Secret know

— Курю много грязи, меня принимают, — ни капли не сбавляя громкости, поёт Киса, — Но закрыть не могут, ведь они не знают. Хэнк закатывает глаза и заглатывает обезбол. — Они не знают, я же, блять, Кристалл, эй! Всех ментов я, блять, ебал, эй! Еблан. Не стоило его приводить. Оба раза не стоило. — Твоя блядь, она, бля, дрянь, эй! — Ты завалишь уже, нет? — Она сосёт, бля, мой сквад, эй! Первым делом Киса заперся в ванной. Будучи человеком крайне недальновидным и, скорее всего, хотя бы частично недоразвитым, он вознамерился набрать ванну и уже выбирал какую из Оксанкиных бомбочек спиздить. Благо, Хэнк быканул, и он послушал. Чужого легкомыслия он совершенно не разделяет. Хэнк, честно говоря, сдерживается, чтобы не сесть караулить под дверью. Приходится проверять семейный чат каждые две минуты и напоминать себе, что Оксанка в курсе, а родители сегодня работают. Всё в порядке. Никто не придёт. Он заставляет себя отвлечься. Открывает окна в своей комнате, застилает кровать. Трижды просто так смывает в туалете, чтобы послушать чужие визги. Гораздо звучней, чем русский рэп. Нога ноет даже если на неё не наступать, и он садится. На край кровати, в качестве компромиссного решения между: зарыться в одеяло и уснуть, ни о чём не волнуясь, и: сесть на пуфик в прихожей и держать дверь. Просто лежать — опасно. Он не сразу встанет, если кто вернется. А вот Киса явно не нервничает. Музычку сделал громче и всё противнее подпевает. Хэнку вспоминается, что про секреты Кисы он так и не разузнал. За какие ещё демки ему кидают донаты? Ещё и название какое-то было... Шлюшье короче. И вообще. Если шизоид его сдеанонил, почему не написал? Киса плещется целую вечность. Хэнк успевает накрутить себя до прединсультного состояния, но всё дурное тает в момент, когда Ваня выходит. Распаренный и зарумянившийся, волосы блестят от воды, очередная футболка Хэнка липнет к коже. И до сих пор темные синяки. Хэнк сглатывает вязкую слюну и тычет пальцем в синяк на чужой ключице. Киса хмурится. — Хоть бы пожрать сделал, — ворчит он, кидая в него полотенцем. — Я не готовлю, — отмахивается Хэнк, — Так ты типа рэп пишешь? Какой псевдоним? Тебе за это люди деньги платят? Или только тот шиз? — Тебя не должно ебать, — Киса обиженно хмурится, — Лучше поговорим о том, хули ты ничего не делаешь. — Вот это да, у меня теперь есть жена, — зачитывает Хэнк, не сдерживая ухмылку. — Ой, иди ты. Ты не смешной. — А ты смешной, — кивает Хэнк миролюбиво, — Все вы, рэперы, потешные. — Я не рэпер, — сухо говорит Киса. И ну, нарывается. — Это рэп, это Шокк, это Царь, это Класс! Повторите за мной, что Дессар пидарас! — Дурак блять, — Киса не выдерживает и смеётся. Киса на его кухне выглядит странно. До того очаровательно, что даже зловеще. Он недостаточно много знает о готовке, но то, что делает Киса, выглядит опасным. Хэнк мнётся в дверях, хотя надо бы опять сесть. Но радиус поражающего действия плиты и Кисы слишком велик. — Ты можешь просто сделать бутер. Всё ещё можешь, Кислый, просто прекрати это. — Я почти понял, отстань. Понапридумывали индукций-хуюкций. У меня дома одна конфорка — и как-то жив. Буржуи. Хэнку остаётся только вздохнуть. — Спроси мать, — вдруг говорит Киса, — Она ж знает. — Я должен быть сейчас в школе, — не говоря о том, что он никогда в жизни не пользовался духовкой. Что мать подумает? Она будет спрашивать. — Ты жрать хочешь или нет? Слава богу! Он спросил. — Я хочу спааать. Кисе похуй. Кто бы мог подумать. Киса действительно умеет готовить. Это по-настоящему неожиданно. Настоящая еда готовится по миллиарду лет, но она того стоит. Хэнк даже задремал, когда Киса завалился на кровать, оставив мясо в духовке. И развёл руки, будто хотел обнять. И обнял, когда Хэнк опасливо лёг к нему. Проснулся он уже один и от запаха Рая. Он никогда не знал, что в их доме есть приправы, способные на такое. Киса успел притащить на кухню его ноут и активно копался в его файлах, когда