Пятая фигура

♗♗♗

Утро в главном здании Совета всегда начинается одинаково — с холодной стерильной тишины длинных коридоров, запаха дорогой бумаги, крепкого кофе и напряжения, которое ощущается здесь почти физически, будто само здание годами впитывало в себя человеческие страхи, ложь, сделки и чужие амбиции. За огромными панорамными окнами Сеул живёт своей привычной жизнью: потоки машин медленно растекаются по улицам, люди спешат на работу, биржевые индексы уже начинают колебаться после открытия азиатских рынков, однако внутри Совета время словно подчиняется совершенно иным законам. Здесь всё измеряется не часами, а влиянием. Тэхён входит в здание ровно в семь тридцать утра, как делает это почти каждый день последние несколько недель, и стоит охране увидеть его фигуру в тёмном длинном плаще, как разговоры моментально стихают. Он даже не смотрит по сторонам, неторопливо снимая кожаные перчатки на ходу, пока за ним почти бегом двигаются помощники с планшетами и папками. Его лицо — идеально спокойное, холодное и нечитаемое, будто поездка в родительский особняк не оставила внутри него никакого следа. Только Чонгук теперь замечает то, чего не видит никто другой: Тэхён стал тише. Не мягче — нет, этого, кажется, не случилось бы никогда, — а именно тише, словно какая-то часть его мыслей теперь постоянно находится слишком далеко от реальности. — Господин Ким, японский рынок снова поднял вопрос по контракту с церковным фондом, — быстро говорит один из помощников, едва поспевая за ним. — И ещё министры экономики просят перенести совещание на… — Нет, — спокойно перебивает Тэхён, не поворачивая головы. — Если они не способны прийти вовремя на встречу, от которой зависит половина экспортных сделок страны, значит, они не нужны на своих должностях. Помощник мгновенно замолкает. Тэхён идёт по длинному коридору Совета так уверенно, будто само пространство подстраивается под его шаги. За долгие годы в политике он научился внушать людям страх почти без усилий. Иногда ему даже не приходится повышать голос — достаточно одного взгляда, чтобы человек напротив начал сомневаться в собственных словах. Когда он входит в главный зал заседаний, большинство членов Совета уже сидят за длинным чёрным столом. Разговоры тут же обрываются. Во главе стола — Чонгук. Кардинал. Самый молодой кардинал за всю историю Кореи. Официальный глава Совета. И всё же стоит Тэхёну невозмутимо занять место по правую руку от него, как атмосфера в помещении почти незаметно меняется. Это чувствуют все. Даже сейчас, когда формально власть принадлежит Чонгуку, именно Тэхён остаётся человеком, которого здесь боятся по-настоящему. Он медленно раскрывает папку с документами, скользя взглядом по цифрам фондового отчёта, и сразу понимает, кто из присутствующих пытался скрыть махинации с церковными инвестициями. Такие вещи он замечает быстро. Один из министров начинает говорить о необходимости смягчения экономических ограничений для иностранных корпораций, долго рассуждая о дипломатии, международных отношениях и выгоде для страны, однако Тэхён слушает его с тем особенным выражением лица, которое Чонгук уже давно научился распознавать. Это означает лишь одно: министр только что совершил ошибку и пока сам этого не понимает. — Господин Ли, — наконец спокойно произносит Тэхён, перебивая его на полуслове, — если бы вы действительно читали отчёты, которые подписываете, то знали бы, что после подобных изменений церковь потеряет контроль над тремя крупнейшими энергетическими фондами в течение двух лет. Или вы предлагаете нам добровольно отдать иностранцам внутреннюю экономику страны? В зале наступила тяжёлая тишина. Лицо министра бледнеет на глазах. — Я… имел в виду несколько иной подход… — Нет, — тихо отвечает Тэхён, лениво перелистывая страницу. — Вы имели в виду именно то, что говорите. Просто не ожидали, что кто-то заметит. Чонгук молча наблюдает за происходящим, подпирая пальцами висок. Иногда ему кажется, что Тэхён вообще не чувствует жалость к людям после истории с Гриффином. Раньше в его жестокости хотя бы временами появлялась эмоция — раздражение, злость, азарт. Теперь же он уничтожает оппонентов с почти пугающим спокойствием хирурга, вырезающего что-то ненужное. Это тревожит Чонгука сильнее всего. Внешне Тэхён выглядит безупречно собранным, но внутри него определённо что-то сломалось. Чонгук заметил это несколько дней назад, почти сразу после возвращения из особняка семьи Ким. Тэхён снова работает практически без сна, пьёт слишком много вина по вечерам, всё чаще курит у окна их спальни и временами настолько глубоко уходит в собственные мысли, что перестаёт замечать происходящее вокруг. Иногда Чонгук ловит его взгляд — пустой, неподвижный, направленный куда-то сквозь людей и стены, — и в такие моменты ему становится не по себе. Однако для остальных Тэхён — всё тот же идеальный монстр Совета. Когда заседание подходит к концу, несколько министров буквально спешат покинуть зал, явно желая как можно скорее оказаться подальше от него. Один из старших советников тихо выдыхает только после того, как дверь закрывается. Чонгук усмехается, наблюдая за этим. — Кажется, они боятся тебя больше, чем меня. Тэхён даже не поднимает головы от документов. — И правильно делают. Сказано это совершенно спокойно. Тэхён сидит рядом, красивый до болезненного совершенства в своём тёмном костюме, с идеально уложенными волосами, тонкими пальцами, медленно перебирающими бумаги, и холодным выражением лица человека, который способен разрушить чужую жизнь одним подписанным приказом. Однако Чонгук слишком хорошо его знает, чтобы не замечать мелочей: чуть более уставший взгляд, едва заметная тень под глазами, редкие секунды отсутствия, когда Тэхён будто выпадает из реальности. В такие моменты Чонгук всё чаще думает о том, что Тэхён сейчас напоминает предельно натянутую струну, которая пока ещё держится лишь потому, что не позволяет себе окончательно порваться.

