего-то хрипят. — Да? Хэнк поддевает носом его челку, оглаживая кончиком вокруг ушка. Целует за мочкой, задевая сережку. Он надеется, что Киса понимает, о чём его спрашивают. — Да, — выдыхает Киса. Он понял. Возможно лучше, чем Хэнк. Киса оборачивается к нему и мажет губами в ответ. По подбородку, по челюсти до уха. Кусает мочку и дует внутрь, дурачок. Хэнк не сдерживает смешок и ловит его. Тонкого, теплого, острого по краям и мягкого в сердцевине. Тянет ближе и целует в губы. Не волнует их шершавость и металлический привкус. Возможно, это кровь Хэнка, а не его. От Вани как вчера тянет чем-то мягким и молочным. У Вани очень острые лопатки. Ваня мурлычет в поцелуй и гладит его языком. Ваня рядом с ним горячий, горячий, а под ним он ещё горячее. Сладко и резко выдыхает от тяжести, распахивает глаза и мявкает недовольно. Хэнк тоже не в восторге. Ему теперь придётся закрыть глаза. В темноте ощущения обостряются. Первое, что он чувствует в полной мере — стояк Кисы под ним. Киса горячий везде, но там ещё горячее. Хэнк обжигается и дрожит. Это почти больно от того, как неправильно. Хэнк должен делать это с девушками. Но он не может оторваться. Химический ожог всюду где он соприкасается с Кисой гораздо лучше, чем пустота. У Хэнка были разные девушки, но пустота всегда одинакова. Он не чувствовал ничего, кроме усталого раздражения. Это последнее, что он чувствует сейчас. Киса слишком милый под ним. Если Хэнк снова войдёт в него, он будет ещё милее. — Кис, — он снова отрывается от чужих губ, но теперь звучит так, что самому себя жалко. Так сорвано, нетерпеливо и капризно, что почти неловко. Но он не успевает упасть в это чувство, когда Киса сам его целует. Такой же нетерпеливый и капризный в своих движениях. Киса льнёт к нему, пока Хэнка тянет вниз. Гравитация работает на него. Даёт прочувствовать тонкое тело под собой. Или пытается запереть Хэнка в клетке из чужих ребер. Они всё ближе и всё мягче с каждым слоем снятой одежды. А пока они сливаются вокруг них вновь трещит и ссыпается в прах реальность. Хэнк не будет по ней скучать. Ему не нужно ничего кроме Кисы. Пить его стоны, не отпуская из-под себя, оставляя их для себя, как трофей. И стыд для Кисы. Он прекрасен в своём смущении. Хэнк не видит румянец, но чувствует. Киса болезненно теплый, когда Хэнк целует его лицо. Киса гипнотизирует его, покачиваясь на пальцах. Вверх и вниз по подушке так плавно, так медленно, так неумолимо. Киса хнычет и бесконечно просит легче и легче. Кисе вроде бы больно после прошлого раза. Он не говорит об этом прямо. Он выпрашивает новых и новых нежностей сквозь стыдливость, но не просит остановиться. Хэнк не хочет думать, смог бы он, если бы Киса попросил. Он благодарен, что не может проверить. Остановиться хоть на секунду кажется невозможным. Каждая заминка отзывается в нем тупой ноющей болью. Больней всего в паху. Бедра Кисы едва-едва скользят по нему, но этого мало. Он хочет быстрее. Он хочет жарче. Он хочет внутри. Киса не прекращая бормочет, как ему нужно медленнее. Как издевается. Если Хэнк замедлится ещё немного, то он остановится. Это последнее, что он сделает. Киса хнычет, а Хэнк затыкает его поцелуем. Давит сильнее, вжимает в кровать и вжимается глубже, почти по глотку. Пальцами глубже и шире, зато, как просили, м-е-д-л-е-н-н-о. Киса булькает в поцелуй неоформленным словом, бодается, но не толкает. Гладится холодными пальчиками такой бесконечно милый, что охота скулить. По бокам, по лопаткам, по пояснице. То прижимает к себе, то невесомо щекочет. Ввинчивается кругами в ямочки на пояснице, а потом вдруг резко сжимает ниже. Хэнк ответно захлебывается. Киса кусается. Прямо там где разбито, сука. Хэнк мстительно разводит пальцы шире. Киса стонет слишком, слишком громко. Они оба замирают. Приподнимаются