Милый папа

Хотя, в прочем, один плюс тут есть — дочь умрет — или уже умирает — без мук, так что покинет она этот мир пусть не совсем, но все же просто, возможно она даже не поймет — не понимает — что в процессе умирания. А нет, еще есть второй плюс — красавица Дафака никому не досталась и никто уже не посмеет воспользоваться ей или обидеть. Возможно, Дафак бы и не отказался от смерти дочери… Если бы точно знал, что после смерти дочь вернется к матери и отцу. Но ему такого никто не обещал, да еще и неизвестно, где все же родители этой красотки обитают. Гарсия от Луизы ничуть не отстает, хотя, возможно, сравнивать молодого человека и женщину — ну ладно, девушку — тут не очень уместно, все же, они представители разных полов, однако Дафак позволяет себе полюбоваться и вторым по старшинству сыном. Он — рослый красавец, довольно-таки подтянутый, хотя руки ниже локтей и лодыжки на ногах можно сравнить по своей изящности и точности даже с женскими, к тому же достаточно широкий в размахе плеч, на руках, грудине, животе и бедрах есть завязка мышц, при этом шея напротив, достаточно тонкая, с ярко выраженным кадыком, который общую картину ничуть не портит, а, даже, скорее, наоборот, весьма органично дополняет — одним словом, такого не стыдно под какую-нибудь благородную даму подложить. Сын тоже достаточно длинноволосый, правда, сейчас его волосы представляют какое-то спутанное и смятое полугнездо, еще и засаленное у корнях, местами в голове запрятались колтуны, однако даже так Дафак подмечает, что даже жир не может скрыть, что цвет волос у Гарсии точно такой же, как и у Луизы, они в принципе друг на друга сильно похожи, хотя на ее фоне он выглядит не настолько уж и схуднувшим, но все еще достаточно истощённым, а еще и бледным, запуганным, под скулами почти нет щёк, а лоб и виски блестят от пота. Пота выделяется слишком много, до того сильный жар, так еще и окно глухо закрыто, а Гарсия не успевает его даже нормально рукой смахнуть, вот и затекает пот ему даже в пространством над ключицами, отчего ночная рубаха в этом месте к нему буквально прилипла. Хотя, откровенно говоря, не только в этом месте, Гарсия в принципе весь словно мокрый, до того сильный жар. Но болезнь не сильно обезобразила его лик, и пусть он к отцу находится по большой части спиной, Дафак все равно умудряется зацепиться за части его лица — у Гарсии и Луизы почти одинаковые лица, у обоих острые носы и подбородки, впалые щеки (хотя скорее уж отсутствие щечек, что, если честно, немного расстраивает Дафака — когда он видел раньше чужих младенцев с милыми пухлыми щёчками, он всегда хотел, чтобы и его дети во младенчестве были пухлощекими, а все его дети родились с уже весьма обточенными щеками, никакой трогательной припухлости), тонкие, хотя и густые, брови, изогнутые в каком-то слишком саркастическом изломе, даже несмотря на то, что сейчас никакой злобы и недовольства в них нет, да глаза глубокие, цвета выразительного кария, с короткими чёрными ресничками, ну что за чудо. Гарсия, судя по отсутствию кольца, тоже не успел попасть в капкан брака — ну оно и к лучшему, ибо свою двойню Дафаку было бы жалко кому-то со стороны отдавать. Правда, без последствий оставить себе можно было только Гарсию — а вот Луизу все равно бы пришлось отдать… И нет никаких гарантий, что в добрые руки. Нет, все же, даже хорошо, что спутников для дальнейшей жизни у них нет, отец не хочет своими детьми (конкретно этими) делиться — он бы при ином раскладе сильно бы заревновал. Гарсия, в отличии от Луизы, спокойно лежать не может даже сейчас, и даже сейчас носится, подобно очень заботливой наседке, суетится подле Барнума — ну, собственно, не открытие, что подле него, супруги при жизни застали, как сильно Гарсия пекся о сестре и их младших. Еще Гарсия что-то шепчет, кажется даже, что он зовет Барнума, но голос сына настолько свистящий и слабый, что даже Дафак его едва ли слышит — а Барри, что валялся в тяжёлой бреди, и подавно. А вот Барнум словом не сильно прям поменялся зрительно, скорее просто в длину вырос — довольно-таки худой, хотя и широк в размахе своих угловатых плеч, живот прилип к рёбрам, а щеки к скулам — во многом он все такой же. Какой-то весь непропорциональный, так теперь еще и огромный, у него достаточно симметричное, но детское лицо, что сейчас сморщено, и также блестит от выступившего пота — его тоже бьет сильнейший жар, а бредь настольно глубинна, что он не слышит своего старшего, что его тихонько зовет, слабовато сжав широкое даже для ладони Гарсии плечо. Хотя Гарсия ему заботливо расстегнул пуговицы, чтобы умственно неодаренному брату было не так жарко. А про себя в очередной раз забыл. В прочем… Если не брать во внимание болезнь и диагноз (особенно второе, это важно), то ладно, он тоже ничего не так, особенно его длинные и роскошные волосы. А еще в нём явно заложена недюжая сила, только вот Дафак не уверен, куда ее можно было бы вложить — в остальном же этот ребенок достаточно бесполезен, даже несмотря на полную физическую дееспособность, и почему-то именно к Барри (так его снисходить называют внутри семьи) все еще подходит понятие ребёнок — хотя Дафак и не пытается взглянуть на этого отпрыска именно как на взрослого человека, он все ещё воспринимает его за ребенка. Как и их общество в принципе, и если бы не Гарсия, то у Барри вряд ли бы были шансы выжить в принципе. Таким, как Гарсия, стоит возводить памятники еще при жизни, и Дафак в этом ничуть не сомневается. Эдмунда, как и Луизу, не видно — он с головой накрылся белым одеялом и свернулся в конкон, при этом еще и подтянув колени почти к животу, напоминая большую, белую, хлопчатобумажную