♗♗♗

К тому моменту, когда они возвращаются домой после очередного заседания Совета, Сеул уже давно утонул в ночной темноте. Огромный особняк, обычно наполненный голосами охраны, помощников и бесконечными телефонными разговорами, кажется непривычно тихим. Только где-то далеко внизу негромко работает телевизор у охраны, да за панорамными окнами медленно мерцают огни ночного города, расплываясь в тонких дорожках дождя на стекле. Когда Чонгук входит в спальню около двух ночи, Тэхён всё ещё сидит у окна с ноутбуком. Комнату освещает только тусклый свет настольной лампы и холодное сияние ночного Сеула за стеклом. На низком столике рядом стоит почти пустая бутылка красного вина, пепельница переполнена окурками, а сам Тэхён, закинув ногу на ногу, медленно печатает что-то в ноутбуке, периодически делая затяжку так спокойно, будто совершенно не замечает своей усталости. Белая рубашка расстёгнута у горла, волосы слегка растрёпаны, под глазами лежат тёмные тени, однако лицо всё равно остаётся пугающе собранным — той самой холодной маской, которую он носит почти всю жизнь. Чонгук некоторое время просто молча наблюдает за ним. Тэхён даже не поднимает взгляд. — Ты опять не спишь, — тихо говорит Чонгук, снимая часы и бросая их на тумбу. — Сплю иногда, — спокойно отвечает Тэхён, продолжая смотреть в экран. — Этого достаточно. Чонгук медленно подходит ближе и только теперь замечает, что Тэхён даже не читает документ перед собой. Его взгляд направлен куда-то сквозь текст, словно мысли находятся совсем в другом месте. — Ты второй бокал за вечер пьёшь или пятый? — Не считал. — Тэхён. — Что? Наконец он поднимает глаза. Чонгук всё понимает по взгляду: Тэхён действительно не оправился после поездки в родительский дом. Что-то внутри него будто окончательно надломилось после разговора с матерью, осознания всей правды о Хо Джине и необходимости посмотреть на собственного отца уже не как на родителя, а как на человека, который годами методично ломал его психику, превращая собственного сына в оружие. Однако Тэхён скорее позволит разорвать себя на части, чем признает это вслух. — Ты опять думаешь о нём? — осторожно спрашивает Чонгук. Тэхён едва заметно усмехается и тянется за бокалом. — Чонгук, у нас через три дня переговоры с европейскими фондами, Совет уже неделю не может договориться по экспортным квотам, а ты хочешь сейчас обсуждать мои детские травмы? — Я хочу обсудить то, что ты медленно убиваешь себя. — Как драматично. — Не уходи от темы. Тэхён раздражённо выдыхает, захлопывая ноутбук чуть резче, чем собирался. — А что ты хочешь услышать? — его голос всё ещё спокойный, но Чонгук слишком хорошо знает, что за этим спокойствием скрывается раздражение. — Да, мой отец оказался психопатом, который всю жизнь ненавидел собственную природу настолько сильно, что решил уничтожить её во мне. Да, теперь я прекрасно понимаю, почему половину жизни воспринимал любовь как форму контроля. Тебе станет легче, если я начну рыдать посреди спальни? — Мне станет легче, если ты перестанешь делать вид, будто тебе всё равно. Несколько секунд в комнате стоит тяжёлая тишина. Тэхён отводит взгляд первым. Это неожиданно ударяет Чонгука сильнее всего, потому что Тэхён почти никогда не отводит глаза. Он снова тянется за сигаретой, однако Чонгук спокойно забирает пачку из-под рук. — Отдай. — Нет. — Чонгук. — Нет, Тэхён. В его голосе впервые за долгое время появляется настолько жёсткая интонация, что Тэхён замолкает. Чонгук медленно садится напротив него, внимательно глядя в уставшее лицо человека, которого любит уже, кажется, слишком сильно. — Ты не железный, — тихо говорит он. — И если продолжишь жить вот так, однажды просто сломаешься окончательно. Тэхён коротко усмехается. — Какая трагедия для страны. — Хватит. Это звучит резко. Настолько резко, что даже сам Тэхён слегка поднимает брови. Чонгук редко повышал на него голос. — Я серьёзно, — продолжает он уже тише, но гораздо жёстче. — Ты спишь по три часа, почти ничего не ешь, пьёшь как человек, который пытается забыться, и смотришь на людей так, будто заранее ждёшь от них удара. Я вижу, что с тобой происходит. — Со мной всё нормально. — Нет, не нормально. Тэхён раздражённо поднимается с кресла и подходит к окну, снова закуривая, последнюю оставшуюся сигарету из пачки на столе. Чонгук лишь резко бросает другую пачку из рук на тумбу. — Мир не остановится только потому, что мне тяжело, Чонгук. — А я и не собираюсь останавливать мир. Я собираюсь остановить тебя. Тэхён медленно поворачивает голову. — Что? Чонгук спокойно достаёт телефон. — Я уже отменил часть встреч на ближайшие дни. — Ты что сделал? — Передал обязанности Намджуну и помощникам. — Чон Чонгук… — Мы уезжаем. Тэхён смотрит на него с раздражённым недоверием. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — У нас нет времени на отдых. Страна буквально держится на… — На нас двоих, да, я уже слышал это примерно тысячу раз. — Потому что это правда. — Нет, Тэхён. Это твоя очередная попытка убедить себя, что ты обязан тащить на себе весь мир, иначе перестанешь быть нужным. Тэхён резко замолкает. Чонгук понимает, что попал точно туда, куда нужно. Это всегда было главным страхом Тэхёна — стать ненужным. Быть недостаточным. Не заслужить любовь, уважение или право оставаться рядом с кем-то, если он перестанет быть полезным. И всё это Ким Хо Джин вбивал в него годами. — Ты не машина, — уже гораздо мягче говорит Чонгук, поднимаясь и подходя ближе. — И мне плевать на Совет, фонды и министров, если однажды я приду домой и пойму, что от тебя осталась только красивая оболочка, внутри которой уже ничего нет. Тэхён долго молчит. Потом медленно опускает взгляд на сигарету в своих пальцах. — Куда мы едем? — тихо спрашивает он наконец. Чонгук едва заметно улыбается. — Узнаешь в аэропорту. Тэхён раздражённо закатывает глаза, однако больше не спорит. Именно тогда Чонгук понимает, что всё сделал правильно.