потревоженные, как зверьки, услышавшие приближение охотника. Но никто так и не приходит. Хэнк не может волноваться слишком долго. Ему всё ещё болезненно нужно внутрь. Краткий шорох фольги, противно скользкий латекс на пальцах, божественно нежные тонкие бедра Кисы в ладонях и он почти там. Он как никогда близок к Раю. В Раю нет воздуха. Только тот, что выдыхает для него Киса. Согретый его легкими, ускоренный его всхлипами. В Раю нет пространства. Кроме того, куда руки Кисы его отпускают. Ограниченное его тонкими предплечьями, раскаленное его кожей. Хэнк плавится везде, где соприкасается с его кожей. А внутри Вани он горит. Он никогда его не отпустит, никогда. Киса потягивается и заваливается всем весом ему на грудь. Хэнк не возражает. Так гораздо лучше, чем с утяжеленным одеялом. Кису можно гладить, щипать и снова гладить. Он проводит от ребер по пояснице, мимолетно царапает бедро и оседает ладонью под поясницей. Киса так славно выгнулся, что кажется, там даже есть за что подержаться. Хэнк выжимает из иллюзии всё, что может. — Понравилось? — нахально спрашивает Ваня, затягиваясь дудкой Бори. Будто это не очевидно, — Первый раз домой кого-то приводишь. — Да, — Хэнк морщится от сладкого дыма, — И да. — Вот бы лучше сигаретку, — печально говорит Киса и роняет голову. Ластится в основание шеи и щекотно там дышит. Хэнк осторожно выдыхает. Всюду чужие взбитые кудри, разгоряченная кожа и мерное дыхание. Присутствие. Чувствовать хоть кого-то так близко непривычно. Чувствовать вот так Кислова — похоже на лихорадочный сон. Такой прям предсмертный. Когда уже не хочется метаться. Всё тело затапливает неожиданное спокойствие, а вместо жара тревожный холодок. — У тебя было такое, чтобы ты почти спал, и казалось, что не проснешься? — Хэнк не знает, зачем он спрашивает. — Ага, — легко отзывается Ваня, приглушенный плечом Хэнка, — Если борщану с седативными. Но ты на одном колесе далеко не уедешь, не переживай. Если бы дело было только в таблетке. Очередная тишина невероятно уютная. Всё это — невероятно. Киса на нем без одежды, Киса спокойный и сытый, Киса, который только вздрагивает и бормочет бессвязно, если Хэнк следка сдвинет раскинутые по нему пальцы и заденет... О, и он кусается. Совсем слабо, больней больше от старого синяка. И мило. Мило приподнимается на локтях, тяжело, как будто не в силах удерживать свои птичьи кости. Мило кряхтит, прицеливается, кусает в жилку на шее и немедленно сваливается обратно. Мило тычется холодным носом Хэнку под ухо. Невероятно. Киса сам знал, что так умеет? Хэнк затягивается. Сигарета и впрямь бы не помешала. Зачем он вообще купил эту жижку с грушей? Во всем остальном ночь хороша. Разве что пора укрыться одеялом. Оно валяется где-то на полу, оставив их обоих на сквозняке. Хэнк бы его и не заметил, не будь он покрыт остывающим потом. Нужно сдвинуть Кису и нащупать одеяло, а можно согреться иначе. — Можно ещё раз? Киса фыркает ему в кожу и сводит лопатки. — Можно. Так будешь? — щенячья радость Хэнка разбивается о наглый тычок Кисы пальцем. Хэнк подлетает над кроватью от неожиданной атаки. — Ахуел? — шипит он, перехватывая чужую руку. — А что? — тянет Киса, не сопротивляясь, — Нахера с пацаном это делать, если не хочешь попробовать снизу? Ты в курсе, что в очко и девушку можно? Логика Кисы, как всегда, филигранна. — Я имел ввиду по-другому, — слишком уж обиженно поясняет Хэнк, — Как в прошлые разы. Киса снова потягивается. Будто случайно скользит бедром Хэнку по члену, приподнимается и беззаботно заглядывает в глаза. — Тогда нет. Но Хэнк ведь хочет. Он очень хочет. Киса только ухмыляется в ответ на его грозный взгляд. На требовательный. На умоляющий. На испуганный. Соблазнительный Хэнк даже не пробует. Новые аргументы так и не приходят. Бурлящее под кожей желание никуда не