личинку, отчего Дафаку остаётся лишь только догадываться, как выглядит лицо самого младшего ребёнка, которому было, может, сколько-то месяцев, когда родители своих детей покинули, в этот раз уже навсегда, однако Дафак почти не сомневается, что и малыш Эдмунд вышел молодым красавчиком, пусть и замученным какой-то болезнью — а еще он, видимо, от природы обладает куда более сильной способностью достаточно отчётливо ощущать чье-то потустороннее присутствие, точнее присутствие кого-то очень близкого и очень потустороннего, отчего весьма резко вскакивает, чуть ворочается, явно запутавшись от неожиданности в своем коконе, да высовывает какое-то слишком недовольное лицо, давая призраку себя рассмотреть, и своим милым личиком Эдмунд очень похож на Гарсию и Луизу, совсем немного на Барнума (хотя с ним, должно быть, сравнивать по понятным причинам не очень уместно), но почти ничем — на родителей, это в определённой степени даже обидно. Хотя, видимо, этот внук на генетическом уровне многое взял от Ричарда, деда со стороны отца — несмотря на то, что у старика (которого Дафак не видел, но в какой-то степени чувствовал, и ощущал его поветрие в столь излюбленном дедом подвале) довольно примитивные крестьянские черты лица, которые с возрастом начинались казаться еще более холопскими, а у Эдмунда напротив, достаточно глубокое и очень красивое, именно аристократичное, лицо, под обладателя такого лица можно было бы попробовать лечь как минимум для того, чтобы дети уродились воистину красивыми (благо, что весь этот средневековый бум против излишней красоты закончился), зрительно Эдмунд действительно чем-то даже похож на старика, а смотря в его лицо, сразу почему-то вспоминаешь Ричарда. Хотя, может, это какая-то прижизненная реинкарнация заранее? Не, ну а что? Это было бы достаточно красивое перерождение, да только Дафак от таких сложностей далек, ну и учитывая, какой образ жизни вел самый младший внук, этот самый самый младший внук — последний, в чье тело Ричард хотел бы переместиться душой. Мало того, что рос (хотя, скорее, уже вырос) он откровенным бабником и повесой с любовью к балам, красивым женщинам и изысканным блюдам (хотя вот последнее это самое меньшее из зол), так и от науки Эдмунд был далёк. Хотя в его случае можно сказать, что он вообще то всех сразу наук далек — физика, математика и химия вызывали у него одно большое непонимание, а искусство и литература в частности — большую скуку. Изыскано держать слово и он был горазд, вот и не видел смысла пытаться угнаться и рассмотреть в чужих словах какое-то там двойное дно, которое автор обязательно за собой оставил. Эдмунд одним словом (ну ладно, двумя) — молодая повеса, которая думает, что мир ему подвластен и что он будет жить вечно, а еще будет вечно молод и здоров — вот и отрывается во всю, как его отец (и мать) в былые годы. И тут Дафак действительно невольно даже мог бы узнать в Эдмунде себя, только несколько десятилетий назад, поэтому не поспешил бы осуждать, хотя Дафак в принципе не из тех, кто спешит осуждать и наседать нравоучениями. По крайней мере он бы точно не поступал так с собственными детьми и женой, которых любит. Чего не сказать про братьев, вот они Эдмунда осуждали часто, пусть в определённой степени и есть, за что. А вот дед не осуждал, по большей части потому, что он в принципе в полной мере не знает, чем живут его внуки, в частности самый младший, который вообще частенько ощущался отшибом семьи, но узнай он — конечно бы старик Ричард не одобрил. Как и любое другое действие внуков в принципе. — Гарсия! — Полушёпотом рявкнул на старшего брата Эдмунд, отчего тот, кого назвали Гарсией, вздрогнул, и с ощутимым таким неодобрением повернулся к младшему, еще сильнее от болезни скрючившись — чувствовалось, что как бы он не бился и не сопротивляться болезни, она пока что побеждала. «Бедняжка.» — С сочувствием подумал Дафак, сложив руки на груди, а заодно тихонько так меняя свое местоположение — мало ли, сын реально его присутствие чувствует. А Дафаку это пока что не надо. — Чего тебе?.. — С неодобрением шипит Гарсия, который так и не смог пробудить Барнума, отчего тяжеловато опустился на край его кровати и едва ли не на последнем издыхании провел рукой по лбу, стирая пот и сильнее сминая волосы — часть волос прилипла ко лбу, чуть спуталась, отчего напоминала какие-то трещины или сеточку, выглядя особо контрастно на белой коже. — Хватит тут кружить, как стервятник, ложись спать уже. — С ядом выплевывает Эдмунд, после чего снова накрывается с головой и демонстративно поворачивается тылом — И без тебя тошно. Гарсия на такое явно неуважение к его заботе сильно морщится, явно хочет казаться злым и устрашающим, однако со стороны производит впечатление скорее просто сильно недовольного, однако ответить Эдмунду таким же ядом не успевает — на одной из кроватей, та, что прямо под окном, активизируется Лазарь. Очевидно, в отличии от Барнума и Луизы, он спать под чужой треп не мог, хотя может он спать вообще не мог, отчего и мучился. В остальном же он сейчас не сильно отличался от своих братьев — такой же бледный и взмокший, с безумными шальными глазами, ослабший, его глобальное отличие в том, что его ни в коем случае нельзя назвать ветхим — о нет, даже с таким положением дел, и даже несмотря на закрывающее его одеяло, Дафак со своей позиции видел, что Лазарь куда шире своего семейства не только в плечах, но и в теле в принципе, к нему даже в какой-то степени применимо выражение «мускулистый» — видимо, несмотря на то, что Лазарь считался работником умственного труда, престарелый дед частенько заставлял внука работать не только мозгами, но