♗♗♗

Частный терминал аэропорта почти пуст — лишь несколько сотрудников службы безопасности, охрана Совета и приглушённый свет огромных стеклянных залов, за которыми медленно двигаются огни ночных взлётных полос. Сеул ещё не спит, однако здесь, вдали от шумных пассажирских терминалов и бесконечных камер журналистов, всё кажется удивительно тихим. Даже воздух другой — холодным, стерильным, наполненным запахом дорогого кофе и авиационного топлива. Тэхён узнаёт, куда именно они летят, только когда один из помощников передаёт Чонгуку документы на рейс. — Швейцария? — он медленно поднимает взгляд от бумаг, и в его голосе впервые за последние недели звучит что-то похожее на искреннее удивление. — Серьёзно? Чонгук спокойно поправляет рукав пальто. — А ты ожидал, что я отвезу тебя на курорт в Пусан? — Я вообще не ожидал, что ты способен буквально похитить меня посреди рабочей недели. — Тебе полезно иногда не контролировать всё вокруг. Тэхён только тихо фыркает. Раздражение, с которым он воспринимал эту поездку вчера ночью, постепенно начинает растворяться в странном ощущении усталости. Возможно, настолько глубокой, что даже его упрямства уже не хватает, чтобы сопротивляться. Самолёт небольшой, но роскошный — тёмное дерево, мягкий свет, широкие кресла и почти полная тишина внутри салона. За окнами медленно растекается ночная взлётная полоса, пока пилоты готовятся к вылету, а Тэхён, едва устроившись в кресле рядом с Чонгуком, сразу раскрывает ноутбук. — Нет, — спокойно говорит Чонгук ещё до того, как экран загорается. — Что значит «нет»? — Это значит, что ты сейчас закроешь ноутбук. — У меня документы по европейским… Чонгук молча протягивает руку и просто забирает компьютер. Тэхён смотрит на него с таким искренним возмущением, будто у него только что отобрали не технику, а часть личности. — Ты сейчас ведёшь себя как диктатор. — Какая трагедия. Тебе придётся несколько часов побыть обычным человеком. — Чон Чонгук! — Я знаю, кто я. А ты сейчас просто мой измученный жених, которого я пытаюсь заставить поспать хотя бы один вечер. Тэхён раздражённо закатывает глаза, однако уголки его губ всё-таки вздрагивают в едва заметной усмешке. Чонгук сразу это замечает. Самолёт плавно поднимается в воздух, оставляя за собой огни Сеула, а вместе с ними — бесконечные звонки, министров, заседания, давление Совета и ощущение, будто весь мир постоянно требует от них чего-то. Первые пару часов Тэхён всё ещё пытается сопротивляться отдыху. Он проверяет телефон, отвечает помощникам, периодически требует вернуть ноутбук и даже несколько раз пытается обсуждать с Чонгуком ситуацию на рынке церковных инвестиций, однако постепенно усталость всё же начинает брать своё. Слишком долго он жил на одном лишь напряжении. К середине полёта Чонгук уже спокойно читает какие-то документы, когда вдруг чувствует, как Тэхён, сидящий рядом, медленно опускает голову ему на плечо. Это происходит настолько естественно, что сам Тэхён, кажется, даже не замечает. Чонгук поворачивает голову. Тэхён спит. Впервые за последние недели — действительно спокойно. Чонгук некоторое время просто молча смотрит на него, а затем осторожно поправляет упавшие на лоб тёмные пряди волос и укрывает его пледом. Тэхён слегка хмурится во сне, что-то тихо бормочет недовольным голосом и только сильнее прижимается к его плечу. Когда Тэхён просыпается спустя несколько часов, за окнами самолёта уже начинает светать. Бледное утреннее небо медленно окрашивается холодным золотом, облака под ними кажутся почти нереальными, а сам салон всё ещё остаётся тихим и полутёмным. Тэхён сонно моргает, не сразу понимая, где находится, а потом замечает плед на своих плечах и недовольно смотрит на Чонгука. — Ты укрыл меня этой штукой? — Ты замёрз. — Я не замёрз. — Конечно. Тэхён что-то тихо бормочет себе под нос и тянется за водой, всё ещё выглядя удивительно сонным и растрёпанным. В Корее такого почти никто никогда не видел. Там Тэхён всегда идеально собранный: идеальная осанка, идеальный голос, идеальный контроль над каждым движением и выражением лица. Здесь же, посреди полупустого самолёта над Европой, рядом с человеком, которому он позволяет видеть себя настоящего, вся эта безупречная маска постепенно начинает трескаться. Иногда он становится почти капризным. Иногда лениво спорит с Чонгуком из-за каких-нибудь мелочей. Иногда просто молча сидит рядом, глядя в окно так спокойно, будто наконец позволяет себе хоть ненадолго перестать держать весь мир под контролем. Чонгук замечает каждую такую мелочь. Замечает, как Тэхён начинает чаще улыбаться. Как становится мягче в голосе. Как постепенно исчезает то постоянное ледяное напряжение в его плечах. В какой-то момент Тэхён снова тянется за телефоном, явно собираясь проверить почту, однако Чонгук не даёт ему даже разблокировать экран. — Нет. — Чонгук, я просто посмотрю сообщения. — Нет. — Там может быть что-то важное. — Мир переживёт несколько часов без тебя. Тэхён раздражённо смотрит на него, потом вдруг неожиданно усмехается и откидывается обратно в кресло. — Знаешь, ты становишься пугающе властным. — У меня был хороший учитель. Тэхён тихо фыркает и поворачивает голову к окну, скрывая улыбку. А Чонгук ловит себя на мысли, что уже очень давно не видел его настолько живым.

♗♗♗

Женева встречает их мягким вечерним светом, прозрачным прохладным воздухом и той удивительной тишиной, которая после Сеула кажется почти нереальной. Уже по дороге из аэропорта Тэхён чувствует, как внутри него поднимается странная, почти болезненная ностальгия. Этот город для него не новый. Наоборот — слишком знакомый. Когда-то именно здесь прошла значительная часть его жизни, именно по этим улицам он ходил совсем молодым, пытаясь убедить самого себя, что однажды сможет стать кем-то большим, чем просто сыном Ким Хо Джина. Тогда Женева казалась ему местом свободы, спокойствия и чего-то почти недосягаемо красивого. Теперь же он возвращается сюда совершенно другим человеком. Машина медленно едет вдоль Женевского озера, в котором отражаются огни набережной и глубокая синева летнего неба. По другую сторону поднимаются горы, утопающие в густой зелени и лёгкой вечерней дымке, а вдоль улиц тянутся старые здания с балконами, украшенными цветами. Люди спокойно сидят на открытых террасах ресторанов, пьют вино, смеются, разговаривают так беззаботно, словно в мире вообще не существует политики, власти, интриг и страха. Именно это ощущение сильнее всего бьёт Тэхёна по нервам. Спокойствие. Нормальная жизнь. То, чего у него самого никогда толком не было. Он молча смотрит в окно, пока машина двигается вдоль озера, и Чонгук замечает, как меняется выражение его лица. В Корее Тэхён всегда выглядит собранным до болезненности — холодным, идеально контролирующим каждое движение, каждый взгляд, каждую эмоцию. Здесь же в нём постепенно начинает появляться что-то забытое, почти юношеское. — Ты жил здесь дольше всего во время университета? — тихо спрашивает Чонгук. Тэхён медленно кивает, не отрывая взгляда от улиц. — Да. Тогда мне казалось, что я никогда не вернусь в Корею. — А сейчас? Тэхён едва заметно усмехается. — Сейчас мне кажется, что Корея никогда меня не отпустит. Отель находится почти у самой воды — старое дорогое здание с высокими окнами, светлыми террасами и видом на озеро. Когда они поднимаются в номер, Тэхён медленно подходит к панорамным окнам и замирает, разглядывая вечернюю Женеву. Город выглядит почти так же, как много лет назад, и от этого внутри становится ещё тяжелее. Всё вокруг словно осталось прежним, изменился только он сам. — Если ты сейчас скажешь, что выбрал это место случайно, я тебе не поверю, — тихо произносит Тэхён. Чонгук ставит чемодан возле дивана и спокойно отвечает: — Я и не собирался врать. Тэхён тихо усмехается, и Чонгук почти сразу понимает, насколько иначе здесь звучит его смех. В Сеуле даже редкие улыбки Тэхёна обычно выглядят острыми, настороженными, будто за каждой из них скрывался очередной расчёт. Здесь же вся эта ледяная идеальность постепенно начинает рассыпаться, и вместо человека, которого боится половина Совета, всё чаще проявляется просто уставший молодой омега, слишком долго живущий в постоянном напряжении. Особенно сильно Чонгук замечает это за городом, когда они едут кататься верхом. Конюшня находится среди зелёных холмов недалеко от гор, воздух пахнет травой, древесиной и свежестью после недавнего дождя. Тэхён уверенно держится в седле, словно занимался этим всю жизнь, а вот Чонгук выглядит так, будто его насильно отправили на казнь. — Почему эта штука такая высокая? — раздражённо спрашивает он, с подозрением глядя на лошадь. Тэхён, уже сидящий верхом, лениво смотрит на него сверху вниз. — Потому что это лошадь, Чонгук. — Она меня ненавидит. — Нет, она просто чувствует твой страх. — Прекрати говорить так, будто мы в каком-то дешёвом историческом фильме. Стоит лошади Чонгука двинуться чуть быстрее, как тот мгновенно начинает ругаться и вцепляется в поводья с таким лицом, будто сейчас умрёт. — Тэхён! Почему она ускорилась?! Тэхён смеётся так искренне и открыто, что Чонгук на секунду просто замолкает, глядя на него. В такие моменты он особенно ясно понимает, насколько сильно Тэхён меняется вдали от Кореи. Здесь он позволяет себе быть живым — язвить без злости, смеяться без напряжения, выглядеть уставшим, капризным или просто счастливым, не опасаясь, что кто-то использует это против него. По вечерам они обычно остаются в номере и сидят у камина. За окнами медленно темнеет, город наполняется золотистыми огнями, а в комнате пахнет вином и горящим деревом. Тэхён сидит прямо на полу возле огня в тонком кардигане, лениво покручивая бокал в пальцах, и временами выглядит настолько спокойным, что Чонгуку становится почти не по себе от мысли, каким этот человек мог бы вырасти, если бы его всю жизнь не учили быть оружием. Иногда они спорят о политике даже здесь. Иногда обсуждают фильмы. Иногда Тэхён вдруг начинает вспоминать университетские годы в Женеве — старые рестораны, преподавателей, шумные вечеринки, на которых он ещё умел смеяться без этой постоянной настороженности во взгляде. Рассказывает про поездки по всей Европе, как они могли уехать с друзьями вечером в клуб в другую страну, а утром сидеть на паре по риторике. Именно тогда Чонгук начинает украдкой фотографировать его. Тэхён у окна на фоне озера. Тэхён с растрёпанными после сна волосами. Тэхён, задумчиво пьющий вино у камина. Тэхён, смеющийся где-то посреди пустой ночной улицы. Настоящего Тэхёна. Однажды ночью они долго гуляют вдоль почти пустой набережной после просмотра «Дьявол носит Прада 2» в маленьком частном кинотеатре при отеле. — Нет, подожди, ты правда считаешь Миранду нормальной? — возмущённо спрашивает Чонгук. Тэхён смотрит на него так, будто слышит что-то совершенно абсурдное. — Она буквально гений. — Она токсичная. — Великие люди почти всегда токсичные. — Это сейчас было оправдание твоего характера? — Конечно. Чонгук тихо смеётся, качая головой, а Тэхён неожиданно ловит себя на мысли, что рядом с этим человеком он действительно начинает забывать, каково это — постоянно жить в ожидании удара. Этой ночью он засыпает почти сразу. И уже проваливаясь в сон, Тэхён вдруг ясно осознаёт одну пугающую вещь: рядом с Чонгуком он постепенно становится человеком, которым мог бы быть, если бы всю жизнь его не учили только выживать.