он пришёл. Хэнк должен разозлиться, но Киса вряд ли наложил себе две тарелки и налил два стакана колы. Он его ждал. И Хэнк, с покорностью ягненка, лишь садится. Хотя... Он меняет их тарелки местами. Он хочет ту, где мяса побольше. — Какую порнуху ты смотришь? — вдруг спрашивает Киса. — К мясу лучше всего залетает классика, — зевает Хэнк, — Можно ретро. — Смешной, — Кислов будто бы искренне фыркает, — Никаких грязных тайн у тебя, блин. — Ты можешь перестать рыться в моих вещах? По возможности. — Не. Мне скучно. А вообще я фильм к хавчику искал. — Видел я твои фильмы ночью, дай, — Хэнк двигает ноутбук к себе. — Ой а ты ща включишь какое-то душное говно. Дай! Хэнк отпихивает его. И ничего он не любит духоту. Стоит ли ему показывать, что он любит? Может что-нибудь базовое? Или Киса ещё больше засмеёт его за боевики и супергероев. Но разве он не может быть таким, как Киса? Он не стеснялся ночью смотреть то, что хотел. Даже если это диснеевские мультики. Хэнк точно знает, чего он хочет. — Рыцарь дня? Чё это? — Про шпионов, — говорит Хэнк уклончиво. Думает притворится, что не смотрел, но отбрасывает этот нелепый стыд. Мужчине положено иметь свой успокоительный фильм. — Это романтическая комедия, — догадывается Киса. Да. И ничего постыдного в этом нет. — По кому ты тут симпуешь? По Тому Крузу или по Кэмерон Диаз? — Фильмы можно смотреть, не собирая материал для дрочки. Я не могу сказать, что так и сделал, но, — тянет Хэнк, снисходительно глядя на Кису, — Но ты ведь знаешь это, да? Мы смотрели ночью фильм про коня. — Симповать, Хенкалина, можно не только за тело и моську, но и за душу, — важно говорит Кислов, — Я не могу сказать, что так и сделал, но... Дурак. Но смотрит послушно, смеётся где надо. И готовит вкусно. Вообще-то они должны были придумать план. Но оба не сговариваясь откладывают это на вечер. Сытый Хэнк ещё сильнее хочет спать, и Киса тоже. Ложиться в одну кровать в третий раз ощущается почти домашним. Хэнк освоился, как нужно его обнимать, и привык не деревенеть под чужими ласковыми руками. Киса не переживает о том, почему они это делают, значит Хэнк не будет тоже. Обнимаются в одной постели и ладно. Удобно же. А как проснутся, они обязательно что-нибудь придумают. Хэнк не слишком удивляется, что просыпаются они от возвращения его матери. Он сонно смотрит, как Ваня резко выныривает из сна. Подскакивает и распахивает глаза от испуга. Глядя в этот кофейный омут, Хэнк ни на кого из них двоих не может злиться. Он не один такой. Киса расслабляется и потягивается. А потом тихо и долго жалуется, но не стремится уйти. Удачный момент они проебывают, играя в Огонь и Лёд на ноуте и ленясь встать. Киса натаскал с кухни воды и кока-колы, и всё это он выпивает в первые сорок минут. С приходом отца возможность выйти снова откладывается на ночь. Проблемы у Хэнка всего две: Киса всё чаще, якобы в шутку, упоминает возможность поссать в банку из-под энергетика и выкинуть в окно; и невозможность уснуть. После краткого и, как всегда, поверхностного общения с семьёй за ужином, он чувствует себя выжатым, как лимон. Оксана продолжает лукаво смотреть на его шею, прикрытую воротом, а отец спрашивает, почему от него пахнет женскими духами. Хэнк не знает. Все вопросы к Кисе, который ни на какие вопросы о своей пидорской стороне не отвечает. Мать страшнее всего. Она настойчиво выясняет, с чего это Хэнк решил попробовать что-то приготовить, и почему получилось вкусно. Блядский Киса, переведший столько продуктов, что они не доели. Пока отец с сестрой недоверчиво пробуют холодные остатки их обеда, он почти слышит, как в комнате скрипят Ванины зубы. Он наверняка наметился на ночной перекус. От посещения школы завтра он отбрехивается, сославшись на совсем невыносимо разболевшуюся ногу. Даже показывает справочку от врача. Родители недовольны. Неясно чем больше, его пропуском, или его очередной дракой. Хэнк до последнего врёт, что упал, отыгрывая приятный спектакль