и переносить тяжести, которые нужны им были для экспериментов, ибо без должной нагрузки такое тело себе не создашь, даже его видимость. Лицом, к слову, первенец Эрики и Дафака тоже очень похож на деда, а не на родителей, хотя про Лазаря в какой-то степени тоже нельзя сказать, что он прямо-таки чистокровный аристократ — о нет, совершенно нет. По лицу Лазаря, даже по такому, смело можно сказать, что он весьма прогрессивный молодой человек (хотя может не такой уж и молодой, ибо сейчас болезнь обострила его реальный возраст, и выглядит он почти лет на тридцать — в прочем, возможно, это болезнь обезобразила его лик, а заодно и состарила, хотя скорее уж проявила — обычно Лазарь выглядит младше своих лет, а сейчас начал соответствовать возрасту), который далек от этого извечного противостояния богатых и бедных, он — где-то вне этой системы, тоже на обочине, если описывать это так. В конце-концов, он же ученый, пусть может не официальный, но Дафак ощущал сейчас своего сына именно как человека слишком высокого полета, такие люди не на одну голову выше даже самых богатых людей, ибо богатым людям подвластны только деньги и законы людей, а ученым подвластно само мироздание. Да, возможно, сейчас эта пропасть все ещё не на стороне ученый, но Дафак уверен, что пройдет еще немного времени — и мир изменится. Как когда-то над церковью восторжествовала культура, а потом над ними обоими будет торжествовать наука. В прочем, Лазарь не только телом не соответствует своим кровным родственникам, но и внешним видом как таковым. Мордой он и Эдмунд похожи на деда, и в этом их сходство (и со стариком, и друг с другом), но в отличии от остальных четырех детей, волосы Лазаря куда короче, хотя как для мужчины все еще длинные — темные, сейчас сильно засаленные, они спускаются ему до плеч, правда внизу они не очень ровно обрезаны — очевидно, стриг его дед, и судя по тому, что он натворил на голове старшего из внуков, руки у старика трясутся сильно. Однако учитывая, что Дафак все еще чувствовал его дух и его присутствие в доме, Ричард все никак не откинется. А жаль. У Лазаря приятные черты лица, доверительные, если так вообще можно говорить, причём от родни он не сильно далеко ушел — тоже островатые скулы и подбородок, небольшой и идеально ровный и в профиль, и в анфас, носик, сильно впалые щёки, тоже тонкие, но густые, темные брови, разве что излом у них не настолько стервозный, карие глаза, разве что все это не выглядит настолько аристократским, как, например, у тех же Луизы и Эдмунда — Лазарь выглядит простым человеком, что особо не кривит душой, и таким же призрак отца его ощущает — видимо, опять какая-то очередная примочка, присущая потусторонним существам, хотя и весьма полезная. — Серьёзно, Гарсия… — Не просто шепчет, а едва ли не шелестит старший, относясь к Гарсии словно бы с большим снисхождением, чем Эдмунд — Будь добр, ляжь уже. Сейчас мы и без того обессилены болезнью, так ты еще и силы не на то тратишь. Утро вечера мудренее, не забывай это. Лазарь, в отличии от Эдмунда, поворачиваться к Гарсии спиной не стал, как и не стал с головой зарываться в ткань. Он тоже лег, правда, он лег на правый бок и начал сверлить младшего внимательным взглядом, и взгляд этот был до того каким-то слишком цепляющимся, что Гарсия тяжеловато вздохнул и был вынужден подчиниться. Правда, подчинился он лишь отчасти, ибо с места он так и не сдвинулся и продолжил сторожить Барнума, который все также спал. Или уже начинал парить между миром живых и мертвых — такое знание Дафаку не доступно. В комнате образовалась какая-то гнетущая и весьма поверхностная тишина — поверхностная потому, что дети периодически либо дышали, либо стонали, либо даже кашляли, причем сами же от этого просыпались, если начинали сами себя слышать во сне — сознание играет грязно, они от бессилия почти близки к безумию, а самое неприятное, что Дафак ничего не может сделать, он не знает, да и не может, как и чем им помочь — он в этом мире явно не на законных правах, ибо проник сюда призраком, то есть неупокоенной душой и походу никак и никем не отслеживался. А такие, как он, в принце мало чем могут помочь живым людям, призраки в принципе должны быть злыми и мстительными духами, а не добрыми и сопереживающими. Что ж, возможно, Дафак действительно не добрый, хотя он и ничего плохого сделать не успел, он — сопереживающий. Его в один момент накрывает сильнейшая тоска и переживание, а затем все это перечёркивается горем от осознания — детей не спасти. Призрак с плохо скрываемой болью окинул детей взглядом из-под злобного прищура — смысла стоять здесь и травить себе душу нет, пусть он и сам одна оставшаяся душа, однако и уходить не хочется — не потому, что тут очень хорошо, а скорее потому, что сознание тоже играет грязно, создает иллюзию, что пока дух отца рядом с детьми, то ничего страшного с ними не произойдёт и уж точно они не умрут — и вроде бы Дафак понимает, что это нереально, и если уж дети умрут у него не глазах, то он точно станет мстительным духом, однако в какой-то момент и сам начинает невольно погружаться в свою иллюзию и верить ей… Потоком призрачного холода весьма мощным ветром бьет по колеблящемуся огоньку свечей и задувает их, заодно погружая комнату в какую-то даже синюю тьму, слабо освещаемую луной из окна, при этом поток был таким мощным, что просто сбил подставку для свеч на пол, а она, будучи сделанной из металла, образовала очень много неприятного шума при соприкосновении с полом — и Дафак, и Гарсия, что задремал сидя, от этого вздрогнули, а заодно от звука сразу же пробудились достаточно недовольные Эдмунд и Лазарь, что вцепились в Гарсию