♗♗♗

Через несколько дней после Женевы Чонгук неожиданно говорит, что они уезжают ещё на два дня, и только уже в дороге Тэхён понимает, что они направляются в горы, к маленькому озеру Блаузее, которое он когда-то видит лишь на старых фотографиях и в редких рассказах знакомых. Ему так и не доводится побывать там, ведь, будучи молодым, он больше предпочитает шумные улицы Ибицы, а не тихие озёра в глуши. Чем дальше машина уходит от города, тем сильнее меняется пейзаж вокруг: широкие дороги постепенно превращаются в узкие трассы среди гор, воздух становится холоднее и чище, а бесконечная зелень лесов и склонов кажется почти нереальной после тяжёлого, душного Сеула. Тэхён молча смотрит в окно, наблюдая, как вечернее солнце скользит по вершинам гор, как между деревьями мелькают маленькие деревни с тёплым светом в окнах. Впервые за долгое время внутри нет привычного ощущения тревоги, будто он каждую секунду обязан всё контролировать. Чонгук почти ничего не говорит о цели поездки, лишь изредка бросает на него короткие взгляды. Шато, которое снимает Чонгук, стоит почти у самой воды, скрытое среди высоких деревьев и горных склонов. Когда они входят внутрь, Тэхён почти сразу подходит к огромным панорамным окнам и замирает, глядя на озеро. Блаузее выглядит так, будто не может существовать в реальности: вода настолько прозрачная и ярко-голубая, что кажется подсвеченной изнутри. На её поверхности отражаются тёмные силуэты гор, густая зелень леса и медленно плывущие по вечернему небу облака. Всё вокруг кажется слишком тихим, слишком красивым и спокойным для их жизни, и именно поэтому внутри Тэхёна постепенно появляется странное чувство хрупкости происходящего, будто это счастье может исчезнуть в любой момент, стоит ему только слишком сильно к нему привязаться. Весь день они проводят без телефонов и тревог. Они гуляют вдоль озера, сидят на деревянной террасе, спорят о каких-то бессмысленных мелочах, смеются, и Тэхён сам не замечает, насколько легко ему становится рядом с Чонгуком. Иногда он ловит себя на мысли, что уже несколько часов подряд вообще не думает ни о Совете, ни о власти, ни об отце, и от этого одновременно становится и легче, и страшнее, потому что он слишком привык жить в постоянном напряжении и уже почти не помнит, каково это — просто существовать рядом с кем-то, не ожидая удара. Вечером Чонгук предлагает ещё раз прогуляться к озеру. Уже начинает темнеть, воздух становится прохладнее, а над горами медленно поднимается глубокое тёмно-синее небо, усыпанное звёздами. Они идут по узкой тропинке вдоль воды, и Тэхён сначала даже не обращает внимания на то, насколько странно ведёт себя Чонгук. Обычно уверенный и спокойный, сейчас он выглядит слишком сосредоточенным, будто всё время мысленно возвращается к чему-то одному. Когда они останавливаются возле небольшого деревянного причала, уходящего прямо к озеру, Тэхён наконец поворачивается к нему и тихо усмехается: — Ты ведёшь себя подозрительно. — Правда? — Чонгук тоже усмехается, но как-то слишком нервно. — Очень. Несколько секунд Чонгук просто смотрит на него, а потом неожиданно серьёзно произносит: — Я знаю, что ты боишься семьи. Тэхён едва заметно напрягается, хотя пытается скрыть это за привычной иронией. — Очень романтичное начало. — Я старался. Несмотря на попытку пошутить, голос Чонгука звучит слишком серьёзно, и Тэхён постепенно начинает понимать, что происходит, хотя разум всё ещё отказывается окончательно в это поверить. — Я знаю, насколько сильно тебя сломала твоя семья. Знаю, что для тебя любовь всегда была чем-то временным, опасным или выгодным, что ты привык ждать предательства даже от тех, кого любишь больше всего. И я знаю, что ты до сих пор не веришь, что кто-то может остаться рядом с тобой просто потому, что любит тебя. Тэхён медленно замирает, а Чонгук тем временем делает шаг ближе и продолжает уже тише: — Но я устал делать вид, будто между нами всё ещё что-то временное. Я хочу жить с тобой нормально. Хочу возвращаться домой к тебе. Хочу просыпаться рядом с тобой через десять, двадцать, тридцать лет. Хочу, чтобы ты наконец перестал думать, будто тебя можно любить только за ум, власть или пользу. И только после этих слов Чонгук медленно встаёт на колено и достаёт из кармана маленькую тёмную коробку. У Тэхёна буквально останавливается дыхание. Чонгук открывает коробку, и в свете луны мягко сверкает кольцо. — Выходи за меня. Тэхён несколько секунд просто смотрит на него совершенно неподвижно, будто не до конца понимая происходящее. Дело было даже не в самом предложении, а в том, что кто-то всё ещё продолжает выбирать его после того, как увидел в нём абсолютно всё: всю жестокость, всю болезненную одержимость властью, всю темноту, которую сам Тэхён годами пытался либо оправдать, либо спрятать настолько глубоко, чтобы даже самому перестать её замечать. Он медленно опускает взгляд на кольцо, затем снова смотрит на Чонгука, и в этот момент внутри вдруг что-то болезненно дрожит, потому что всю свою жизнь Тэхён воспринимает себя человеком, созданным исключительно для борьбы, власти, выживания и бесконечной войны — как с окружающим миром, так и с самим собой. И сейчас рядом с ним стоит человек, который видит всё это и всё равно остаётся рядом. Глаза вдруг начинают предательски жечь, и Тэхён резко отворачивается, пытаясь взять себя в руки, однако уже поздно. Слёзы всё-таки скатываются по щекам — тихо, почти незаметно, без истерики или рыданий, словно вместе с ними из него наконец выходит всё напряжение последних лет. Чонгук сразу делает шаг ближе. — Эй… Тэхён нервно усмехается, быстро вытирая лицо ладонью. — Ненавижу тебя. — Это не ответ. Несколько секунд Тэхён молчит, глядя куда-то на озеро, а потом тихо, почти хрипло произносит: — Да. У Чонгука на лице мгновенно появляется то редкое, совершенно счастливое выражение, которое Тэхён всегда любил особенно сильно. Улыбка натягивается до ушей, и он становится похож на ребёнка, которому только что купили новую игрушку. — Да? — переспрашивает он. — Если ты заставишь меня повторить это ещё раз, я столкну тебя в озеро. Чонгук тихо смеётся, а затем осторожно надевает кольцо ему на палец и сразу же притягивает Тэхёна к себе, крепко обнимая. Именно в этот момент Тэхён вдруг с пугающей ясностью понимает одну простую вещь: рядом с Чонгуком он действительно начинает верить, что может жить для себя.

