Secret know

— Ты сам хоть понял, че тебе от меня надо? Киса пытается выковырять камушек из трещины на асфальте. У Хэнка ноют вспухшие десна. Вся нижняя слева, от клыка до семерки. Он давит на них языком раз за разом, чтобы было больнее. Ему в страшном сне не привиделась бы нужда в Ване. Ни в его компании, ни в его теле нет никакой надобности. Хэнк просто так зачем-то всего этого хочет. Ванино время забрать себе, его взгляды, его смешинки. Его никому не нужную искренность. Целиком. Не урывками, которыми он её дозирует. Даже за дозу стыдно принять очередное неосторожно сорванное слово. Любит голубику и грозы, ненавидит Зендаю и Пирокинезиса. Как будто дали затянуться, а потом хлопнули по спине со всей дури, не позволяя нормально вдохнуть. Киса продолжает ковырять асфальт. Достаёт осколочный камушек и пинает в сторону Хэнка. Промахивается. Они молчат уже долго. Кислов как раз может ждать примерно столько. — Ну? Боря на отъебись подергивает плечами. Киса уже даёт ему больше, чем следовало. Лучше не надо, Хэнку и без того херово. — А ты прям сделаешь? — Может быть, — игривый самую малость, мурчит едва-едва слышно. Хэнку нравится до нелепости. Не стоило с ним говорить. — Хочу песенки твои послушать. — Отвали. Как всегда. Хэнк не особо и расстраивается. Не бывает удачных шестнадцатых попыток. — Что-то другое надо было хотеть? — тянет он, наблюдая за Ваней через мутный от дыма воздух. Кислову нравятся всратые сигареты. Невкусно, и у Бори есть свои, но ему нравится, когда с ним делятся. — Я домой, — решает Ваня. Он всегда что-нибудь решает. Хэнк старается избегать лишних выборов. Делает всё возможное, чтобы избежать квантового бессмертия. Вот у Кисы квантовых двойников должна быть тьма. Один сплевывает сейчас на асфальт слюну со вкусом горькой вишни, выкидывает в сторону Хэнка окурок и уходит. Какой-нибудь остаётся. Другой вообще сегодня не пришёл. К семнадцати годам Хэнк отрастил достаточно самосознания чтобы знать, что исполняет хуйню. Не разобрался только, когда конкретно. На всякий случай он сваливает всю излишнюю и противоречивую рефлексию в одну папку КИСА и забывает. Ждёт, пока само пройдёт. Надеется, раньше, чем папка переполнится. Выкидывать-то некуда. Он определенно сделал хуйню когда позвал Кислова в гараж выпить пива и купил на вечер резинок и смазки. Надо или красиво или вообще никак. С девочкой он бы старался. С Кисловым это лишнее. Вся эта штука с Кисловым лишняя. Ваня думает как-то по-другому, но Хэнк боится узнать, как. Не хочется выяснить, что Кисе просто нравится трахаться с мужиками и его стандарты настолько низкие, что сойдёт даже Хэнк. Он возвращается один. Выкидывает раскиданные у капота остатки их свидания, выключает свет и почти успевает спокойно уйти. — Дарова, Борис. Вадян. Они жмут друг другу руки. Вадян на автомате обтирает правую о штаны, снимая липкость. Думает, Хэнк ковыряется в машине. Вот бы он узнал, что опосредованно потрогал юзаный презик. — Че-то тебя не видно почти. Где пропадаешь? Не пишешь, не приходишь. Ты мне не нравишься. — Да батя грузит под конец года. — Ну седня-то пойдёшь? Пятница. — Куда? — устало спрашивает Хэнк, заворачивая с гаражей. Ему бы хотелось праздника. Выпить, дунуть и потанцевать, забыв всё Ванино. Можно и с Ваней вместе. — Вахта, — Вадян растягивает губы в улыбке, — Днюха вроде из школы у кого-то. Вахта — прицепившееся погоняло для общей одноклассницы Вадяна и Вани. Она стала незаменимым человеком на районе с тех пор, как её родители развелись, и мать начала по многу месяцев пропадать на работе, оставляя дочери пустой дом. А та распоряжалась им, постоянно приглашая гостей и сношая на каждой вечеринке хотя бы одного нового пацана. Пройти через вахтёршу было гаденькой районной традицией. Звали её