испепеляющим взглядом. Хотя на Дафака это подействовало достаточно отрезвляюще — он и сам дёрнулся, а потом, пока сознание снова не начало затуманиваться жалостью и иллюзиями, быстренько прошел сквозь стену обратно в коридор, ведя себя, как вор, или как тот мужчина, сквозь которого он прошёл — также нервно поспешил улизнуть со второго этажа в принципе, иногда по привычке оглядываясь. Мне жаль. Но их было не спасти. …Мнежальмнежальмнежальмнежаль… Вернулся Дафак в их с Эрикой мир в самом отвратном настроении, в голове он все еще держал образ своих умирающих детей, от того даже тот кристалл нащупал в траве почти в слепую и также практически не глядя он открыл портал, а оказавшись в их мире и тихонько за собой закрыв портал, он все же с сожалением и болью взглянул на супругу — и его взгляд заполнился уже отчаянием, слишком много за сегодня шокирующих открытий, отчего и руки он сжал слишком отчаянно, но сдержать тяжкий вздох не смог — и этот самый вздох привлек внимание Эрики, чьи шесть глаз сразу же вцепились в вернувшегося супруга. Причём судя по ее позе, она так за это время и не сдвинулась. Вот только сейчас — чуть вытянулась в сторону мужа. — Ну? ͜ ͒Ч̏тͅо̔ т̚а̂м͝? ̎ — Все шесть глаз наполнились каким-то доселе неприсущим Эрике отчаяньем, интересом и даже надеждой — последнее никогда ей не было присуще, однако подмечает Дафак это тоже с какой-то болью — Ты͜ ̿вы͌я̀с͌нй̀л̍, кͅак͜о̚й ͝сͅейч̒а̚с̉ ̊год? — Выяснил… — Рассеяно пробубнил Дафак, невольно под тяжестью какого-то даже стыда склоняя голову к грудной клетке — в этом мире у него есть телесность и небольшая даже чувствительность, в любом случае куда больше, чем в мире людей — однако сейчас он бы предпочёл, чтобы не было никакой, ибо на данный момент очень больно. — Н͜у͝? Не т͂ом͠и! ͅ — Почти взрыкнула на него супруга, да только получился у нее буквально злобный рык, но сил отреагировать у Дафака уже не было — М͘нё͘ ͝чт̅оͅ, к͌аждоё̏ ͌с̚ло̕во ̚из тебя ͝к̌лё̿щам͜и̇ ̏т͝я̚нут̕ь? — У нас здесь нет клещей… — Немного недовольно (и даже обиженно) пробубнил супруг, после чего медленно побрел в сторону жены — Я обратил внимание на календарь, когда уходил… 1826 год сейчас в людском измерении. Не уверен, сколько мы здесь, но сильно больше 10 лет. — Последнее больше было сказано Дафаком самому себе, чем супруге — уж ей-то дела до цифр нет, а вот ее супругу такое было принципиально, все же, он при жизни тоже кое-какие успехи в науке имел — Я тут это… Когда уходил, книгу тебе прихватил. Не уверен, о чем там, я не глядя стащил. — Дафак увел взгляд в сторону, протягивая толстенный фолиант в красной обложке без надписи, а как почувствовал, что тонкие (и очень гладкие и ледяные) руки женщины послушно забрали книгу и положили себе на колени, он зашёл жене за спину и опустился сзади нее, спиной прижавшись к ее спине, а колени прижав к груди — спину ему обжёг уже знакомый нечеловеческий холод, но былых впечатлений уже не принес — лишь в душе образовал какую-то неясную сосущую пропасть, которая сразу же заполнилась тоской. — Д̚а? Молӧдͅѐ͝ц. — Едва ли не с презрением ответила Эрика, начиная напоминать себя прежнюю — это не могло не радовать — И ̂ка͜к͜ т͝ѐ͜бяͅ ͅт͝ол̚ьͅко ͝лю͗д͘и не̘ з̌ӓмͅет͠и͝л͝й? ̍ — Я окольными путями за домами шёл. Да и в это время людей на улице почти нет, да и тех — по пальцам пересчитать можно… — Мужчина не планировал давать такой длинный ответ, но, видимо, от отчаяния уже сдерживаться не мог — В людском мире опять какая-то болезнь разбушевалась, эпидемия там. Наши дети заболели тоже. Я был у них в спальне — они все этой болезнью сгублены, они умирают. А я… Я был там, с ними. Они страдают, я это видел, но я никак не мог им помочь!.. — Под конец тон мужчины наполнился болью и отчаянием, он почти перешел на крик — но сам себя остановил и продолжил уже гораздо тише — Ох, Эрика… Ты не представляешь, как мне плохо… Тут он был прав — Эрика не представляла и представлять не хотела, ибо к детям никаких материнских чувств не питала, и ощущала она себя по отношению к ним не родителем, а правителем. И менять эту систему не хотела, да и зачем? Она детей не хотела, но родила потому, что они нужны были как инструмент влияния на Дафака, и никаких тёплых чувств к ним не питала — даже тогда, когда держала их в пеленках еще на руках. Никакого материнского инстинкта у нее так и не появилось, сколько бы ей об этом не приседали на уши. Супруга не поспешила ему ответить — лишь тихонько нащупала своей кистью обвисшую кисть Дафака и ощутимо так сжала, на что мужчина больше по привычке крепко сжал ее — несмотря на то, что сейчас он не один, почему-то именно одиноким он себя и чувствует. И пусть в людском мире дети технически пока еще живы, для Дафака они уже мертвы — он не допускает такого развития, что младшие Тейлоры каким-то чудом выздоровят и продолжат жить дальше, а не присоединяться к своим родителям на том свете, пусть такое тоже возможно — не с их стадией болезни и не при их нынешнем развитии медицины, когда многое ещё не открыто и не развито. Они точно умрут, и сомнений в этом нет. — Н͘е̅ пѐрͅежӥв͛а͝й͂ т͗ӹ ͂т͌ак. — Пытается образумить супруга Эрика, правда, получается это у нее так себе — Дафак только сильнее начинает загоняться — В̅се͠ ӧ͘б͝ра̚з̓уеͅтͅся.̿ Мӧ͠ж̌е͝т, ̕е͝щёͅ ̍и̑ с͑ ͠дет̐ьм͝и уͅв͝идӥм̌ся.