♗♗♗

Обратная дорога к шато проходит почти в полной тишине, однако эта тишина уже не кажется тяжёлой или неловкой. Наоборот — в ней есть что-то слишком хрупкое и личное, словно после слов, сказанных у озера, между ними окончательно исчезает последняя невидимая стена, существования которой они оба раньше даже не замечали. Тэхён идёт рядом с Чонгуком медленно, задумчиво, иногда машинально касается пальцами кольца, будто до конца не верит, что всё это действительно происходит с ним, а не является очередной красивой иллюзией, которая обязательно закончится болью. Вечерний ветер едва заметно шевелит его волосы, где-то внизу тихо шумит вода Блаузее, а над горами продолжает тянуться бесконечно глубокое звёздное небо — и почему-то именно сейчас весь этот мир вокруг вдруг начинает ощущаться пугающе настоящим. Чонгук несколько раз ловит на себе короткие взгляды Тэхёна, но ничего не говорит. Он слишком хорошо понимает его состояние. Для любого другого человека предложение было бы просто счастливым моментом, красивым этапом отношений, однако для Тэхёна всё это значит куда больше и одновременно пугает куда сильнее. Семья в его жизни всегда ассоциируется не с безопасностью, а с контролем, страхом, давлением и необходимостью постоянно заслуживать любовь через идеальность, полезность и послушание. Именно поэтому сейчас, когда кто-то вдруг предлагает ему не власть, не выгоду и не сделку, а обычную совместную жизнь, внутри Тэхёна всё болезненно сопротивляется этому счастью, словно он до сих пор не верит, что имеет на него право. Только уже в шато, когда они поднимаются в спальню и мягкий свет ламп окончательно вытесняет ночную прохладу улицы, Тэхён наконец внимательно смотрит на кольцо. До этого момента он почти не замечал деталей, слишком оглушённый происходящим, однако сейчас сапфир ярко вспыхивает глубоким синим цветом под тёплым светом комнаты, и Тэхён медленно замирает. Камень был огромным. Ярким. Почти невозможного насыщенного оттенка. Несколько секунд он просто молча рассматривает кольцо, а потом тихо спрашивает: — Это сапфир? Чонгук, стоявший рядом, спокойно кивает. — Ты как-то говорил, что в детстве тебе всегда нравилось кольцо Мины. Тэхён медленно поднимает на него взгляд. — Ты запомнил такую мелочь? Чонгук едва заметно усмехается. — Для тебя это не было мелочью. И именно после этих слов внутри Тэхёна что-то снова болезненно сжимается. Потому что он действительно помнит это кольцо матери — тяжёлый ярко-синий сапфир, который Ким Мина почти никогда не снимала. В детстве Тэхён часто сидел рядом с ней во время редких спокойных вечеров и заворожённо смотрел, как камень вспыхивает под светом люстр. Тогда ему казалось, что это кольцо было чем-то почти сказочным, символом недосягаемой взрослой жизни, в которой люди якобы умеют любить друг друга нормально и не причиняют боль тем, кого называют семьёй. И сейчас Чонгук, сам того не понимая, будто случайно коснулся одной из самых старых и самых тихих частей его памяти. Тэхён медленно опускает взгляд на кольцо ещё раз, а затем вдруг тихо смеётся — устало, почти неверяще. — Ты опасный человек, Чон Чонгук. — Потому что сделал предложение? — Потому что слишком внимательно меня слушаешь. После этого между ними снова повисает тишина, но теперь она уже совершенно другая — спокойная, тёплая и какая-то почти домашняя. В спальне мягко потрескивает камин, за панорамными окнами медленно темнеют горы, а сам Тэхён неожиданно чувствует себя настолько уязвимым, что это начинает пугать сильнее любой политической угрозы. Когда Чонгук подходит ближе и осторожно помогает ему снять лёгкое пальто, Тэхён почти инстинктивно замирает. Пальцы Чонгука медленно скользят по его плечам, затем он спокойно убирает упавшие на лицо пряди волос, и именно от этой простой, тихой нежности внутри вдруг становится тяжело дышать. Всю свою жизнь Тэхён слишком хорошо знает, что обычно скрывается за прикосновениями. Контроль. Желание что-то получить. Давление. Манипуляция. Даже родительская забота в его доме всегда была частью воспитания, частью системы, в которой любовь нужно было заслуживать правильностью, послушанием и пользой. И только рядом с Чонгуком он постепенно начинает понимать, насколько иначе может ощущаться близость. Когда поцелуи постепенно становятся глубже и медленнее, между ними окончательно исчезает всё лишнее — политика, власть, страх, постоянная необходимость держать лицо перед миром. Остаются только чужое дыхание, тепло кожи и эта почти болезненная эмоциональная близость, от которой у Тэхёна внутри вдруг всё начинает дрожать куда сильнее, чем от любого физического прикосновения. Чонгук целует его долго и неторопливо, словно пытается запомнить каждую реакцию, каждое движение, каждую едва заметную перемену в дыхании. Его ладони медленно скользят по телу Тэхёна, осторожно снимая с него одежду слой за слоем, и Тэхён почему-то особенно остро ощущает именно эту спокойную бережность. Не жадность. Не желание подчинить. Не попытку доказать власть. А простую нежность, будто он действительно был чем-то драгоценным. Лишь прохладный воздух комнаты касается обнажённой кожи, Тэхён едва заметно вздрагивает, но Чонгук тут же прижимает его ближе к себе, согревая ладонями и губами. Он медленно целует его шею, плечи, грудь, оставляя за собой горячие влажные следы поцелуев, и Тэхён всё чаще закрывает глаза, тяжело выдыхая от этого странного ощущения полной потери контроля рядом с человеком, которому почему-то хотелось этот контроль добровольно отдать. Сам Чонгук тоже постепенно теряет своё обычное спокойствие. Чем больше Тэхён расслабляется рядом с ним, тем тяжелее становится его взгляд, тем чаще он срывается на жадные поцелуи, будто все эти месяцы внутреннего напряжения наконец выходят наружу. Однако даже сейчас в его движениях всё равно оставалась осторожность — почти болезненная, будто он до сих пор боится случайно сделать Тэхёну больно. Тэхён тихо выдыхает, когда Чонгук медленно укладывает его на кровать и нависает сверху, убирая с его лица упавшие пряди волос. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга в полумраке комнаты, и в этом взгляде было слишком много всего — усталость, привязанность, желание, страх, нежность, которую оба раньше считали для себя невозможной. — Ты слишком много на меня смотришь, — тихо бормочет Тэхён, пытаясь скрыть собственное смущение за привычной язвительностью. Чонгук лишь едва заметно усмехается и снова целует его — уже глубже, медленнее, заставляя Тэхёна почти сразу потерять остатки способности нормально думать. Его пальцы крепче сжимаются на плечах Чонгука, когда тот проводит ладонью вдоль его бедра, медленно притягивая ближе к себе, и от этой неторопливости внутри всё начинает плавиться мучительно сладким напряжением. Каждое движение Чонгука размеренное, внимательное, будто он чувствует малейшее изменение дыхания Тэхёна. Он касается его медленно, долго, заставляя постепенно забывать обо всём вокруг, пока сам Тэхён всё чаще срывается на рваные выдохи и короткие тихие стоны, которые обычно ненавидит в себе показывать. Но сейчас ему уже не хотелось прятаться. Когда Чонгук наконец входит в него, медленно и осторожно, Тэхён резко выдыхает, зажмурившись и инстинктивно цепляясь пальцами за его плечи. Несколько секунд Чонгук почти не двигается, позволяя ему привыкнуть, успокаивающе проводя ладонью по его талии и тихо целуя в висок, однако затем начинает двигаться глубже — медленно, плавно, постепенно разрушая остатки той внутренней стены, которую Тэхён строил вокруг себя всю жизнь. В комнате становится всё жарче. Треск камина, сбившееся дыхание, смятые простыни и тихие приглушённые стоны постепенно смешиваются в какую-то почти нереальную, слишком тёплую для их жизни картину. Тэхён всё сильнее теряет ощущение времени, только прижимаясь ближе к Чонгуку, чувствуя его руки на своей коже, его дыхание у своей шеи и эту странную, непривычную безопасность, от которой внутри одновременно становится легче и страшнее. Позже, уже совершенно вымотанный и расслабленный, Тэхён лежит рядом с Чонгуком, лениво переплетая с ним ноги и утыкаясь носом куда-то ему в шею. За окнами стоит глубокая летняя ночь, горы тонут в темноте, а в комнате всё ещё пахнет вином, древесиной камина и особенно орхидеями.