на самом деле, вроде бы, Кристина, и давным-давно Хэнк спьяну чуть с ней не переспал. Благо вовремя вспомнил, с кем имеет дело. Интересно, бывало ли с ней у Вани? У Вадяна вот нет, потому так и рвётся. — Это проставляться надо, — замечает Хэнк. В принципе, можно и сходить. Он прикидывает, насколько ему лень. Живёт она всего в одной остановке. Народу к ней набивается всегда много. — Я вина бутылку взял. А у тебя деньги где? Всё на духи и эту пидорскую кофту слил? — Вадян подаётся ближе и нарочито принюхивается, — Я думал, ты к ней и идёшь. Намылился так... Хэнк его отпихивает. Деньги он действительно постоянно сливает на всякую чушь с Кисой и для Кисы, но это никого кроме него и Бога не касается. Терпеть Вадяна весь вечер ему в любом случае не придётся. Должно быть весело. В конце концов, у него нет плана лучше. Киса свалил, и уж он-то точно будет тусоваться. Не зря он сегодня приходил такой красивый. Квартиру Вахты сразу видно по огням гирлянд на окнах и снующим в них силуэтам. Дверь на стук никто не открывает, но она оказывается открыта. Хэнк закрывается. — Бля, тут вся богема, — кривится он, переглядываясь с таким же скисшим Вадяном. Пестрые нефорята обрушиваются на них своей массой ещё в прихожей. Хэнк быстро цепляется за знакомое лицо бывшего кореша по футболу, кажущееся в своей простоте особенно родным. Кореш, Антоха, замечает их и салютует банкой Золотой бочки над плечом какой-то карлицы с голубой карешкой. Хэнк напоминает себе не осуждать чужие вкусы. У него вон вообще Ваня Кислов. Они подходят к Антохе и его пассии, отмахиваясь от веников стайки каких-то левых пацанов. Зачем людям столько волос? — Дарова, ребзя, — они с Антоном жмут друг другу руки и Хэнк бегло представляет их с Вадяном друг другу. Девочка, представившаяся Ниной, разглядывает его всё время их нехитрого диалога. Хэнк старается не вести себя как мудак и как гей, и заговаривает с ней. — Покажешь, где тут пиво? — он не слишком старается. Ему нужно выпить, для начала. Потом пройтись и глянуть на народ. Тут точно должен где-то бегать Ваня. Травой несёт ещё с лестницы. Пиво находится на кухне в полупустом холодильнике, как и всегда. Они с Ниной открывают по Мельнику. На кухне не менее людно. Люди сидят на полу вокруг кальяна и толкаются в проходе на балкон, какая-то пара сосётся на столешнице. — А ты откуда Кристину знаешь? — Нина перекрикивает музыку, подтягиваясь к нему. Хэнку всё равно хочется притворяться, что он не слышит. — Учится с моим другом. Тот, с которым мы пришли. Главное пить. Побольше пить. И найти ребят, пьющих что-нибудь крепкое. Судя по горке обсмоктанных лаймов на столешнице, здесь бывала текила. — А я с ней на танцы хожу. Кавер-дэнс, — он не спрашивал. Ему всё равно, — А ты танцуешь? — После пива — нет. — А после такого? — она широко улыбается и лезет длинными ногтями в декольте. Солевая, естественно. Хэнк отказывается от молчаливого предложения взмахом головы и отхлёбывает пива. Нина не расстраивается и от идеи занюхать не отказывается. Пока она возится с этой херней, Хэнк ещё раз оглядывается. Ищет причину уйти, пока не вспоминает, что она не нужна. Вадян с Антохой находятся в зале. Тут всё непривычно щедро украшено. О том, что у кого-то день рождения, услужливо напоминает надпись красной краской поверх советских обоев. Свежая, воняет от дверей. Хозяйку торжества она не смущает. Пляшет под gspd на журнальном столике с какой-то другой девицей. Хэнк старается изо всех сил: смотрит на длинные ноги и кромку чулок под кожаными шортами, смотрит на сочные бедра под белой юбкой. Ему должно нравиться. Ему всё равно. Пиво кончается, но на серванте призывно поблескивают бутылки. Початый коньяк смотрит на него через всю комнату. Хэнк покорно приползает к нему. Кругом