̄ — Может… Хотелось бы… — Тихо пробубнил Дафак, после чего вздохнул и уткнулся лбом в свои худые колени, уперевшись взглядом куда-то за пределы этого мира. Детей они, конечно, в этом не увидели, отчего и нельзя было сказать наверняка, умерли они или всё-таки выздоровели. Но какое-то время, причем очень продолжительное, супруги не общались, не заполняли этот мир своими голосами — лишь тихий шелест перелистываемых страниц разбавлял гнетущую тишину, которую в какой-то момент можно было чувствовать уже телом. Кажется, в таком темпе они провели не один год… Пока однажды у Дафака снова опасно и с бешеной скоростью не начали крутиться в голове шестерёнки. Призрак, признаться честно, на изменения решился не сразу, пусть даже он к каким-либо глобальным поворотам в жизни и относился куда проще — первое время его грызла сильнейшая тоска, причём настолько сильная, что Дафак ощущал её физически — вроде бы невесомая, как любая шаль Эрики, которые все остались в семейном имении Баурунов, она казалась тяжелее камня, призрак даже ощущал, как она обволакивает его тело, проникает сквозь поры, от которых осталась одна лишь видимость, да наматывается на невидимые кости лентами — тупая, ноющая тоска, переходящая почти в боль — Дафаку было сложно представить, когда ему еще было настолько плохо душевно, что тяжело существовать и физически. Хотя сложно сказать, должно ли такому, как он, быть сложно физически — все же, по сути, и в этом мире, и в человеческом, он призрак, так что… Не важно, не важно. Совершенно не важно. Это слишком высокие и замороченные вопросы, даже для Дафака, который при жизни был птицей высокого полёта, хотя теперь в его распоряжении вся вечность, чтобы заморочиться по таким вещам — правда, к его чести, стоит сказать, что несмотря на тоску и даже местами откровенную саможалость, он не опустился до того, чтобы провести ближайшую вечность в таких раздумиях. Одна из хороших черт Дафака заключается в принципе в том, что он не любит слишком долго страдать и предпочитает делать. Пусть и страдал он, кажется, около 20 лет… Хотя, наверное, по меркам этого места — это ещё относительно небольшой срок. И вместо того, чтобы и дальше горевать, он решил начать потихоньку заглаживать свою вину перед женой (все же, то, что произошло с ней, Дафак действительно ставит себе в вину) — да, возможно, пока что у него нет возможности вернуть ей более человеческий облик, но как показал опыт с книгой — он мог сделать это место для них более комфортным, как раз они нашли ход в человеческий мир. А раз уж с книгой при попадании в иной мир ничего не произошло, был шанс на то, что и другие вещи, сделанные, по крайней мере, из бумаги и дерева, по прибытии в этот мир не нарушат положение дел и в самом мире, и сами не потеряют свой первозданный вид — от того Дафак первое время и отталкивался, пытаясь воссоздать у них тут хоть какой-то комфорт. Пусть он им даже и не нужен, ибо тела не имеют былой чувствительности (в человеческом измерении у Дафака вообще ее нет, от него в принципе ничего, кроме души, не осталось, а она в физическом комфорте не нуждается), а значит, что и физический комфорт для них теперь едва ли достижим. Хотя, казалось бы, теперь смысла от всего этого нет, им даже и на холодном полу их мира комфортно. Ну, в полной мере не ясно, правда ли пол тут холодный, просто Дафак решил, что в этом мире он должен быть именно холодным, потому что сам мир на тёплый и располагающий к себе не сильно-то и походит. От этого его нового бзика было много пользы и для тела, и для сознания, но, пожалуй, главная полезная функция в том, что это занятие заблокировало в Дафаке думы о том, где их тела, и в каком они состоянии — в конце-концов, больше времени потратил на супругу и немного поберёг себя. Первое, чем Дафак постарался наполнить этот мир — это книги, чтобы Эрике было, что почитать. А себе, чтобы было не так скучно, Дафак умудрился добыть учебные пособия по высшей математике и физики, просто художественная литература его не интересовала — в прочем, сухая теория ему быстро надоела, он не теоретик, а практик. Правда, время для этого было не совсем подходящее — ничем не подкрепленной литературы было не так уж и много, а чего-то, что уже изобрели, или что было в процессе изобретения, было и того меньше, хотя Дафак не особо-то и за течением людской жизни следил — долгое время у него было занятие и по интереснее. Ну ладно, не всегда оно было интереснее, но всегда было более громоздкое, хотя неупокоенные души не способны испытывать усталость. В прочем, наверное, моральные терзания им тоже не должны быть доступны, одна лишь жажда мести, хотя Дафак себя мстительной неупокоенной душой никогда не считал. Ему мстить особо-то и не кому. Разве что тому уроду, из-за которого и случилась эта смехотворная до горьких слез авария… Однако Дафак его в лицо не видел, он его даже в полной мере и не слышал, поэтому пытаться найти его и отомстить смысла нет, да и это настолько громоздкое мероприятие, что у него может на эти поиски уйти вся вечность, а столько времени потратить ни на что себе даже неупокоенная душа позволить не может — да и есть ли смысл жить прошлым даже после смерти, особенно после смерти? Теперь, когда у него есть возможность застать конец цивилизации и даже ее пережить, будет глупо потратить это приобретение на месть тому, кого, возможно, уже и помине нет, а Дафаку по происхождению непристало быть глупцом. Вот он им и не прикидывается. А берет все в свои руки и делает. И да, книги, это конечно, хорошо, но читать их на голом полу неудобно, пусть в этом и есть своя особая романтика, а для Дафака (по происхождению, опять же) принципиален комфорт, и еще сильнее он важен для Эрики — вот он и стащил из людского мира небольшой низкий столик, а затем и два стула, причём несмотря на то, что сделаны они из сравнительно дешевых, и от того довольно легких, материалов, Дафак их еле унес — оказывается, призрачное тело весьма слабое, и тяжести не способно долго таскать — если столик еще