абсурда. Все знают что он врёт, но не могут добиться большего. Если бы отец хотел, он бы из него это вытянул. Драки, в которых он сам виноват, не оправдание для пропусков. Особенно сейчас, под самый конец года. Хэнк знает, что он скажет, потому что они говорят об этом каждый год. И каждый год Хэнк в мыле бегает весь май, пытаясь выправить в нужную сторону эту давно потонувшую лодку. Он просто не умный. Недостаточно рассудительный, с хреновой памятью и низкой способностью анализа. Он не против после школы отучиться на сварщика, перебирать тачки в автосервисе и развлекать себя написанием фанфиков с попаданцами в исторические эпохи, скуфея год за годом. Простая, славная жизнь. Но у отца на него свои далеко идущие планы, которые каждый год уходят от него всё дальше. Когда-нибудь он смирится. Сегодня не этот день. — Вот, — Хэнк старается не смотреть ему в глаза. Отец привычно курит на балконе, а Хэнк привычно приносит ему хуево заваренный кофе. — В выходные че делаешь? — Хэнк осторожно ставит чашку на подоконник и печально смотрит на волю. Видимо, что-то скучное и тяжелое. — Учусь? — пробует он. — Все выходные? — Я бы в басик сходил. Поплавать. С этой ногой бегать ещё месяц нормально нельзя. — Надо на денек за город съездить пока погодится. Давно вместе не выбирались. Хэнк не позволяет себе вздохнуть даже тихо, как мышь. Стрельба, пиво нулевка и много неловких разговоров о жизни. Чудесно. Давно мечтал. — Да, давай. На природе его хоть не подловят и не отмудохают за Кису и его топ-донатера. И до выходных ещё целая неделя. Он сочинит ответы на все вопросы. Родители были бы рады, появись у него девушка. Отец бы отнесся с большим пониманием, если бы он подрался за неё. Только посмеялся бы, увидев на нём следы. Домой с ночевкой они не пустили бы конечно. Любовь любовью, но никаких ранних беременностей. Жаль, его способ избежать залёта им не понравится. — А мне кофе? — шепчет Киса. Нагло звучать ему удаётся и так. — За отсос любой вопрос, — ответно шепчет Хэнк. Для пущей конспирации заканчивают диалог они жестами. Остаток вечера — хорошее время, чтобы придумать план. Хэнк даже заговаривает об этом. Киса — нет. — Надо чё-то делать с тем шизом, — спрашивает он, когда они снова лежат в кровати, соприкасаясь плечами и бедрами, — Тебе ещё пишут..? Вместо ответа Ваня сворачивается в клубок и обнимает его поперёк живота. Чужая курчавая голова тяжело ложится ему на сердце. — Вань? — Мне всё равно пока я тут, — еле слышно выдыхает он. — Но ты же скоро уйдёшь. Киса мычит, будто уже спит. — Вань. — Уйду, да. Среди ночи, с адреса, который они знают. На адрес, который они знают. Че ты можешь щас сказать, что мне поможет? — Я тебя провожу. — Нет. Тебе тоже одному назад нельзя. Да и вдвоём, блять, мы два калеки. Ты больше балласт. Без тебя я хоть убегу. Кису могли бы окружить. А Хэнк мог бы у него остаться. Если бы это не породило больше вопросов. Неизвестно что страшнее — перец в ебло и переломанные кости, или претензии родителей. Бу-бу-у, ты закрытый, ты опять врёшь. Перец. Однозначно лучше перец. И лишние двадцать минут с Кисой. С его ногой и все сорок. Он не знает, как поступить. Плана нет и не будет. Но волосы мягко струятся у Хэнка между пальцами. Он по-кошачьи тарахтит от нехитрого массажа головы, и Хэнк не может расстраиваться. Они придумают что-нибудь завтра. — Заказать до тебя такси? В падик зайдём вдвоем, потом уеду один. У него нет денег на дорогу, но он же джентльмен. Киса и не поинтересуется, точно ли он добрался до дома. — А можно я просто останусь до утра? Он, должно быть, ослышался. Не мудрено, когда Ваня говорит так тихо. Хэнк опасается переспрашивать, чтобы Киса не передумал. Потому отвечает так тихо, как может. — Да. И он в очередной раз отказывается думать о причинах. Иначе не получится не думать о прошлой ночи. Он гонит тревогу, но даже от мимолётной мысли на него налипает эфемерная грязь. Им снова нужно что-то смотреть. Иначе