Калина

Утренние занятия были распорядком, заведённым в их семействе. Вэй Усянь всей душой их не любил. Ибо чего ни свет ни заря подрываться и скакать с мечом? Почему же столь благородное занятие, как оттачивание мастерства, должно быть столь ранним? Вот ему и после обеда чудно за учёбу приниматься. Но, к его великому сожалению, никого его думы не волновали. Уж снова, будучи разбуженным, он проводил бой с Цзян Чэном. В схватке они были не серьёзны: стукнуть — да, святое дело, а вот поранить не желалось. Приёмы были столь привычны, что выходили, словно мазки краски по холсту. Вот только дело — что его «художник» был словно одурманен. Пораскинув мозгами, Вэй Ин дошёл до мысли, что ж так беспокоило его братца. Прервав стук клинков друг об друга, тот нежданно вопрошал: — Чего ж ты, А-Чэн… Ну увидал тебя какой-то юноша, что ж ты так переживаешь? — Тебе-то ничего, бесстыдник, а он так меня оглядел, что аж душа в пятки ушла… — Прямо в пятки? — Вэй Ин ухмыльнулся ещё сильнее. — А красив ли был тот молодец? — не прекращая дразнить того, вопросил юноша. — Не дурён собой, в меру ухожен, мил и белолиц. Синяя одежда хоть и скромна, но видно, что не простой мужик. Вот только, что он позабыл-то в нашей деревне, да у речки? — А к чему же ты спрашиваешь?.. — мысль, пришедшая в голову, прервала размышления. — Ах ты ж, мужеложец! Нет уж, мне по душе девы молодые, а не молодцы. Я на них рот не разеваю, как некоторые. — Эх… Чэн-Чэн, ну-ну, видел бы ты своё мечтательное выражение лица — не лгал бы ты своему брату старшему. Я же тебя словно отец вырастил, манерам научил… меч в руки подал, — обиженно запричитал Вэй Ин. — Вот так вроде бы был милейшим малышом — вот же твоя благодарность. Может, я бы тебе супруга нашёл. Осчастливил. И если вначале в Ваньине взыграла совесть — всё же так-то Вэй Усянь и добра ему всю жизнь желал, да спомогал — но в конце его было родившееся сомнение оказалось погребено под смущением, тщательно скрытым за гневом. — Я тебя сейчас сам осчастливлю, так осчастливлю, что мать… моя… тебя не узнает. — Матушка Юй? — А вот в такой радости он не нуждается. Вэй Усянь, вполне довольный результатом своих трудов, до нельзя в гневе и неприятии своей симпатии Цзян Чэн был поистине очаровательным зрелищем. Решение ретироваться до заката солнца в ближайшую таверну пришло быстро — там должны подавать прекраснейшее вино… О, возможность скорого «отдыха для души», как любил называть своё распитие сам Вэй Ин, поднимала настроение не хуже, чем игра на флейте. Обмыслить-то всё нужно. Зря Ваньинь считает, что Лань Сичэнь, нарушая правила, поглядел на того — и позабыл. Знамо ему о роде Лань. Проходил он уж подобное: глазели — а потом трогали. Монахов в синих одеяниях — им вот в отрочестве запрещают в рот гадость тянуть, бегать, скакать — одни трактаты да знания в голову засовывают. Вот они и вырастая, глупости творят… Так он и понял, что мужчин любит. Вот ведь Лань Чжань (так его ласково звал Вэй Ин) и ведь подсобил, что и младшего брата своим родичем устроил. «Не молодец — а кладезь с золотом».