валяются пластиковые стаканчики разной степени помятости и разномастные кружки. Он находит пустую, протирает занавеской и наливает. Горло обжигается, грудь согревается. Скоро станет весело. Вот бы сейчас... Он замечает его слишком резко и слишком поздно. Конечно же, Киса здесь. Киса танцует. С какой-то шваброй. Обжимаются почти отчаянно. Руки Кисы везде, а её руки у него под лонгсливом. Киса белый, а в свете мигающих гирлянд то красный, то желтый. Огни скользят по его кудряшкам. А лица не видно, Киса тщательно прячет его в чужих пышных афро-кудрях. Он зовёт его каждым движением. Хэнк залпом допивает остатки коньяка для храбрости. Наливает ещё, пытаясь набраться равнодушия. Но ровно дышать не получается ни в какую. Киса замечает его, когда Хэнк подходит. Сдувает прядь чужих бесконечных волос с лица и перехватывает у него с рук кружку. — Нахаркано? — Чуть стошнило туда, крепкий же, — рассеяно отвечает Хэнк, привыкший к их нелепым язвинкам. От алкоголя начинают с новой силой ныть десна. — Теперь разбавленный? Киса чокается об кулачок со своей молчаливой спутницей и делает щедрый глоток. — Не разбавленный, — морщится Киса и занюхивает очередной горстью чужих волос. И отворачивается. Продолжает скакать, а его девочка, едва взглянув на Хэнка, шепчет ему что-то в губы. Красивую себе нашёл. Высокая, губастая, цвета кофе с молоком. Неужели Ваня на что-то рассчитывает? Она знает, что час назад её мальчика трахали сзади? — Кислый, а ты чё тут? Насиделся дома? — зовёт Хэнк. Он не хочет уходить. Он хочет, чтобы Кисе стало стыдно. — Не могу пока сидеть, ты ж знаешь, — орёт в ответ Ваня. Неа, ему не будет стыдно. Ему кажется, что так можно. Стоит проверить. — Есть чё? — В плане? — Вкусное. Киса косится на него, не прекращая танцевать. И за жопу свою подружку держать не прекращает. — У меня выходной сёдня. Шенкевич где-то тут должен быть. Только порошки у него не бери, хуета. — А ты уже попробовал? — он не скрывает осуждения. Киса сверкает на него глазами из-под взмокшей челки. Либо Хэнку уже чудится, либо у него в ней куски дождика. — Я всегда тут, если захочешь меня угостить. — Ваня, — укоряюще тянет девочка. Говорящая, надо же. Хэнк тоже мог бы (хотел) так ему сказать. Киса мог бы так же извинительно поцеловать ему костяшки. Вместо этого он уходит, слишком сильно сжимая чашку. Знать бы ещё кто нахуй такой Шенкевич. Проблему он решает, случайно споткнувшись о Нину. — О, а я тебя потеряла, — тянет она. Хэнк выдавливает улыбку. Ему должно быть весело. Забыть про Ваню проще, чем он думал. Достаточно раскурить косячок в более-менее приятной копании. Он перестаёт различать лица и запоминать новые имена. Для полного счастья не помешало б ещё забыть старые. Но Ваня всё здесь, никуда со своей мадмуазелью не уходит. Он вообще больше не с ней. Сидит на диване с каким-то кентом и глушит егермейстер. Каждый раз, когда он попадается Боре на глаза — он разный. Истерично веселый, хмурый, усталый. Хочется снова подойти и спросить, от какой химии его так штормит. Но Хэнку должно быть всё равно. Они пришли сюда не вместе и вряд ли вместе уйдут. У Хэнка нет достойной причины до него докопаться. В таком духе проходит, кажется, час, и Киса подходит сам. Влетает в него на полной скорости, расплескивая Борин коньяк и свой егерь. И то и другое на Нину. Какая жалость, что она танцевала так близко. — Ты такой мерзкий мудак, — сообщает Ваня. Боря, придерживающий его было за руки, чтобы не свалился совсем, немедленно отпускает. — Ну ахуеть теперь, — хмыкает он, не утруждаясь вопросами. — Ребят, вы чего? Кислов, ты же сам в нас врезался, — недовольно подаёт голос Нина. Разве ей негде больше быть? В ванной застирывать шмотки от алкашки, к примеру. Киса на неё не смотрит. Киса пошатывается, явно