придётся разговаривать или целоваться. Боре и того и другого хочется, но от долгой болтовни с Ваней у него странно легчает в животе и становится слишком много воздуха в горле. А от их шепотков над каждой глупостью хочется очень громко и долго смеяться. От поцелуев же колет в пальцах, а в живот будто горячих камней наложили. Горло сушит так что говорить невозможно, так что говорить страшно. Боря сегодня велел себе не стесняться того, чего хочет. Но хотеть поцеловать Кислова? Это не то, чего стоит хотеть. Не потому что стыдно, а потому что... Потому что... А почему, блин, его не целует Киса? Мог бы и начать. Хэнк ночью начал. А этот присосался к дудке и хоть бы что. Киса ползает по его ютубу, а Хэнк решает действовать. Сперва отнимает дудку. Она Кисина, и он, такой предсказуемый, немедленно оборачивается. Хэнк выдыхает дым в его несправедливо возмущенное лицо. Но надо и утешить капризного ребенка. Следующую затяжку он предлагает Ване. Тот послушно тянет с его рук, не сводя с Хэнка едкого взгляда. А дым от него кажется ещё слаще. Следующую тягу Хэнк выдыхает в его приоткрытые губы. И давится от неожиданности, когда Киса впивается в него поцелуем. Нет ничего слаще победы. Но проблему с контентом на вечер поцелуй не решает. Им неизбежно становится скучно оставаться невинными, и лень заходить дальше. Мать громко смотрит Мужское-Женское на кухне, и крики алкашей их отрезвляют. Нельзя сейчас. Никто не спит. Оксанка за стенкой сидит тихо, но в этом и кроется опасность. Если у неё тихо, то она их услышит. — Хочу что-то длинное и монотонное, шоб заснуть, — требует Хэнк, особо не надеясь. — Да я заметил. У тебя поэтому тут дохуя видиков про динозавров и о космосе? — Ага, — не смущаться, не смущаться, не смущаться. — За космос знаешь? — Смотря какой вопрос, — осторожно уклоняется Хэнк. — А что самое интересное? — Киса перестаёт листать его рекомендации и жмёт на поиск. — Под интересное я не засну, — напоминает он про изначальный план. — Ниче, под моё интересное ляжем. Так что? Хэнк не представляет, зачем ему это знать. Но нет смысла притворяться не ботаником. Киса видел достаточно. И у него в любом случае гораздо больше причин считать, что Хэнк тупой быдлан. — Начало вселенной и то, что было до начала. Как, почему, насколько быстро. Зачем. Но на этот вопрос космология не ответит. — Понимаю. Мне нравится история, а там тоже интересней всего самое непонятное, про что инфы нет. — Типа ядерной войны тысяча восемьсот двенадцатого? Киса недовольно щелкает языком. — Типа начало. Когда люди перестали отличаться только формой черепов. Когда они нихуя не писали, непонятно во что верили, да и вообще нихуя не понятно, потому что душные археологи не раскапывают ничего прикольного полностью. — Скрывают неудобные факты? — заинтересовывается Хэнк. Он мог бы порекомендовать Кисе множество эссе о теориях заговора. Возможно, и Ваня ему. — Ждут, когда технологии разовьются и можно будет лучше изучить, не портя, видите ли, — морщится Киса. Он ставит им трехчасовую, мать её, лекцию о зарождении цивилизации, и лишь тогда Хэнк осознает произошедшее в полной мере. Ваня Кислов только что сказал, что ему нравится история. И видео на три часа у него просмотрено, и лайк стоит, и глаза горят интересом. Он маленький ботаник. Хэнк не в силах справиться с эмоциями. Он сжимает его сильнее. Киса не пищит, как хотелось бы, но шипит довольно забавно. В комнате темно и прохладно. Он вспоминает, что окно за ним никто так и не закрыл, но снять с себя Ваню и встать кажется преступным. Киса тоже не рвётся. Он словно дремлет, а потом заговаривает. — Интересно? — Да, — честно отвечает Боря. Даже забавно, — Я ничего из этого не знал. — Потом включи про своё начало, — бормочет Ваня, потягиваясь и вжимаясь ему в грудь. — Хорошо, — Хэнк вновь переходит на шёпот и невольно целует его в висок. Получается стыдно громко. Но Киса не насмехается. Ещё громче кажется щелканье клавиш, пока он ищет