девается. — Тогда да. Вот Боря и встал взрослым. Отец бы мог гордиться. Всё-таки тут некая смелость нужна. И выносливость. И определенный исследовательский дух. На этот раз Киса быстро одевается. Накидывает какую-то из толстовок Хэнка, сваленных на стуле. Весьма неспешно бродит по комнате, видимо ища свои трусы. Хэнк знает где они, но его не спрашивают, вот он и не говорит. Только без конца сглатывает. Ванины белые ножки завораживают его в темноте. Киса сбрасывает ноги Хэнка с кровати, роясь в смятом ворохе постельного белья. Хэнк даже не пинает его, хотя стоило бы. Совсем не хочется двигаться. Ваню бы под бок и забыться сном, пока скулящая боль от драки не вернулась. И куда он вообще собрался? Самая логичная теория — курить. Но за шторами зачинается рассвет, а значит поспать перед уходом Кислова им осталось в лучшем случае часа два. И Хэнк урвёт последнее удовольствие на сегодня. — Вань, ложись. Свой же сорванный шёпот пугает его своей уязвимостью. И Ва-а-аня. Зачем он назвал его Ваней!? — Мне давно пора уходить, — шепчет Ваня. Киса. Кислов. Или похуй. — Останься. — Мы проспим. Если честно, Хэнка это нисколько не волнует. — Останься. Кислова, походу, тоже. Конечно, они просыпают. Стыд просыпается раньше Хэнка. Удушливый, липкий и как масло в воде парящий в бездне из страха. Он боится стольких вещей одновременно, что почти задыхается. В своих судорожных мечтах и почти умирает, но слишком рано открывает глаза. Их обоих бодрит окрик отца. Киса под боком дергается и опаляет его ребра резким вздохом. Хэнку кажется, он реагирует спокойнее. У Кислова лучше не уточнять. А сердце у него спросонок колотится, потому что приснилась напоследок чушь жуткая. Будто он Кислова, а Кислов его, а за стенкой вообще-то Оксана. На часах почти восемь. А на заставке явно не Бориного телефона какой-то разукрашенный рокер-пидор. Или рэпер. Разве их разберешь? И куча, ебаная куча уведомлений. Хэнк скрипит зубами. Он что, хуево этому гондону вчера объяснил? Надо было пальцы сломать. Ух как хорошо бы звучал хруст суставов. — Хули ты пыришься? — заспанно скрипит Киса, разлепляя глаза. Он спал с ним в обнимку? Во лох. Поглумиться времени у Хэнка нет. Отец настойчиво зовёт его к столу, а Кислов выхватывает телефон и откатывается. Тесная для двоих кровать Хэнка не оставляет им пространства, но он благодарен за каплю воздуха. Когда Киса его не касается можно подумать, что его утренний стояк, как всегда, останется между ним и богом. А поясница болит оттого, что всю ночь его жали к холодной стенке. Но Кислову, кажется, плевать на случившееся ночью. Ну да, с таким лицом в телефон пялится, куда там Хэнку. Одна из трех ключевых вещей, которые его пугают: всё это время он не был главным в жизни Кисы, даже как главная проблема. Самая приятная для осмысления. Куда лучше думать про свою прошлую инфантильность и наивняк, чем про то что у них был секс. Больше раз, чем позволено случайности. А уж думать, что будет если родители узнают, он не будет никогда. Остальные страхи были мелкие, как помехи на хуево настроенном телеке. Рассыпались сразу, как удалось сфокусировать взгляд на его ровном белом потолке. И совсем растворились, стоило лишь глянуть на чужие шоколадные кудряшки. Про это он тоже не станет думать. У него много дел. Киса остается валяться в кровати. Хэнк невероятно завидует ему, завернутому в одеяло. И чем он так недоволен? А, куча увед. Сталкер. Недобитая тварь. Но может, там просто многочисленные кенты? Мать? Клиенты? Он набирает воздуха, чтобы спросить, когда Киса обрывает его слишком громким: — Принеси зубной пасты. И воды. И куда сплюнуть. Нашел, блять, служанку. Не Хэнк ведь виноват, что он не успел уйти. Утро суетное и неприятно липкое. Он едва успевает ополоснуться в душе, замерзнуть и посвежеть, но вовсе не