безнадёжно в говно, и смотрит на Хэнка с почти животной ненавистью. Вау. — Ты это специально? Не работает нихуя, ты всё такой же в моих глазах пидорский попуск. Уходи. Что это вообще за оскорбление? — По-моему тебе уже хватит, — Хэнк снисходительно кивает на чужой пустой стакан. — Уходи, — давит Ваня. — Ты здесь не хозяин, Кис. Я никуда по твоей указке не пойду, — больше. Один раз помог, и хватит. Этого явно не ценят. Сам первый ушёл от Бори к какой-то блядской мулатке, а теперь предъявляет за то же самое. И Хэнк в отличие от него со своей не обжимается. Всё чинно и благородно. Потому что Хэнку противно трогать незнакомых людей. И знакомиться с ними в тот же вечер, когда он уже был с кем-то другим. Много бы Киса понимал. Он в этом плане явно... Неприхотливый. Киса его толкает. Он никогда не умел выбирать себе битвы. Хэнк уже готовится отпихнуть его, когда за руку кто-то крепко хватает. Моргнуть не успевает, как их окружают пацаны. — Не здесь, — шипит сквозь зубы Антоха, пока Кису под руки уводят его кенты-веники в сторону ванной. Он спихивает с себя руки, но к Хэнку не возвращается. Хлопок двери в ванную слышно даже сквозь музыку. — Успокоился? — спрашивают Хэнка, а Хэнк и не злился. Они не видели его злым. Ваня тоже не видел давно. В другой раз он ему напомнит. От мигания гирлянд и мешанины запахов резко начинает болеть голова. Но на балконе яблоку негде упасть, а из квартиры он не выйдет. Не после Ваниной мини-истерики. Он валится на диван. Где-то тут он видел сок. Пачка Любимого с яблоком находится за диваном и даже не пустая. Яблоко отдаёт спиртом, но Хэнку нельзя доверять своим ощущениям. Рядом с ним сидят Кисловские дружки-педики и над чем-то ржут. Хэнк невольно вслушивается. А затем вслушивается осознанно, когда в чужих смешках слышит предположения о Кисином пароле. В руках сидящего на спинке пацана оказывается знакомый айфон. Хэнк молча выуживает его из окольцованных пальцев. — Слышишь, чужое не трогай, — нагло залупается сидящий рядом с Хэнком. Он не тратит усилия на беседу. Молча пихает телефон в карман джинс и поднимается. Наверное, он должен отдать его Кисе. Наверное, он изначально так и хотел. Но не обязательно же сразу. Кинул, значит не нужен. А Хэнку нужно узнать как там шизоид. Ох, и узнать какой у Кисы рэперский псевдоним. Он будет издеваться над ним всю жизнь. В отличие от Ваниных "друзей" Хэнк знает пароль. Привычные глазу обои с аниме, название которого Боря старательно не запомнил. Телега с десятками уведомлений. Хэнк скользит по ним взглядом, не вчитываясь в слова, но ища что-нибудь наводящее в нике. Проскакивает себя, просящего купить сиг по дороге. Сам Ваня Скот. Хэнк меняет себя на Сосу ему член и возвращается к делу. Так, шизик. Или лучше сперва найти музыку? Да, лучше так. Про проблемы с поехавшим Киса нет-нет да рассказывает, а вот про свои творческие потуги ни слова. Должен быть канал — шиз срётся там с модерами. Хэнк ищет свободный от людей и тихий уголок. Лучший кандидат — закрытая на ключ спальня. Он ещё раз проходит через всю квартиру, находя Кристину. Она, на удивление, ещё свободна. Всего-то сидит у какого-то пацана на коленях. Вадян снова в пролёте, бедняга. Хэнк включает всё свое обаяние. Давит на жалость, в основном. Как ни странно, это работает. Кристина верит, что у него болит голова, но его совершенно определенно точно не стошнит, и впускает его в родительскую спальню. Правда, сама никуда не уходит. Достаёт откуда-то минералки и валится на кровать, приглашающе стуча по покрывалу. Хэнк ложится. — Я думала, ты покрепче будешь, — улыбается она. — Мне по голове недавно дали, — не стараясь, отмахивается он. Так, телефон. Прохладная минералка хороша, горячее тело под боком, в принципе, тоже. Найденный клад делает