что-нибудь подходящее. Лекция даже не добирается до Месопотамии, про которую Хэнк хотя бы давным-давно проходил в школе, а Киса уже дремлет. Боря тоже хотел бы спать и не думать ни о чём. Прекратить гладить чужие волосы и в забытьи побыть нормальным человеком. — Загоняешься? — снова подаёт голос Ваня. — С чего ты взял? Просто думаю. — О том, как странно, что мы тут вдвоём? — Даже хуже, — сдаётся он. Киса переворачивается на другой бок, и смотрит на него вопросительно. Его заспанные глаза такие милые, а плечи такие тонкие. У Хэнка нет иного выбора, кроме как поцеловать его. Киса мурлычет в поцелуй и гладит языком каждую ранку. Искусанные щеки, разбитую губу, находит те, что по обратную сторону губ и на нёбе. Хэнк слышит, как постанывает в ответ. — Про это? — спрашивает Ваня, отстраняясь. Хэнк не сразу схватывает суть вопроса. — Я думал о том, что мы хоть в чём-то похожи. Придумывал, почему в этом ничего особенного. И зачем он вечно говорит с ним честно? Наверное, потому что так гораздо приятнее. — Разве плохо? Не нравится быть особенным? По отдельности может и да. С Ваней Кисловым — тревожно. Опасно. Он смотрел достаточно романтических комедий, чтобы знать, куда ведёт этот путь. И живёт он достаточно долго, чтобы понимать — закончат они не на титрах. Плохие концовки ему не нравятся. Неопределенные — ещё хуже. Здесь его совершенно не манит загадка. Это даже несправедливо. Самое интересное в истории — зарождение цивилизаций, скрытое во тьме веков. В космосе — первые доли секунды вселенной, до того как время началось. Вечная неопределенность и короткий миг до того, как ты откроешь глаза. Успеешь осознать, что умеешь смотреть. Первое впечатление самое яркое, а дальше неинтересно. Но он совершенно не хочет знать, каким будет последнее. Последний вздох перед смертью и всё, что небудет после. Последний раз, когда он поцелует Ваню. Последний раз, когда он будет об этом мечтать. — Это не плохо, просто неправда. Всем нравится одно и тоже. Вон даже в ромкомах — интересно пока они не замутят. А в детективах интересно, пока нихуя не известно. Киса задумчиво кивает. — Получается из общего у нас только то, что мы одинаково читаем рэп. И качки. Опять хочется смеяться куда громче, чем эта шутка заслуживает. Утро холодное. Из хорошего — он спит чуть дольше обычного. Досыпает час, потраченный ночью на Ваню, дергающего его с вопросами, которые можно было нагуглить. Из плохого — Ваня спит ещё дольше, и всем весом давит ему на стояк. В окно то колотит дождь, то светит солнце. Борю не дергают к столу, но мать едва не входит в его спальню. Он едва не пришибает её дверью, кинувшись туда, как на крыльях. Вспышка паники долго отстукивает в висках, даже когда тревога оказывается ложной. Дверь закрыта, а мать не настаивает. Требует убраться за день и самому собрать стирку, раз её в его покоях не ждут. Кислов смотрит на него из кровати, потревоженный марш-броском. Надутый и примятый. Хэнк не отказывает в себе в удовольствии упасть на него со всего маха. Киса едва не вскрикивает. Не заткни его Хэнк ладонью, было бы смешно и страшно. А так Киса только противно тычет в него языком и хмурится. Хэнк стекает по излету чужого плеча на кровать. Целиком с Кислова не слезает, даёт себе успокоить об него колотящееся сердце. — Я щас обоссусь, — сдавленно бормочет Киса. Ла-а-адно. Хэнк перекатывается. Уже привычно жмется к холодной стенке. — Я сегодня уйду, — очень серьезно произносит Киса, глядя в потолок с мрачной решимостью. И он не врёт. Первое время Хэнк рад уединению. Но ещё больше он позорно рад непрошенному сообщению, что Кислов дома и всё в порядке. Хэнк видит уведомление тут же, и сочиняет ответ следующие пятнадцать минут. Он не силен в поддержании диалога. Но очень хочет. Зачем? Ответа на это космология не знает. А в другом Боря даже меньше разбирается. Наконец, он порождает нечто. Открывает диалог, нелепо ожидая увидеть себя в бане. Зная Ваню, вероятно, в архиве.