♗♗♗

Возвращение в Корею ощущается почти болезненным столкновением с реальностью после той странной, почти нереальной тишины Швейцарии, где Тэхён за несколько недель успевает настолько отвыкнуть от постоянного давления, камер, политики и бесконечной необходимости держать лицо, что теперь холодные коридоры Совета снова кажутся особенно тяжёлыми. Уже в первый день после прилёта их встречают десятки помощников, охрана, министры, кипы документов и нескончаемые звонки, словно стране за время их отсутствия срочно понадобилось напомнить, что у людей вроде них никогда не бывает настоящего отдыха. Однако окружающие довольно быстро начинают замечать странную перемену в Тэхёне. Нет, он по-прежнему остаётся пугающе собранным. Всё таким же холодным во время заседаний, безжалостным в переговорах и почти невыносимо точным в своих замечаниях. Он всё так же может уничтожить чужую карьеру одним спокойным вопросом или несколькими фразами заставить министров нервно замолчать посреди обсуждения. На одном из утренних заседаний Тэхён за каких-то десять минут разрушает многомесячный проект одного из членов Совета, спокойно указывая на коррупционные схемы в международном контракте и одновременно предлагая альтернативный вариант сделки, который принесёт государству почти в два раза больше прибыли. После этого в зале ещё долго стояла тяжёлая тишина, а сам министр сидел бледный и растерянный, прекрасно понимая, что его буквально размазали по столу у всех на глазах. Но теперь рядом с Чонгуком в Тэхёне всё чаще появлялось что-то совершенно иное. Что-то живое. Иногда во время заседаний Чонгук незаметно касается пальцами его руки под столом, и Тэхён уже не отстраняется автоматически, как делал раньше. Наоборот — порой сам лениво переплетает с ним пальцы на несколько секунд, продолжая при этом абсолютно спокойно обсуждать экономические санкции или влияние церкви на фондовый рынок, будто не замечая, какой шок это вызывает у некоторых присутствующих. Несколько раз помощники буквально замирают, когда видят, как Тэхён вдруг тихо усмехается на очередной комментарий Чонгука вместо привычного раздражённого взгляда. Особенно сильно всех пугает то, что настроение Тэхёна действительно стало лучше. Потому что спокойный Тэхён, переставший срываться на людях и говорить колкости каждые пять минут, стал ещё более расчётливым. Теперь его холодность выглядит не нервной и агрессивной, а почти ледяной, идеально контролируемой. Многие члены Совета начинают ловить себя на мысли, что боятся его даже сильнее самого кардинала, потому что Чонгук хотя бы иногда показывает эмоции, тогда как Тэхён в последние недели снова превращается в человека, лицо которого почти невозможно прочитать. И всё же Чонгук видит то, что остаётся скрытым от остальных. Иногда во время работы Тэхён внезапно замолкает посреди разговора, на несколько секунд уходя куда-то глубоко в собственные мысли. Порой поздно ночью он снова долго сидит у окна с бокалом вина, хотя теперь хотя бы начинает спать спокойнее. Несколько раз Чонгук замечает, как при упоминании семьи Ким у него почти незаметно напрягаются плечи, а взгляд становится тяжёлым и пустым. Швейцария помогла Тэхёну выдохнуть, но не исцелила его. И где-то глубоко внутри Чонгук уже начинает чувствовать это неприятное, почти инстинктивное напряжение, будто их короткое счастье — это всего лишь затишье перед чем-то намного более страшным.