всё в пять раз лучше. Нашё-ё-ёл. Кисе уже названивают, явно заметив пропажу, но Хэнк не волнуется. Они тут закрыты. — А что ты делаешь? — спрашивает Кристина, заглядывая ему в телефон. В один из двух. Хэнк первым делом добавляет себя в чужую телегу. Посты потом почитает. Хочется сперва погрузиться в самую мякотку. Но как следует, а не в ремиксе с орущим из зала Оуджи Будой. — Есть наушники? Сперва он находит Кислова в вк, чтобы глянуть, какие треки самые популярные. Поиск услужливо выдаёт ему карточку исполнителя. Вместо эстетичной обложки или настоящего фото — шакальный скрин Папича с радужными бликами. Альбомов у Кисы нет, но песен полно. Хэнк чувствует себя ребенком в кондитерской. В детстве между ним и переизбытком счастья коршуном кружила мама, теперь — Кристина. Присваивает себе один наушник, щекотно выводит узоры у него на груди и неприятно дышит перегаром в щеку. Да и у Кисы едва ли в дискографии найдётся хоть одна баллада о любви. А ведь на гитаре играет. Заранее ясно: легко Хэнку не будет. Но будет смешно. Он зачем-то задерживает дыхание, нажимая на плей.

acidic — Послушай пожалуйста

Кристина дергается от громогласного скита, в котором Хэнк быстро узнаёт засемпленный гимн России. Он не соврал — смешно. Первым удивительным открытием становится то, что это электронщина. Хэнк не знает толком, чего ожидал, но почему-то не этого. Интересно, сам ли Киса писал бит? Звучит искренне круто. — Что за трек? Хэнк вспоминает, что они с Кисой учатся в одном классе. Киса бы не хотел, чтобы она узнала. Что ж, он может придумать только один способ её отвлечь. — Забей, — бросает он и целует. Она позволяет целовать себя достаточно лениво и небрежно, чтобы это не мешало Хэнку вслушиваться. Когда длиннющее вступление заканчивается, он может оценить вокал. Киса не соврал: он не умеет ни петь, ни читать рэп. Но звучит его простенькая читка с автотюном неплохо. Хорошо по рэперским меркам. Песня повествует о нищей жизни и попытках заработать. Хэнк, возможно, понимает почему она на первом месте в популярных. Это действительно приятно слушать. Но он так же понимает, почему никогда прежде её не слышал. Музон сложноват, припева нет. Но пока Киса не начал жаловаться на отсутствие отца текст был искренне хорошим. И пока не сказал, что если не сможет заработать на роялти, то будет рисовать фурри-порно. И я против англицизмов! Роялти по-русски это рояли типа Даже не читает под конец Киса, а просто проговаривает поверх добротного минималистичного бита. А ещё кстати у меня нет отца Сильно заметно, да? Заканчивает Киса полушепотом и сладко выдыхает Хэнку на ухо, словно он прямо здесь. Но тут только Кристина. Настойчиво пытается на него лечь. В наушниках снова играет гимн, только тихий и утопленный. А Хэнк борется с возбужденной женщиной. Слегка иронично. Но пора двигаться дальше. Он подбирает свалившийся у Кристины наушник и ставит трек со второго места. Название Свадебная ваза не сулит ничего хорошего. Но песня оказывается классная. Хэнк слишком хорошо проводит время, и вовсе не так, как хотел. Он планировал только хихикать над дурацкими панчами и хуевым флоу. Панчи дурацкие, но Киса либо умеет делать биты, либо умеет их пиздить. В воровство не верится. Каждая нота дышит Кисой, словно он говорит без слов. Песня целиком про него, пусть и совсем не о нём. С какой-то хрустально-нежной классикой на семпле, переходящий в действительно хороший бит. Могла бы быть хорошим медляком. Под такое даже Кристину приятно целовать, а уж Ваню... Песня повествует о любви и явно полностью выдумана, так как посвящена любви мужчины и женщины. Альтушки переехавшей в Питер и торчка, сдающего ей комнату в хате своей бабки, но тем не менее. Всё звучит хорошо до строчки: и мы танцуем на битых