прекращает чувствовать себя грязным. После того, что они сделали ночью, так, наверное, будет всегда. Почему он сказал да? Киса даже не пытался его уговаривать. Может... Таблетка. Кисина хуйня с её "розовыми волнами". Иначе он ни за что бы не сказал да. Даже сейчас, когда знает, насколько это приятно. Хэнк бегло собирается в школу и обещает Кисе скоро вернуться. Киса молчит. Он даже не притронулся ко всему, что Боря ему принес. Но он и не спит. Невозможно во сне так фонить злобой. Киса же не граф Дракула. И спящие не кусаются. А Киса неслабо так его цапает, когда Хэнк на прощание суёт руку в воздуховод одеяла, чтобы потянуть Кислова за нос. Даже укушенный он проводит операцию успешно. Вот бы ещё Киса что-нибудь сказал. К завтраку он хитроумно запаздывает. Теперь его порция перепадёт Кисе, а самому Хэнку не придётся терпеть свою панику. У него и так ежесекундно набатом в голове звучит они знают они знают они знают. Глупости. Знали б — сказали. Это мягко сказано. Если бы они узнали, Хэнку пришла бы пизда. А это он даже не вдумывается, какие конкретно они. Мать разочаруется. Отец побрезгует. Оба возмутятся его наглостью. А Оксана... Оксана выходит вместе с ним. Он вышел пораньше, а она безнадёжно опаздывает на тренировку. Если она сегодня вообще у неё есть. Они оба вежливо отказываются от вежливого предложения отца, курящего у тачки, их подвезти. Хэнк старательно не хромает. Колено ноет, в поясницу стреляет. Зачем он сказал да? Почему Киса вообще предложил? Охота ему было месить глину? Почему Хэнку понравилось? Оксана идёт с ним вровень. Очень медленно. Идут в одну сторону. Хэнк планирует сесть во дворе напротив, когда отец уедет. Оттуда просматривается их подъезд: так он не пропустит уход матери. Оксана заворачивает следом за ним, хотя в той стороне ей делать нечего. Хэнк будет игнорировать знаки до последнего. Пока не загонят в угол и не раскроют с документами в руках. Нотариально заверенными. Оксанка ещё и молчит. Хэнк даже в архивных сообщениях у Кислова не видел столько тревожных сигналов. От нервов он закуривает. Оксана выуживает сигарету из его пачки, и оценивающе крутит её в пальцах. Дым в горло не лезет в её зловещем присутствии. А ведь его утро было таким хорошим часов до пяти утра. Он уснул с голым Кисой в обнимку, и у него даже не было сил на них злиться. Изображать брезгливость, как он пытается сейчас. Про это лучше тоже не думать. Потому из двух зол он выбирает меньшее. — Ты чё вообще со мной стоишь? — с величайшей неохотой спрашивает Хэнк. Ответ его предсказуемо не радует. — Да я сказать хотела, чтобы ты в следующий раз своего твинка либо домой не приводил, либо рот получше ему зажимал. Ох. Хоть бы сердечный приступ, прямо сейчас, давай, нужно биться ещё немного быстрее! Ну пожалуйста. Пожалуйста. Он не умирает. Но могло быть и хуже. Оксанка только посмеивается, но уходит, избавив его от необходимости отвечать. Сердце Хэнка гарцует в груди как бешеный мустанг, блять, до тех пор, пока не выйдет мама. Он влетает в комнату настроенный на истерику. Киса должен быть злобным, как он его оставил, они всласть разругаются, Хэнк разок-другой его ударит, чтобы отпустило. Киса встал, но он не злой. Он сидит в кресле Хэнка и пьёт кофе. — Путь чист? — спрашивает он между делом, размеренно расчленяя вафлю. Облизывает. Гадкий. Не найдя розжига для своей искры он теряет силы. Похуй на скандал. Он молча валится на кровать. Киса не трогает его, пока не допьёт. Долго. Должно быть нужно много времени, чтобы расправиться с вафлями. Не то чтобы Хэнку нужно его участие. — Ты чё такой? Не выспался? — нет, нужно. — Оксанка меня слышала, — блять, блять! — В смысле нас. — Ой. Хэнк обдумывает, не швырнуть ли в него подушку. — Ну она ж меня не видела, — после паузы продолжает Ваня, — Ты соврал? — Я молчал. — Так