Триста лет до счастья

Гермиона замерла у массивных дубовых дверей Хогвартса, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Вдох. Выдох. Её пальцы судорожно сжали потёртую ручку чемодана. Ещё один глубокий вдох. «Это всего лишь школа,» — убеждала она себя. — «Ты провела здесь шесть лет. Это твой дом.» Но это была ложь, и Гермиона знала это. Хогвартс, к которому она возвращалась, не был тем же замком, который она покинула год назад. Он был полем битвы. Местом, где умирали друзья. Где её пытали заклинаниями. Где она сама убивала, чтобы выжить. Резкий порыв осеннего ветра растрепал её волосы, словно подталкивая вперёд. Гермиона расправила плечи, подняла подбородок и толкнула двери. Знакомый запах — старинных книг, пыли, магии и осеннего воздуха — ударил в ноздри, вызывая целый поток воспоминаний. Счастье от спокойного чтения древних фолиантов в библиотеке. Смех с Гарри и Роном у камина в гостиной Гриффиндора. Первое заклинание. Первая победа. Первая любовь. А потом — другие воспоминания. Кровь на мраморном полу вестибюля. Крики раненых в Большом зале, превращённом в полевой госпиталь. Молчаливые ряды погибших. Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогала сосредоточиться, не дать панике захлестнуть её. — Мисс Грейнджер! Знакомый голос разорвал пелену воспоминаний. Минерва МакГонагалл — теперь уже директор МакГонагалл — спускалась по лестнице навстречу ей. Даже спустя четыре месяца после Битвы её лицо всё ещё хранило следы усталости, но осанка оставалась безупречно прямой, а в глазах светилась та же строгая доброта, что и всегда. — Профессор, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как часть напряжения уходит. МакГонагалл была константой, якорем, за который можно держаться в этом изменившемся мире. — Рада видеть вас снова в этих стенах, — МакГонагалл чуть заметно улыбнулась, но её проницательный взгляд словно просвечивал Гермиону насквозь. — Как вы себя чувствуете? «Как я себя чувствую?» — вопрос эхом отозвался в голове Гермионы. «Испуганной. Потерянной. Опустошённой. Виноватой за то, что я здесь, а Лаванда, Колин и столько других — нет». — Хорошо, профессор, — солгала она с отрепетированной улыбкой, которую использовала всё лето, когда люди спрашивали, как она справляется. — Странно немного, но… хорошо. МакГонагалл смотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и Гермиона была уверена, что профессор видит сквозь её фальшивую браваду. Но та лишь кивнула: — Пойдёмте в мой кабинет. Нам нужно обсудить некоторые детали вашего последнего года. Они прошли мимо Большого зала, где уже собирались ученики, прибывшие раньше. Гермиона невольно замедлила шаг, глаза впитывали знакомую картину — четыре длинных стола, парящие свечи, зачарованный потолок, отражающий безоблачное небо снаружи. Здесь сражались. Здесь умирали. Здесь она видела тело Фреда Уизли среди десятков других погибших. И всё же теперь зал выглядел почти как прежде. Словно ничего не произошло. Словно кровь не впитывалась в щели между каменными плитами пола. Словно крики до сих пор не звенели в ушах. Невилл, склонившийся над чем-то, что подозрительно напоминало мандрагору в миниатюре. Луна с редисками в ушах, наполовину в книге, наполовину в разговоре с Падмой. Джинни, оживлённо жестикулирующая среди других игроков квиддичной команды. Они казались такими… обычными. Как будто последний год был просто дурным сном. «Как они могут?» — промелькнула неожиданная, иррациональная мысль. — «Как они могут просто… продолжать?» Кабинет директора тоже изменился. Исчезли серебряные приборы Дамблдора, его коллекция странных артефактов и сладостей. Вместо них — аккуратные стопки книг, строгий рабочий стол, несколько горшков с растениями у окна. Но портрет Дамблдора висел на почётном месте, и когда Гермиона вошла, нарисованные глаза старого волшебника приветливо сверкнули за половинками очков. — Чай? — предложила МакГонагалл, когда они сели. — Да, пожалуйста, — Гермиона подавила желание сцепить руки на коленях, как нервная первокурсница. Настороженность, ставшая второй натурой за долгие месяцы войны, мгновенно активировалась. Почему директор вызвала её до начала учебного года? Что-то случилось? МакГонагалл взмахнула палочкой, и на столе появился чайный сервиз — тонкий фарфор с узором из шотландского чертополоха. Ещё один взмах, и чайник поднялся в воздух, разливая ароматный напиток по чашкам. — Прежде всего, — начала МакГонагалл, когда чай был разлит, — я хочу поблагодарить вас за решение вернуться в Хогвартс для завершения образования. После всего, что вы сделали для магического мира, Министерство с радостью предоставило бы вам любую должность и без Ж.А.Б.