хорошо

будешь дома отсиживаться?

да хуй знает ты? Через минуту отвечает Киса. Хэнк выжидает две.

пока в ногой могу отлежаться то да

но мне и не угрожали толком, мбч не будет ниче

хорошо бы могли проверить что батя мент и решить не лезть этот данчик не особо блатной он и бабки наверное в кредит взял Киса снова отвечает быстро. В этот раз можно не выебываться и ответить сразу.

данчик?

ты знаешь

шизо спонсор?

он если напишет кто - скажи ок? Хэнк выжидает ещё минутку, перебирая варианты ответа. Ему хочется задать больше вопросов. Про всю ситуацию. Про Ваню. Они сделают что-нибудь ещё раз? Блин. Надо было спросить лично. В переписке ещё страшнее.

ок

ты тоже

Кисе явно пишут и сейчас. Пока он был у Хэнка — телефон почти не трогал. Отписывался матери и слушал её голосовые дважды в день, и по десять минут смотрел тиктоки. А потом лез к Хэнку. В его вещи и под его вещи. Он и ушел в чужой футболке. Хэнк заметил, что он натянул свитер поверх, но ничего не сказал. Быть может, затребует её позже. Когда захочет, чтобы Ваня вернулся. Киса читает через десять минут. И не отвечает до конца дня. Хэнк смиряется с концовкой. Подружили и хватит. Хэнк растягивается на кровати, выкидывает накопленные обертки от еды и включает на фон продолжение лекций по истории с того же канала. Ему казалось, он соскучился по уединению. Пока не начал скучать по Ване. Он хотел бы попробовать другую его еду. Поцеловать его перед сном. Обнимать и вечность гладить по волосам. Слушать его смех и смеяться. Киса не оставил после себя даже запаха. Боря имеет право злиться. Он ведь искал. История южно-американских индейцев легко усыпляет. Просыпается он под самый конец от звука уведомления. Знакомая аватарка Кисы мгновенно бодрит. Господи, если что-то случилось..! Как только у его мозга подгрузится способность читать хотя бы по слогам, он открывает диалог. я отвык спать один зайти не хочешь? Ахуеть. Хэнк бы так смело не смог.

ты меня напугал

Пишет он, поднимаясь. Сна как не бывало. извиняй я думал ты спишь

собирался удалить потом, да?

Хэнк бы так сделал. скорей всего Хэнк не решается говорить однозначно, чтобы не выглядеть жалко. Он ведь не пёс, чтобы прибегать по первому зову. Да и пока он доковыляет Киса может передумать. Страшно смотреть, сколько в такое время стоит такси. Киса не настолько смелый, чтобы переспрашивать. Или он гордый. У Хэнка нет возможности сегодня это проверить. сегодня не получится| прости, сегодня не получится| прости, сегод| пр| Он вообще должен оправдываться? Стоит ли снова поднимать эту тему? Всё-таки он не обязан... Но он хотел. И Ваня заслужил это знать. Он ведь сам попросил. Хэнк знает, как это сложно, он просил. Если Боря собака, то и Ваня тоже. Просящая внимания и ласки.