бокалах, как после сотни еврейских свадеб. Бля если честно ненавижу жидов. хуже только *** Хэнк закатывает глаза. И переходит с поцелуями на тонкую девичью шею. Он входит во вкус. А то, что он через её плечо старательно переключает треки... Просто ему нравится хреновая музыка. И женщины. Одно другому не мешает. Киса в наушниках продолжает удивлять его жирными битами и острым словом. А ещё ему нравится поднимать социальную проблематику. Хэнк успевает послушать video games с Ланой Дель Рей на семпле, повествующую о затворнике, сливающем всю пенсию по инвалидности на донаты стримерше; очередную автобиографию не болей киса ,где в конце нежной истории про заботу о любимом человеке (под гитару, наконец-то!) оказывается, что песня о человеке с шизофренией и его вымышленных друзьях. кофе будешь? сложно поддаётся интерпретации, когда тебе пытаются подрочить член, но красивая. Снова про странную любовь, и снова замогильно печальная. Под такое у Хэнка точно не встанет. Кристина сдаётся. Откатывается и подаёт ему минералки. Да, точно. Проще сказать, что он перепил. Кристина укладывает голову ему на грудь и Хэнк автоматически поглаживает ей волосы. Он хочет ещё. Но не её. Песен у Кисы действительно дохрена, и Хэнк начинает рандомно тыкать на названия. Его глаза жжёт одно конкретное. БОРИСЪ! Но неееет. Ну нет же. Это точно совпадение. Он кружит вокруг неё, тщательно игнорируя. Ищет старое. Патриаршие пруды противно рассказывают про богатого священнослужителя, который пытается потратить деньги на проституток, но в итоге кончает на своих же проповедях. Киса сочинил эту херню в четырнадцать лет. Хэнк легко вычисляет, что в тот год Ваня лишился девственности. Лирический герой во втором куплете вспоминает первую любовь так, как это точно сделал бы Киса. не трогай меня, говорит, до брачной ночи зая, я же о тебе переживаю на нашем брачном ложе даже бог не поможет увидит, что ты сосать не умеешь, и посмеется лучше ты в его глазах шлюха, чем мы оба лохи Нет, я в жопу не буду я же не пидор, сука и без дрочки, мужской член вообще нельзя трогать, точка И своим смешным детским шёпотом: женский в принципе можно Хэнк сдерживает смех. Чью бы днюху они тут не праздновали, у него нет такого славного подарка. Он может понять, почему Ваня приманил сумасшедшего фаната. Какие ещё фанаты у него могут быть? Кристина закуривает и делится с ним сигаретой. Тоже Чапман, один гаже другого. Интересно, а как там Киса? Его телефон молчит. БОРИСЪ! продолжает смотреть на него. Слишком... Слишком длинная. Хэнк тыкает на: Как я представляю себе день Путина. Милая песенка про деда, у которого чё-то сломалось в телефоне, но он не может объяснить никому, в чём проблема. Слишком короткая. Ему снова предстоят муки выбора, а названия на русском заканчиваются. На помощь приходит Кристина, целующая его после очередной затяжки. Минералка его освежила, гадкая сигарета расслабила, и ему хорошо. Он почти увлекается чужими изгибами и почти проваливается в удовольствие, когда очередной трек заставляет его подскочить. Какого хрена Киса решил вставить в начало громогласную речь на немецком? Это кто, Гитлер? Пока он выпутывает руки из под чужой блузки, оры сменяются приятным постпанком. Спокойная музыка вроде не отвлекает, и он опрометчиво доверяется Ване, и не выключает. Возвращает руки на девичью грудь и целует мягкие девичьи губы. До тех пор, пока поцелуй не обращается пеплом во рту. Он зря вслушался в текст. История вполне приземленная — об офнике и тяготах его простой судьбы. Его борьбе против неправильной любви. К мальчику, с которым всё не так. Ему не нужно брать телефон, чтобы узнать название. Повторяющиеся в припеве Молись, молись и Борись, борись, борись не оставляют ему надежды. Козёл, блять. Он отстраняется