удалось утащить за один раз, то вот стулья постоянно валились из рук, то вместе, то поочерёдно, на основе чего Дафак и сделал выводы, что к подобным вылазкам даже не подготовишься — нельзя сказать наверняка, какой прикол и когда выкинет призрачное тело, поэтому в одного он с относительным мастерством вора и карманника (хотя, казалось бы, при жизни Дафак таким не был, он ничего ни у кого не крал…) может утащить небольшую книгу или хотя бы ткань, причём ткань (заметил он это не сразу, да и чисто случайно обратил внимание, когда в этот мир для Эрики умыкнул тонкую белую скатерть), что удивительно, не проходит через тело призрака насквозь, а наоборот, покрывает — накрывает — его сверху, по сути облачая и проявляя для живых призрака — на счастье самих живых, Дафак предпочитает ходить окольными путями, ибо вряд ли живые и трезвые, и пьяницы, адекватно воспримут плывущий или волачащийся по земле сам по себе/по воздуху предмет, и уж тем более вряд ли бы людская психика адекватно восприняла белое покрывало, что шевелится и передвигается — даже сильно так опустившись, Дафак все еще снисходительно относится к людям, что аристократам редко когда присуще. Особенно опустившимся аристократам, к которым можно отнести теперь и Дафака — но он же это не для себя, а для Эрики… Эрика, в прочем, со временем тоже стала опустившейся аристократкой, но это была необходимость и помощь супругу — в отличии от мужа, что в людском измерении числится неупокоенной душой, Эрика по каким-то причинам телесность сохранила, и поэтому стала чем-то в роде рук для своего мужа — помогала ему обустраивать их «жилище», перетаскивая за него особо тяжёлые предметы, на которые он указывал. И что тоже удивительно, в отличии от обычных людей, которые Дафака и в упор не замечали, Эрика его своими прелестными шестью глазами видела. Причем прелестными буквально — пусть фигура супруги все ещё вызывала неоднозначные ощущения, более она так не пугала, а эти пары глаз реально стали со временем менее отталкивающими, Дафак со временем даже снова стал спокойно касаться своей супруги, иногда даже получал былое удовольствие — хотя глобально между ними выстроилась дистанция, а преодолеть эту дистанцию мешали большие невидимые стены — так это предпочитал характеризовать призрак, по сути признавая, что есть моменты, которые даже такому, как он, с его-то характером, сложно преодолеть. Хотя Эрика и сама не стремилась (не спешила — так ее оправдывал Баурун) эту дистанцию между ними сокращать, преодолевать, но и тут ушлый призрак нашел, как ее оправдать — мол, возможно, его дорогой Эрике тоже тяжело принять, что жената она уже не на мужчине, а на оставшейся от него душе, и ей ничуть не легче, чем этой самой душе… То, что она на самом деле — просто эгоистка, Дафак и под угрозой смерти не признает, ибо он так не считает. Хотя он и сам бывает (почти всегда, разве что не везде) эгоистом, так что они в принципе стоят друг друга. Со временем, благодаря находчивости и смелости Дафака, и довольно сильным рукам его супруги (призрак, признаться честно, даже и не ожидал, что в этих худых руках сосредоточено столько силы, и поэтому не знал, стоит ли думать, что все это благодаря новообретенной форме, а со времен и вовсе начал в шутливой форме думать, что Эрика при большом желании может даже его неупокоенную душу в миг упокоить — хотя, возможно, смеяться над этим грешно и такого поворота надо опасаться), этот мир стал куда комфортнее, предметы из людского мира в нём шикарно прижились, и вот, казалось бы, все для комфортной жизни было достигнуто… Почти. Ещё очень многое предстоит завершить, и еще больше суждено только начать. Чем дальше шло время, тем больше Дафак начал ощущать, что он, похоже, когда-то родился не в том времени, разве что в том месте, и лишь благодаря этому месту у него было почти все из того, что он мог когда-либо хотеть — когда-то, проживая в конце восемнадцатого, и на перестыке аккурат в девятнадцатый, века, бывшему Бауруну было иногда достаточно скучно — рассудок требовал выхода его неугомонного потока идей и желаний, а руки требовали творить, да только ему даже создавать было особо не из чего — в то время в масштабах мира практически ничего не было, да и теплого отклика в мире они не находили — все же, в мире господствовали церковь, предубеждения, суеверия, сомнения — ну и прочее из этой песни, которая, однако, Дафаку была не близка, и при жизни он частенько испытывал интеллектуальное голодание, даже при все ещё живом отце-ученом, с которым близости не удалось добиться даже в зрелые годы (и это учитывая, что самому Дафаку было уже за тридцать ближе к судному вечеру) — отец, в отличии от сына, не стремился быть создателем даже при своей учёной деятельности, он в принципе, как понял сын, понятия первооткрыватель и создатель сильно так разделяет, хотя сын считал их в принципе подобными (не в смысле, что он считал себя с престарелым отцом подобными друг другу, хотя, казалось бы, они должны быть друг другу подобны хотя бы потому, что оба друг другу — прямые кровные родственники, а в смысле, что для него эти понятия практически неделимы) — по сути, все, что его роднило с родным отцом, это то, что старик Ричард был первым домом для Дафака, когда тот содержался еще в биологических выделениях отца, и то, что оба пробовали себя в чем-то, что в обществе тогда еще порицалось — однако в остальном же между ним и отцом была ещё более сильная дистанция и ещё более неведимые и уходящие ввысь стены, только тут в принципе никто не стремился их преодолеть, и были они еще более глубинные, чем у Дафака с Эрикой — обидно, но жить было можно, хотя ни отец, ни сын, не