тоже хорошо. Забей. Я сейчас уйду, и она ничего больше не узнает. Ему вдруг кажется — он не хочет, чтобы его оставляли. Киса должен сказать что-то лучше. Что ничего страшного не случилось. Потому что они ничего не сделали. Никому не было плохо, и нет грязи в удовольствии. Он гоняет эти лозунги у себя в голове, пока Киса молча крутится в кресле, но ему ничуть не помогает. Нужно, чтобы Кислов это сказал. Подтвердил. Поучаствовал. Но он больше никогда ни о чем не будет его просить. — Так иди. Кислов молчит дальше. Но собираться он не спешит. Эта неопределенность мгновенно выбешивает. Хэнк подрывается. — Иди, блять, чё сел? Проблема твоя решена. Киса пугается от выкрика. Роняет телефон и смотрит на Хэнка с неясной обидой. — А твоя? — Что? У меня нет... — Тебя сдеанонили после вчерашнего. Грозятся заяву писать. Хэнк не сразу понимает о чём он. За то, что они с Кисой..? А. Сталкер. — В смысле сдеанонили? — В смысле Борис Константинович Хенкин, второго ноль восьмого две тысячи третьего, проживающий по адресу улица Авиаторов, дом сорок, квартира семьдесят четыре, — скучающе зачитывает Кислов по памяти, — И ты, ментеныш, должен знать, что за то, что ты вчера сделал — статья есть. А за то, что меня в интернете обижают — нет. Ну если только я схожу погуляю, и мне всё-таки колени сломают. Но хз поможет ли тебе. Придётся папашу просить. Издевается. Конч мелкий, думает, это весело- Вспышка мгновенная. И вот, Кислов уже рядом, уже стоит, но скоро сползет по стенке. Ничто не мешает Хэнку просто очень долго пинать его по почкам. — Ты, блять, и твои блядские пидорские проблемы, — чеканит Хэнк, встряхивая его, — Чтобы я еще раз..! — Я тебя не просил, — огрызается в ответ Кислов и, для ясности, бьёт его прямо по больному колену. Хэнк практически не подволакивал ногу всё утро. Ему стоило это ценить. Он чуть не плачет от боли, тогда как Киса легко его отпихивает. — Я разберусь, забей. Как же я брошу тебя после такого благородства. Он уходит, а Хэнк остаётся, опираясь о стенку. Скрючивается, пытаясь придержать ногу под коленом. Саму чашечку трогать страшно. — Кислов, — Хэнк даже не может подобрать подходящий мат. Ему едва удаётся не пищать так уж сильно, — Ты щас куда? — Тебя ебать не должно. Хэнк выдыхает сквозь сжатые зубы. Он первый быканул-первый-быканулпервыйбыканул... — Давай на таксу опять скинемся. Мне по-моему надо в больницу. Никто не может предсказать Кисин следующий шаг. Даже сам Киса. Он выглядит удивленным всю дорогу, пока помогает ему спуститься до лифта. Пока сидит у противоположного окна в такси. Пока, совсем уж внезапно, помогает ему дойти до больницы. А потом внутри никуда не растворяется, подводя его от точки до точки. Дожидается его после рентгена. Когда они выходят, Киса делится с ним его же сигаретами. — Ну че там? — нетерпеливо спрашивает он в очередной раз. Он приставал к нему на каждом этапе. Будто от того, что мимо Хэнка прошла медсестра, ему передались точные знания о том, что с ним случилось. Теперь Хэнк правда знает. Киса, очевидно, догадывается. Гипс ведь не наложили. Потому он и тянет с ответом. — Не трещина же? Не перелом? Хэнк морщится как от боли. — Нет, — признаётся он, сдаваясь. — Ну говорил же не перелом! А ты ноешь и ноешь! Если б перелом, то ты бы ещё ночью ебнулся от боли, а не ебался. Ты и хромаешь больше от того, что первый раз в туза. — Не напоминай, — просит Хэнк о последней милости. Киса вдруг слушается. — Ладно, давай тогда. Раз не перелом, то сам дойдёшь. И собирается уйти. Вот так просто. Психопат. Как можно сперва так заботливо, а потом так легко отбросить, а до этого он въебал ему со всей силы, а потом сказал что сам разберется. — Погоди, а как ты разберешься? Ты ж не собрался с ним разговаривать? Видеться с ним? Киса хмуро смотрит на него через