от чужих губ и снимает с себя тело. Хочется отплеваться. И в носу свербит, словно вдохнул золы. Киса у него в ушах как раз поёт про костры и Неверный, гори, гори, гори. Он скидывает наушники и возвращает Кристине. Та продолжает смотреть на него скорее беспокойно, чем справедливо обиженно. — Тебе плохо? — заботливо спрашивает она. Гладит промеж лопаток, когда Хэнк тяжело садится. Он едва слышит. Слишком уж громко сердце колотится. Прямо в горле. Ему нужно на воздух. А потом найти мелкого скотёныша и придушить. Вечеринка обрушивается на него грудой потных полуодетых тел. Пока он отсиживался в своей норке их стало больше. Он проталкивается сквозь биомассу к выходу. Тишина и свежесть подъезда ему не помогают. Своих сигарет у него так и нет, а просто стоять и пялиться в окно он долго не может. Слишком много в нём нервной энергии. Он это не сглотнёт. Неа, нихера. Кислов считал это смешным? Сейчас все вместе посмеются. Он возвращается. Чужой телефон горит в кармане, и мысль формируется сама собой. Диджейский сет представляет из себя поставленный на шкаф ноут с чьими-то аудио в вк. Хэнк легко запрыгивает на стоящий рядом сервант и тянется к клавишам. Никто ему не мешает. Никто и бровью не ведёт, когда он ковыряется там. Никто не дергается, когда из колонок по всей комнате раздаются возгласы на немецком. Он решил зайти сразу с козырей. К тому же, он в первый раз не дослушал. Он остаётся стоять на возвышении и осматривается. Вани нигде не видно. Обидно будет, если он уже ушёл. А народу музло нравится. Бит мясной, и кроме Бори никто не вслушивается в текст. И, наконец, он видит его. Кислов выныривает из танцующей толпы, как Венера из волн. Да, у него в волосах определенно дождик. Фиолетовый. Сверкает почти так же ярко, как ярость в его глазах. Хэнк мягко спрыгивает к нему. Они оказываются нос к носу, грудью к груди. Почти хочется потрепать Кису за щеки и мокро чмокнуть по носу, чтобы ещё накалить. Но тому явно достаточно. Боря ловит первый толчок. У Кислова такие тонкие и такие сильные руки. Горяяячие. — Ты ахуел, тварь!? — на грани истерики кричит ему в лицо Ваня. Его будто теплой моросью от его слюны обдаёт, до того он вдруг близко. — Хорошая песня же, чё ты. Всем нравится. Он не знает, из каких сил сохраняет спокойствие. Ему больше всего на свете хочется схватить Кислова за шею и душить. Но сначала он насладится чужим бессилием. Киса пытается пролезть через него наверх, к ноутбуку, и в процессе щедро пинается. Пьяный, вмазанный, не в состоянии попасть даже по больной коленке. — Зачем ты это делаешь? — рявкает он, не с состоянии ничего сделать. — А зачем ты это написал? Не за тем, чтоб я услышал? Киса лягается всем телом, больно стукается с ним лбом и рычит что-то бессвязное. А затем шипит чётко и едко ему прямо в губы. — Не понимаешь, потому что ты пустой уебан. Тебе делиться нечем, в тебе нихуя кроме этой оболочки чужими сверху навешенной ничего нет. Ну вы посмотрите на этого глубокого творца! — А чё ж ты тогда мне в голову лезешь, если там ниче нет? Песенки от моего лица сочиняешь, любви какой-то хочешь. Думаешь, дохуя про меня понимаешь? Он отталкивает Кису в безразличную толпу, но тот легко возвращается. Снова мажет по нему руками, царапая плечи. — А нет? Было б не про тебя, ты б нихера и не понял. И не обиделся бы так. Так сильно задело? Как на ротан мне давать так тебе приятно, а тут пиздец обидели! За спиной обозвали пидором! Киса не контролирует громкость, но Хэнку глубочайше плевать. Он в холодном бешенстве от содержания его слов. Отвечает Кислову пощечиной. Слабой, только отрезвить и унизить. В ответ ему прилетает под ребра. Старался сильно, но вышло не очень. Их возня привлекает внимание. Опять подлетают какие-то парни, визгливо орут какие-то