хотели уступать друг другу поместье. В прочем, старик своего добился — он пережил всю свою семью, если учесть, что умерли и его внуки, то есть дети Дафака и Эрики. Ну так вот. При жизни Дафаку частенько было даже одиноко, а сам он не особо знал, чем заниматься и отчего отталкиваться, поэтому частенько при жизни приходил к выводу, что родился он явно не в свою эпоху — ему бы родиться лет на 50 позже, или хотя бы в принципе тогда, когда люди сильно шагнут в развитии вперед, когда будет все самое нужное для экспериментов, и будет оно подкреплено специализированной литературой (хотя литература и в их времени была, а Дафаку нужна была не пустая литература, а физически ощутимые инструменты)… Но тогда Дафак бы не встретил Эрику, они не поженились и у них бы не родились дети — едва ли не единственный, но действительно ощутимый минус, который вызывал у Дафака в душе сильнейшее беспокойство и какой-то болезненный отклик — в будущем у него было бы поле для экспериментов, но не было бы замечательной супруги и их общих детей… А он для себя даже по прошествии стольких лет так и не решил, что было бы для него в приоритете, будь у него выбор — научные открытия или семья… Может, оно и к лучшему, что Дафак родился именно в этой и именно в такой эпохе — у него не было необходимости выбирать, ибо он бы выбрать не смог — по крайней мере выбрать именно правильно. Пусть даже супруга была по сути единственным, что сохранилось у Дафака из той эпохи, и что он унес на тот свет с собой. Может, оно и правда хорошо, в какой-то степени хорошо, что все получилось — решилось — именно так, в пользу дафакиной жены, если так подумать — сам Дафак, по сути, не успел совершить какие-либо глобальные ошибки при жизни, а теперь ему и совершать особо нечего, вот и остался наедине с супругой — не самое плохое, что может быть, когда-то он о таком мечтал, но это было на втором месте после желания обзавестись отпрысками (причем глобально не было разницы, детьми какого именно пола). В прочем — таким, как Дафаку, частенько бывает уже достигнутого мало, и они всегда стремятся к чему-то новому. Но справедливости ради, именно эта его черта делала из него в какой-то степени добытчика, а хороший мужчина, по мнению безмозглой общественности, именно добытчиком быть и должен — в прочем, ради Эрики (и детей, будь возможность), Дафак легко может — ничего страшного, не переломится. Ради семьи и не на такое пойти не страшно. Возможно, именно такая установка позволяла Дафаку почти с чистой совестью обчищать людской мир, хотя и не сказать, что он так уж и много у людского мира забрал, хотя он даже и не отнимал — так лишь, брал все то, что плохо и не на своем месте лежало, так что технически — это и не совсем уж воровство… И все же даже так Дафака что-то не устраивало. На самом деле, много чего, и один из таких моментов — это практически недееспособность в людском мире, пусть такое сравнение, возможно, и не очень уместно, ибо руки-ноги даже так двигались, а голова все еще шустро и находчиво соображала, однако это не отменяет факт того, что даже неупокоенной душе не нравится, когда у неё — него — все из рук валится буквально — однако какое-то время изменить эту данность не представлялось возможным, у Дафака не было даже специализированной литературы по его случаю — на помощь как всегда пришел технический прогресс, по другому и не скажешь. Пусть даже в случай Дафака особо никогда и не вкладывались, ибо такое в мире людей считается лишь мистикой и вымыслом, и интересно только узкому кругу людей. А зря. Даже начало девятнадцатого века не было оборудовано для Дафака в полной мере, а вот уже конец этого века (ну технически развитие началось еще примерно в середине 1800 годов, однако тогда Дафаку было немного не до того) радовал его куда больше — в мире наконец началось развитие не на словах, а на деле, такое понятие, как электротехника наконец стало самостоятельной и работоспособной отраслью, и как хорошо, что у призраков есть возможность контактировать и влиять на развивающуюся технику… От того Дафак и решил отталкиваться, когда захотел пусть не изменить, но существенно улучшить свое положение. Пусть преимуществ у него не так уж и много, но они хотя бы есть. Хотя, признаться честно, Дафак не сразу придумал достаточно сложную и замороченную систему, в которой важную роль играет как раз сочетание человеческого электричества с этими потусторонними кристаллами, но, что удивительного, с электричеством и электротехникой как таковыми он разобрался весьма быстро и умело, двадцатый век в принципе очень даже нравился Дафаку — наконец-то наступила его эпоха. Пусть он и не имел возможности напрямую участвовать в ней, а остался в какой-то степени на обочине, это не помешало ему попытался влезть в двадцатый век (с грацией съехавшего с рельс поезда, хотя по другому у Дафака особо никогда и не получалось). Правда, для этого ему и Эрике пришлось за спинами людей периодически выходить в человеческий мир и проводить исследования, которые можно назвать самокопанием… Однако они того стоили, поэтому Дафак почти ни о чем не жалел. Почти. И да, была в нем та черта, которую он долгое время скрывал, да и в принципе особо не исследовал эту свою область — ему нравились молодые (и несколько пожилые) люди в очках, особенно когда эти люди были связаны как-либо с наукой. Люди в очках ему казались солидными, и, что было на первом месте, красивыми — не до сексуальной одержимости, конечно, хотя Дафак и не мужеложец… И если честно, в душе ему очень хотелось тоже носить очки, но во времена его жизни (и юности тоже, но эту любовь к очкам Дафак в себе открыл не сразу, и далеко не в