♗♗♗

Ужин они устраивают в своём особняке спустя несколько дней после возвращения из Швейцарии, и уже с самого начала этот вечер ощущается для Тэхёна странно непривычным. Огромная столовая постепенно наполняется голосами, звоном бокалов и шумом разговоров, слуги бесконечно меняют блюда и подливают алкоголь, а сам дом, обычно слишком тихий и холодный, впервые за долгое время кажется почти живым. Однако сильнее всего Тэхёна удивляло даже не это, а сами люди за столом. Потому что, если быть честным, они никогда не были настоящей компанией друзей. Не в том смысле, в каком это обычно бывает у нормальных людей. Да, они знают друг друга много лет. Работают рядом. Переживают политические кризисы, интриги, убийства, выборы и бесконечную борьбу за власть. Но почти все отношения между ними всегда строятся вокруг Тэхёна, его амбиций, его планов и его влияния. Кто-то становится союзником. Кто-то — полезным человеком. Кто-то — временным партнёром. Настоящая дружба существует разве что между ним и Намджуном, да и то даже она за последние годы слишком сильно исказилась политикой и постоянным недоверием. Именно поэтому сейчас Тэхён впервые видит их такими. Настоящими, шумными, живыми. Хосок смеётся так громко, что слуги нервно оборачиваются на него каждые пять минут, Джин эмоционально спорит с Чимином о какой-то ерунде, одновременно пытаясь заставить всех попробовать десерт, который лично принёс, а Юнги с абсолютно спокойным лицом отпускает настолько сухие комментарии, что через секунду весь стол снова взрывается смехом. Даже Намджун выглядит расслабленнее обычного — сидит, лениво вращая бокал в пальцах, иногда тихо усмехаясь чужим репликам, и в эти моменты вдруг становится удивительно похож на того молодого альфу, которого Тэхён когда-то встретил много лет назад. Сам Тэхён почти не участвует в разговорах первые полчаса. Он больше наблюдает. И почему-то именно сейчас особенно остро вспоминает свою старую компанию друзей из Женевы. Те времена, когда он сам ещё умел смеяться так же свободно, не просчитывая каждую фразу наперёд и не ожидая предательства за каждым слишком тёплым взглядом. Тогда рядом с ним тоже были шумные вечера, алкоголь, бесконечные разговоры обо всём подряд и ощущение, будто жизнь состоит не только из борьбы за выживание. И сейчас, глядя на то, как Хосок уже в который раз драматично возмущается из-за очередной шутки Юнги, Тэхён неожиданно чувствует внутри эту странную, почти болезненную тоску по человеку, которым когда-то был. — Ты сейчас выглядишь так, будто анализируешь нас и хочешь выгнать, — вдруг сухо замечает Юнги, лениво посмотрев на него поверх бокала. Тэхён медленно переводит на него взгляд. — У меня проскальзывают такие мысли. Хосок тут же смеётся. — Господи, вот поэтому ты никогда не расслабляешься. Палец с кольцом начинает жечь. Тэхён вдруг вспоминает, зачем был организован этот вечер, и эти бесконечные разговоры начинают его немного раздражать. Ему хочется быстрее поделиться этой новостью и снова закрыться в свой панцирь жестокости и отстранённости. Чонгук, увидев, как резко поменялось настроение Тэхёна, все понимает и тут же встаёт рядом. — Вообще-то у нас есть новость, — все резко замолкают. Тэхён бросает на него короткий взгляд, уже понимая, что сейчас произойдёт, и благодарит в мыслях самого себя за то, что выбрал Чонгука. Он всегда хорошо понимает его настроение, особенно после того, как они официально стали парой. — Мы помолвлены. Хосок чуть не подавился вином. — ЧТО?! Джин тут же эмоционально вскакивает со стула, начиная говорить одновременно обо всём сразу — про свадьбу, кольца, костюмы и то, что он вообще-то давно этого ждал. Чимин только тихо улыбается, будто эта новость совершенно его не удивила, а Намджун медленно смотрит сначала на Чонгука, потом на Тэхёна и неожиданно усмехается. — Если честно, — спокойно произносит он. — Я до сих пор не понимаю, это самая романтичная история в моей жизни или самая катастрофическая. — Одно другому не мешает, — сухо отвечает Тэхён. Юнги при этом ничего не говорит сразу. Он лишь внимательно смотрит на Тэхёна чуть дольше обычного, словно пытаясь понять, насколько тот сейчас действительно счастлив, а затем спокойно поднимает бокал. — Ну, раз вы оба до сих пор друг друга не убили, думаю, это уже настоящая любовь. И за столом снова раздаётся смех.

♗♗♗

К концу вечера атмосфера в особняке окончательно меняется до неузнаваемости. За несколько часов бесконечных разговоров, алкоголя и старых историй напряжение, всё ещё незримо висящее между всеми, постепенно размазывается, уступая место чему-то неожиданно тёплому и почти домашнему. Хосок уже слишком громко смеётся над собственными шутками, Джин эмоционально доказывает Чонгуку, что тот совершенно не умеет выбирать вино, Намджун впервые за весь вечер выглядит по-настоящему расслабленным, а сам Тэхён, сидя чуть в стороне с бокалом в руках, думает о том, что скоро у него появится семья — настоящая и правильная. Именно тогда Чимин, до этого лениво слушавший очередной спор Хосока и Джина, вдруг спокойно произносит: — Вообще-то… мы с Юнги встречаемся уже несколько месяцев. За столом мгновенно повисает такая тишина, что где-то в глубине дома становится слышен тихий звон посуды на кухне. Хосок медленно поворачивает голову сначала к Чимину, потом к Юнги, а затем с абсолютно искренним потрясением выдыхает: — Вы сейчас издеваетесь надо мной? — Нет, — невозмутимо отвечает Юнги, отпивая вино. — Мы решили объявить это именно сегодня, чтобы испортить тебе психику. — Несколько месяцев?! — Джин выглядит не менее шокированным. — И вы молчали?! — Вы ведёте себя так, будто мы признались в убийстве, — устало замечает Чимин, хотя по его улыбке было видно, что реакция остальных его откровенно забавляет. — Это хуже! — тут же возмутился Хосок. — Я вообще ничего не замечал! — Потому что ты невнимательный, — спокойно вставляет Намджун. — Потому что они оба ведут себя одинаково безэмоционально! Как я должен был понять?! На этот раз смех раздаётся уже почти у всех одновременно, и даже Юнги тихо усмехается, качая головой, пока Чимин едва не складывается пополам от смеха рядом с ним. Постепенно стол снова наполняется шумом, бесконечными подколами и абсурдными вопросами о том, кто признался первым, кто кого поцеловал и как вообще окружающие ничего не заметили раньше. Тэхён молча наблюдает за всем этим, иногда невольно улыбаясь чужим перепалкам, и именно в этот момент вдруг особенно остро понимает, насколько давно в их жизни не было ничего нормального. Последние месяцы каждый разговор вокруг них так или иначе сводился к власти, интригам, убийствам, компроматам, страху, церковным играм и постоянному ожиданию удара в спину. Они все настолько привыкли существовать в напряжении, что даже этот обычный шумный вечер теперь кажется почти нереальным. И, возможно, именно поэтому внутри Тэхёна вместе с неожиданным теплом постепенно рождается другое чувство — тяжёлое, почти болезненное понимание того, насколько хрупким было это спокойствие. Слишком хрупким для людей вроде них.