девки, между ним и Кисой вырастает очередной веник. Песня, поставленная на репит, продолжает вбивать в Хэнка основной посыл. Борись с этим, борись. Он рвётся к Ване сквозь прилипшие к нему руки, а Ваня рвётся в ответ. Его глаза горят в дикой ярости. Хэнку чудится запах горелого. — Ну хорош, хорош, — бормочет ему над ухом Вадян, как будто договаривается с норовистой лошадью, — Оставь калечного в покое на денек. Ему и так по жизни плохо, дай хотя б днюху спраздновать. В голове Хэнка всё вновь затихает. Ой. У Вани Кислова сегодня день рождения. Кто-нибудь собирался ему сказать? Ваня, например. Вся комната стихает за ними вслед, переходя на шёпот. Даже песня успокаивается. После знакомого Боре панча про костры для грешников текст смолкает, выпуская на первый план грустное расстроенное пианино и потрескивание дров. Тише и тише. Ваню успокаивают в четырех шагах от него, но Боре ни черта не слышно. Ваня на него больше не смотрит. Пацаны выпускают Хэнка, когда он окончательно каменеет. С ним, видимо на правах хозяйки квартиры, заговаривает Кристина. Её обвинительный тон глушит женский вокал из колонок. Хэнк раньше не замечал, что в этой песне он есть. Я не знаю, о чём твоё бремя Я не знаю, зачем в тебя верю ты же врёшь себе в своём дыхании умри, и я поверю в признание Девочка зловеще затихает в шуме костра, а запах гари в носу всё отчётливей. Ему точно не кажется. Наконец, его замечают и остальные. Ропот в толпе становится громче. — Это из спальни! — звенит паникой чей-то девичий голос. — Принесите воды! — Там закрыто! — Блять, — шипит Кристина и скользит в толпу. Ой. Если подумать, куда Хэнк дел свою сигарету? Он вышел из спальни уже без неё. Толпа снова сталкивает их с Кисой в прихожей. Тот пихает его плечом, стоит шагнуть ближе. Глаза у него что ли на затылке? Хэнк всё равно движется в его сторону, просто потому, что там дверь. В переполненном падике Хэнк снова его теряет. Даже входит в задымлённую квартиру проверить, не поперся ли пьяный Ваня помогать тушить. Внутри уже все в дыму. Хэнк еле видит что-то в темных пустых комнатах, заполненных серым ядом. Между спальней и ванной бегают люди, такие же темно-серые и мутные. Вани среди них нет. Он не задерживается. Скользит между суетными силуэтами в сторону выхода и на автомате прихватывает открытое пиво. Пытается сбить привкус жженой ткани во рту. В падике дыма почти нет. До сих пор режет глаза и свербит в горле и носу, но всё в его душе словно обдаёт приятной морозной свежестью облегчения. Ваня где-то тут. Незнамо где, но в безопасности. — Кислов где? — спрашивает он одного из веников, вернувшись в падик. Толпа не поредела, но Ваню он бы заметил. — Внизу, — на автомате отчитывается пацан, стряхивая его руку с локтя. А потом, разглядев, исправляется, — Чел, отъебись. Ваша херь не подождёт? — Телефон хочу вернуть, — бросает Хэнк, только сейчас о нём вспомнив. Он уходит. По пути попадаются отошедшие от давки люди, а под падиком рассыпаются те, кто решил свалить до приезда пожарников или ментов. Боря собирается свалить, как и они. А Киса уже это сделал. Ну, он надеется. Надо сходить у нему домой. Проверить, что дошёл или хотя бы подождать его там. Не то чтобы Хэнк сильно тревожится. Он Ване не мамка, а Ваня не маленький. Просто... У них сегодня остались дела. Точнее у Бори. Кислов не захочет иметь с ним ничего общего после таких подарочков. Бессмысленно мусолить в своей голове аргумент, что ничего бы не случилось, если бы Ваня ему хоть о чём-нибудь сказал. Даже пробовать себя оправдать не будет. И про телку Ванину ни слова не скажет. Телефон вернёт, извинится как умеет и как успеет до очередного удара. И со спокойной душой вернётся. Ну, типа, домой. И не думать о том, вернутся ли они с Кисой однажды в норму.