юности) очки носили либо люди, у которых есть проблемы со зрением, либо незрячие по каким-то причинам люди, и надень он очки просто так, его бы вряд ли поняли, не говоря уже о том, что его бы в принципе правильно поняли. Поэтому это тайное желание он унес с собой в могилу буквально, даже Эрика о такой особенности мужа не знала. И сейчас так неожиданно, хотя в какой-то степени ожидаемо, появилась возможность под всеми правдами и неправдами реализовать свое потайное желание. Потому что отношение к очкам также поменялось в мире, пусть и не так быстро, а на дворе были уже двадцатые годы двадцатого века, когда это случилось, но Дафак особо никуда и не спешил — теперь у него в распоряжении есть вся вечность, тут ему могут позавидовать даже его отец и его дети — Дафак их видел, а они его — нет. И если отец все еще жил, до дети были по сути восставшими мертвецами, причем со временем они действительно стали выглядеть как им и подобает. То есть… По мертвецки, одним словом. И смотря на отца и тела детей, Дафак даже и не знал, про кого уместнее будет сказать, что он (и) прекрасно сохранился — пожалуй, только он, хотя он вообще ни в каком виде не сохранился, он же неупокоенная душа, только невидимая людскому глазу душа от него и осталась. Хотя дух его (или душа) зрительно так и остался подобен симпатичному мужчине лет тридцати-с-плюсом, дух не способен постареть или сгнить, вот потому про него и можно сказать, что он сохранился лучше оставшихся где-то за спиной родственников. Идея пришла Дафаку случайно, но вынашивал призрак ее достаточно давно — по большей части потому, что сначала ему только ещё предстояло овладеть силой электричество, а затем уже потому, что какое-то время он потратил на разработку и дизайн, причём в его случае внешний вид был крайне принципиален — хоть люди и стали к каким-то внешним аспектам относиться куда проще, это не означало, что в мире настала эра полной толерантности. Собственно, с одной стороны это было даже и к лучшему — это была прекрасная подводка для того, чтобы Дафак переоделся из одежды почти середины девятнадцатого века в более современную из почти середины двадцатого века, и стоит сказать, что нынешняя одежда даже призраку кажется куда более удобной и менее смехотворной, ибо заключалась она по большей части в удобных пиджаке, рубахе белого цвета и брюках, а заодно куда более компактных и моднявых ботинках. И под это все надо было грамотно создать очки, которые бы проявили Дафака для других людей, очень уж ему хотелось поучаствовать в жизни обычных смертных людей, скрыли бы его призрачную сущность, по сути приблизив его к былой интенсивности цвета, а заодно бы в какой-то «степени» укрепили его и позволили самостоятельно трогать и переносить хоть сколько-то действительно тяжёлые вещи — не везде же с собой супругу таскать, право слово. Да ещё и супругу, которая лишь телом похожа на человека, и это без учета того, что Эрика наотрез отказалась менять свое старинное консервативное платье на более открытое, короткое и лёгкое, которое носят девушки и женщины сильно изменившейся Англии, и Дафак бы соврал, если бы сказал, что этого ничуть не тронуло. А он супруге предпочтет соврать, чем проверить, правда ли она голыми руками сможет в один момент упокоить его душу. Ну, собственно, не очень-то и хотелось. Сколько ушло времени на разработку окончательного внешнего вида и внутренней составляющей, которые еще бы грамотно между собой сочетались? Сколько времени ушло на создание первого образца? И на скольких случайно подвернувшихся под руку людях и предметах супруги испытывали образцы? А кто ж его теперь вспомнит? Никто из супругов временем не владеет и ориентацией в нем не силен, так что хвастаться никому из них в этом пунктике не доведётся — времени в этом мире все еще нет, а часы у них в этих стенах просто дохли. Вот почему-то приживалось все, даже электричество, но только не часы, даже самые примитивные, из дерева, или простейшие заводные механизмы — и те дохли, причём без возможности восстановления уже в людском мире — все стрелки просто опадали на шестёрке и больше не ходили, отчего супруги пришли к выводу, что времени здесь, похоже, нет, и обмануть мир в этом плане возможности тоже нет — мир был способен стерпеть многие изменения, почти все, но только не эти, вот часы мир не терпел и всегда отвергал. И сколько бы супруги не пытались, итог был всегда один, хотя в этом со временем появился и свой неочевидный плюс — у женатиков появилась необходимость покидать этот мир, отчего они со своего холма могли воочию наблюдать за изменениями в мире, и не сказать, что все эти изменения были одинаковы полезны — развитие заводов, например, наоборот, на окружающей среде отразилось крайне отрицательно, и чем больше времени проходило, тем хуже становилось флоре, однако на это повлиять женатики не в силах. Хотя они и не пытались, ибо лезть не в свое дело — не в их правилах, а они вообще технически мертвы и существовать не должны. Также, кроме всех тех функций, очки должны были стать чем-то вроде ключом Дафака от этого мира, что стал им домом — чисто чтобы каждый раз не таскать с собой эти мифические камни, тем самым минимизируя риски, что кто-то другой найдет путь в их мир, — и для этого в «составе» очков содержится небольшой обломок кристалла, что был мелко перемолот с помощью обычных булыжников из людского изменения, которые валяются везде, особенно их много на всяких отшибах. Дробила их Эрика, и как показалась Дафаку со своего ракурса, получилось у нее это просто прекрасно (стоит ли неупокоенной душе начинать за свою сохранность переживать?), однако вслух он это подмечать не стал.