♗♗♗

Когда за последним гостем наконец закрывается тяжёлая дверь особняка и шум голосов окончательно растворяется где-то внизу, дом вдруг погружается в ту особенную ночную тишину, которая всегда приходит только после долгого вечера, полного людей, алкоголя, смеха и чужого тепла, и именно в такие моменты особенно остро ощущается, насколько пустыми на самом деле становятся огромные помещения, едва в них перестают звучать человеческие голоса. По всему первому этажу всё ещё тянется слабый запах дорогого вина, сигарет и цветов, стоявших в высоких вазах вдоль лестницы; где-то на столе остаются полупустые бокалы, недоеденные десерты, небрежно брошенные салфетки, и от этого в доме сохраняется странное ощущение жизни, словно вечер ещё не заканчивается окончательно, а просто ненадолго замирает. Тэхён медленно поднимается с дивана, устало проводит ладонью по волосам и на несколько секунд прикрывает глаза, будто только сейчас позволяет себе почувствовать, насколько сильно вымотался за этот день. Алкоголь приятно шумит в голове, делая тело чуть тяжелее обычного, однако мысли всё равно остаются слишком ясными, почти болезненно острыми, как бывает всегда, когда он пытается расслабиться. Чонгук в этот момент стоит возле большого панорамного окна гостиной, ослабляя ворот рубашки, и молча наблюдает за ночным Сеулом, залитым огнями далеко внизу. — Удивительно, что Джин не остался ночевать после такого количества алкоголя, — негромко усмехается Тэхён, медленно подходя ближе. Чонгук тихо хмыкает, даже не оборачиваясь. — Хосок буквально пихал его в машину. Иначе он бы ещё часа три сидел на кухне и плакал из-за нашей помолвки. Тэхён слабо улыбается, опускаясь плечом на стекло рядом с ним. После Швейцарии он действительно стал улыбаться чаще — не сильно, не открыто, как обычные люди, но хотя бы перестал выглядеть так, словно каждую секунду готов кого-нибудь уничтожить. И Чонгук замечает это слишком хорошо. Замечает, как Тэхён теперь иногда сам ищет его руку под столом во время заседаний; как вечерами подходит со спины, когда Чонгук работает; как засыпает ближе, почти бессознательно прижимаясь к нему ночью. Всё это было едва заметным, почти смешным для любого постороннего человека, но для Чонгука значит слишком многое. Резкий звук телефона, внезапно прорезавший тишину гостиной, кажется почти неправильным. Тэхён хмурится и машинально переводит взгляд на звонивший мобильный Чонгука, лежавший на столе рядом с бокалом. — Это, наверное, американские инвесторы. Они должны были позвонить сегодня, — отвечает Чонгук. — Странно, что звонят так поздно. — Я пойду в кабинет, все бумаги там, а ты иди в спальню, — Чонгук целует Тэхёна в висок и уходит в кабинет. Уже в кабине Чонгук отвечает на звонок, но вместо английской речи внезапно слышит властный голос человека, от которого он не ожидал звонка примерно… никогда в жизни. — Добрый вечер. Голос Хо Джина звучит ровно и вежливо, почти доброжелательно, как всегда бывало на публике. — Чон Чонгук. Поздравляю вас с помолвкой. — Откуда вы узнали? — Тэхён мой сын, я знаю о нём всё. Несколько секунд разговор действительно остаётся формальным: Хо Джин спрашивает о работе Совета, о ближайших международных переговорах, вскользь упоминает экономическую ситуацию и рынок, однако Чонгук слишком быстро понимает, что всё это лишь привычная игра перед тем, как разговор свернёт туда, куда сворачивает всегда. — Надеюсь, вы понимаете, насколько непростую ношу на себя берёте, — неожиданно произносит Хо Джин уже совсем другим тоном. — Тэхён… сложный человек. Особенно для омеги. Иногда мне кажется, что он сам забывает, кем родился. Чонгук ничего не отвечает. Только медленно переводит взгляд на окно, за которым тянется ночной город. — Власть меняет людей, — продолжает Хо Джин спокойно, почти лениво. — Но некоторые вещи всё равно невозможно изменить. Омеги не созданы для того, чтобы держать страну в руках. Они слишком эмоциональны, слишком нестабильны, слишком зависимы от своих чувств. Именно поэтому мир всегда принадлежит альфам. Чонгук прикрывает глаза и медленно начинает раздражаться. Он не понимает, зачем сейчас слушает это, но любопытство не даёт сбросить звонок. — Вы умный человек, Чонгук, — продолжил Хо Джин. — И вы должны понимать, что сейчас Тэхён полезен. Очень полезен. Его ум, его способности, его… амбиции действительно помогли вам занять нынешнее положение. Но такие люди хороши только до определённого момента. Потом они начинают разрушать всё вокруг, включая самих себя. Чонгук медленно прикрывает глаза. — Я не совсем понимаю, к чему вы ведёте. — К тому, что однажды вам всё равно придётся поставить его на место. И чем раньше вы это поймёте, тем лучше будет для страны. Для вас. Для вашей будущей семьи. На последних словах внутри Чонгука что-то неприятно дёргается. Семья. Хо Джин говорит о собственном сыне так, словно речь идёт о проблемном чиновнике, опасном политическом инструменте, неудачном эксперименте, который когда-нибудь неизбежно выйдет из-под контроля. Ни единого раза за весь разговор в его голосе не прозвучало ничего человеческого. Ни тепла. Ни сожаления. Ни хотя бы намёка на любовь. — Вы меня слушаете? — спокойно спрашивает Хо Джин. Чонгук медленно открывает глаза. — Слушаю. — Тогда вы должны понимать, что однажды вам придётся выбирать между страной и Тэхёном. Такие люди, как он, никогда не умеют останавливаться вовремя. Чонгук несколько секунд молчит, чувствуя, как внутри медленно поднимается тяжёлая, вязкая злость. Потому что теперь он действительно понимает, в какой атмосфере Тэхён рос всю свою жизнь. Какой человек сидит напротив него за семейным столом. Чонгук медленно выдохает и совершенно спокойно произносит: — Я думаю, вам больше не стоит звонить нам так поздно. После этого он просто сбрасывает звонок. В кабинете становится тихо. Настолько тихо, что теперь особенно отчётливо слышится далёкий шум города за окнами и слабое тиканье часов. Он выходит из комнаты и поднимается на второй этаж в спальню. Тэхён стоит около кровати в своей любимой стерильно белой пижаме и складывает плед. Чонгук медленно подходит и обнимает его за талию, притягивая к себе сильнее, и вдруг понимает, что ненавидит Хо Джина куда сильнее, чем раньше. Даже не за Гриффина. Не за интриги. Не за политику. А за то, что он сделал с Тэхёном задолго до всего этого. — Они будут инвестировать в наши ресурсы? — интересуется Тэхён. — Мы решили, что обсудим всё завтра. Я слишком устал. Они ещё долго стоят молча, однако внутри Чонгука уже поселяется тяжёлое, тревожное ощущение надвигающейся катастрофы, потому что он слишком хорошо понимает одну простую вещь: такие люди, как Хо Джин, никогда не исчезают из чужой жизни окончательно. И спокойствие, которое Тэхён наконец начинает рядом с ним находить, оказывается слишком хрупким, слишком новым, слишком похожим на короткое затишье перед бурей. Позже, уже глубокой ночью, когда Тэхён уснул рядом, положив голову ему на грудь, Чонгук ещё долго лежит с открытыми глазами, глядя в темноту спальни и слушая его ровное дыхание. Он осторожно перебирает пальцами мягкие волосы Тэхёна и думает только об одном: каким чудовищем нужно быть, чтобы настолько искалечить собственного ребёнка, что даже спустя годы любви, власти, безопасности и счастья тот всё равно продолжает жить так, словно мир в любую секунду может снова попытаться его уничтожить.