может я завтра у тебя переночую?

седня чет уже овощ

Достаточно тепло, но при этом не жалко. Ведь правда? хз похуй Киса явно старался меньше. — Борь, я не слышу, чтоб ты лёг, — окрикивает его мать с кухни. Хэнк цыкает и бросает телефон. И надо ей не спать в такое время? Он же так тихо одевался. Уже почти был на воле, уже забрезжил свет подъезда, когда его сбили на взлёте. Киса ему не пишет. Весь день Хэнк смотрит на свое последнее сообщение, оставленное без ответа. Очевидно, Ваня обиделся. Или случилось страшное. Хэнк предпочитает первый вариант. Это повод заявиться по просроченному приглашению. А то ахуел, блять, поднимать Боре нервы своей тишиной. И обижаться так легко ахуел, после того как Хэнк ему всё разрешал, во всём помогал, целовал и баюкал его беспокойные сны несколько дней. Уходит он официально и в допустимое время. Проветриться до магазина, может до гаража. Повидаться с Вадяном после нескольких дней затворничества. Через сорок наполненных страданиями минут он стоит перед нужной дверью. Вчитывается в свежие надписи. Где маркером, а где вырезано ножом. Мать Вани, должно быть, в восторге. Дверь долго не открывают. Разумно и ожидаемо, но всё-таки. — Открой, это я! Внешне ничего не меняется. Минуту, две. Открывает ему сам Киса. Выглядит... нормально. Хорошо, вообще-то. Хэнк так давно его не видел и так много представлял, как Ваню ловят и бьют, что успел подзабыть. Ваня красивый. Он скажет ему чуть позже. — Привет. Отвечай на сообщения, блядь! Я думал, что-то уже случилось. — Даров. На этом он, видимо, заканчивает. Остальное предлагается считать визуально. Хэнк теснит его, проходя внутрь. — Один? — До десяти да. Киса не такой уж и недовольный. Закрывает за ними дверь, подпинывает в его сторону тапки. Хэнк не может не отметить, что он в пушистых домашних носках. Мерзлявочка. Но Хэнк запрещает себе умиляться. Сперва поглядит, как Кислов будет себя вести. Хэнк разувается, стараясь не морщиться. Нога разнылась пока он стоял на остановке, и так и не прошла. Но Ваня стоит в дверях красивый и уютный, и хочется ему соответствовать. Мать снова косилась на него подозрительно, когда он пошел "до гаража" надушившись, расчесавшись и в парадных трениках, но смолчала. Ненадолго. Но оно того стоило. Киса галантно предлагает ему руку, помогая выпрямиться. Но до комнаты не провожает. Хэнк туда и не собирался. Он наметился на кухню. — А ты че, сегодня ничего не готовил? — мгновенно разочаровывается он. В холодильнике только патчи и сырный соус. Он недооценил этот дом. Киса возвращается к нему и немедленно корчит оскорбленное лицо. Как будто он сам не шарился в его холодильнике с первого дня. И подъедал. А Хэнк ненавидит сырный соус. Он променял ужин дома не на патчи, правда? — Если б приготовил, тебя бы не угостил. Ты до сих пор мой классовый враг если чё. Ах, конечно. — У тебя просто еды нет, — Хэнк проверяет шкафчики. Крупы, хлеб с отрубями, мёд. Так, ну если в морозилке есть мясо, а дома найдётся кипяток, то сварганить что-нибудь вполне можно. — А ты выебываться пришел? — Повидаться. Мультики посмотреть, похавать. Киса выгибает бровь. — Ну сорян, я на мели. — Я могу купить что нужно, — вырывается у Бори. Мать сунула ему пятихатку, своих у него осталось рублей триста. Он собирался потратить эти деньги совершенно не так. Но голодные глаза Кисы загораются. Но Хэнк слабый человек, и радует его в этой жизни слишком мало вещей. И если ради них нужно тащиться в магазин и пытаться уместить список продуктов в свои восемь соток с копейками, пока Киса прохлаждается дома... Пускай нога ноет сколько хочет. Нога есть ещё одна, а желудок у него всего один. И совсем одно-одинешенько, маленькое и слабое сердце. Пускай хоть ещё один вечер оно не болит.