плечо. — Какая тебе разница? Мои блядо-пидорские проблемы. — Да хорош, Кислый, че ты к словам придираешься? Сказал и сказал, я что должен был, спасибо сказать? — А мне тебе чё сказать? — откликается Киса вымученно. — Скажи, что не пойдешь к нему. И договариваться с ним не будешь. Вань, он же конченный, он тебе хоть за что кости хотел ломать? За донаты и неразделенную любовь? — За то что он поехавший, вот за что, — фыркает Ваня, — Не суть. А может я и виноват. Ты не думал сначала меня про это спросить, а не лезть не разобравшись? Хэнк сочиняет уместный довод, но Киса, похоже, в этом не нуждается. Продолжает и продолжает ворнякать. — ...Если уж читать не умеешь — нехуй в телефоны чужие ползать, дебич. И я ещё и за это тебе ничего не высказал, как будто то, что ты влез в мои дела ради своих каких-то фетишей, всё искупает... — Каких фетишей? Ты дурак? — А что, нет? — нахально тянет Ваня, — Просто так вот, от чистого сердца мне помог? Ни копейки не взял? — А что по-твоему..? Бля. Ты думаешь, я это чтобы тебе в штаны залезть? — И чтоб я тебе, — весело откликается Киса. Хэнк же его просил! — Ты, — он тщательно выделяет главное, — Мне до этого уже дал. — Ну а че ты тогда так бесишься, если помог мне за просто так? Че-то пока я тебе не дал, я был «Ванечка, останься». Во-первых, пародия совсем не похожа. Хэнк бы никогда так не сказал. Во-вторых, он не говорил такого. Он бы и в страшном сне не сказал "Ванечка". И, наконец, он предложил (не попросил. Это важно) остаться уже после секса. (-ов) — Потому что ты меня бесишь, — лаконично отвечает он. Киса хмыкает и пожимает плечом. И, Хэнк знает, собирается опять уходить. Незнамо куда. — Ты можешь пообещать, что не влезешь в залупу с этим типом? Я ж не зря старался? Киса взвешивает слова и замеряет его взглядом. Хэнку неуютно. — Почему тебя это волнует? Хороший вопрос. Один из таких, что Хэнк предпочитает себе не задавать. — Давай просто заигнорим всю эту тему? А то мне ж тоже есть что у тебя про твою тайную жизнь и донатеров спросить, — как он хорош, даже не ожидал! Киса не впечатлен. — Ну, спроси. Мне-то похуй, я просто уйду. И ты даже меня не догонишь. Дальше чё? — Вань. Что, Вань? Вот бы он знал. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — окончательно утомляется Киса. Хэнк осознает, что тоже. Он устал стоять, устал думать о плохом и хочет только одного. Спокойно поспать, поесть и не переживать ни о чем. Особенно о ебучем Кисе. Он ведь честно пытался помочь. Да, у него не получилось. Душу отвести, столкнувшись впервые с чем-то настолько обскурным. Как из другого мира. В мире Хэнка ничего, происходящего с Кисой не случается. Потому что Хэнк не пидор, а значит пидорам незачем писать ему свои исповеди и угрожать за недостаточно бережное отношение к их пидорским чувствам. А Киса, которого он должен был знать как облупленного, скрывал в себе бездну. Полную чудищ. Он хочет, чтобы Киса был нормальным. Тогда у него не было бы всех этих проблем. И у Хэнка не было бы его проблем. В Кисе не было бы ничего особенного, заслуживающего трепета и криво отражающегося в Хэнке болью и страхом. Ему просто нужно немного времени, чтобы унять этот зуд. Отвлечение, чтобы не содрать в кровь кожу. — Останься до вечера. Там разберемся. Вместе. И с этим шизом с его заявой, и с остальными спортами, которые тебя могут и щас искать. Звучит хлипко. Кисе даже говорить не надо: подует, и спичечный домик рухнет. Хэнку хочется зажмуриться от стыда и страха. Киса высмеет его и будет прав. И Киса смеется. Не в голос, но смешки легкими искорками вспыхивают между словами. — Вместе решим наши общие блядо-пидорские проблемы? Без папеньки? — Строго между нами. И его сестрой. Но она не отец и скорей всего, по мысли Кисы, отношения к блядям и пидорам не имеет. — Между нами, — смакует Киса.