А. — Я хочу закончить то, что начала, — ответила Гермиона, обхватывая чашку обеими руками, словно цепляясь за тепло. — К тому же… Она замолчала, внезапно не уверенная, как объяснить то, что едва понимала сама. Как сказать, что она не знает, кто она теперь, без постоянной угрозы, без миссии, без необходимости каждую секунду бороться за выживание? Как признаться, что возвращение в Хогвартс — это отчаянная попытка найти снова ту девочку, которой она была до войны? — Я не уверена, чем хочу заниматься дальше, — наконец сказала она. — Год в Хогвартсе даст мне время подумать. МакГонагалл понимающе кивнула, её пронзительный взгляд словно видел все те слова, что Гермиона не произнесла. — Разумный подход. Но я пригласила вас не только для приветствия. Я хотела предложить вам пост старосты школы. — Староста школы? — Гермиона удивлённо моргнула. Из всех возможных причин вызова в директорский кабинет, эта была последней, о которой она подумала бы. — Именно, — кивнула МакГонагалл. — В этом году, как никогда, нам нужны сильные лидеры, особенно из числа тех, кто участвовал в Битве. Ваш опыт и зрелость будут бесценны для восстановления Хогвартса после всего, что произошло. Первым импульсом Гермионы было отказаться. Какой из неё лидер, когда она сама едва держится? Как она может быть примером для других, когда просыпается от кошмаров каждую ночь? Когда она всё ещё инстинктивно хватается за палочку, когда она слышит внезапный громкий звук? Но потом пришла другая мысль. Обязанности старосты. Ответственность. Расписание. Структура. Именно то, что ей нужно, чтобы не утонуть в омуте собственных мыслей и воспоминаний. — Я согласна, профессор, — она удивила саму себя твёрдостью голоса. — Спасибо за доверие. — Превосходно, — МакГонагалл улыбнулась, и в её обычно строгих глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — В качестве старосты школы вы получите отдельные комнаты на седьмом этаже, недалеко от башни Гриффиндора. Пароль — «Феникс возрождается». Гермиона кивнула, запоминая. Отдельные комнаты. Это было… правильным решением. После года в палатке, после постоянного напряжения и необходимости быть начеку, мысль о шумной спальне с непрекращающимися разговорами и любопытными взглядами вызывала скрытую панику. А ещё — пустующая кровать Лаванды и тяжёлое молчание, когда кто-то случайно упомянул бы её имя. — А кто… кто будет вторым старостой? — спросила она, внезапно осознав, что ей придётся тесно работать с кем-то весь год. — Мистер Голдштейн из Когтеврана, — ответила МакГонагалл. — Он также вернулся для завершения образования и проявил исключительную храбрость во время Битвы. Энтони Голдштейн. Гермиона облегчённо выдохнула. Спокойный, вдумчивый когтевранец с репутацией справедливого человека. Они не были близки, но из того, что она помнила, с ним будет легко работать. — И ещё кое-что, мисс Грейнджер, — продолжила МакГонагалл, чуть помедлив. В её голосе появилась осторожность, заставившая Гермиону насторожиться. — Как вы знаете, в этом году в Хогвартс вернулись не только герои войны, но и… те, чей путь был сложнее. Гермиона мгновенно поняла, о ком идёт речь. Слизеринцы. Дети Пожирателей смерти. Те, кто был на другой стороне, или хотя бы подозревался в этом. — В частности, мистер Малфой вернулся для завершения образования. Имя ударило, словно физический удар, вытеснив весь воздух из лёгких. Драко Малфой. В Хогвартсе. Малфой, чья тётя пытала её, вырезая «грязнокровка» на руке. Малфой, который смотрел, как она корчится на полу его дома, и ничего не сделал. — Малфой? — её голос звучал странно даже для собственных ушей, слишком высокий, почти задыхающийся. — Но разве он не должен… — Быть в Азкабане? — МакГонагалл приподняла бровь. — Нет, мисс Грейнджер. Как вы, должно быть, знаете, мистер Поттер свидетельствовал в его пользу на суде. Его признали виновным в пособничестве Волдеморту, но смягчающие обстоятельства — юный возраст, принуждение под угрозой смерти, отказ идентифицировать вас троих в Малфой-мэноре, и, конечно, свидетельство мистера Поттера — привели к условному наказанию. Гермиона сглотнула, пытаясь унять внезапную дрожь в руках. Да, она смутно помнила, как Гарри говорил что-то подобное. Но это было в те дни сразу после Битвы — размытые, хаотичные дни похорон, слёз и бесконечных кошмаров. Она едва воспринимала что-либо тогда. — Часть условий его освобождения — возвращение в Хогвартс для завершения образования, — продолжила МакГонагалл. — Министерство считает, что это поможет ему… реинтегрироваться в общество. И они смогут держать его под присмотром. «Под присмотром» — словно опасного зверя. Часть Гермионы, та, что всё ещё помнила боль от проклятий Беллатрикс, считала, что это правильно. Другая часть, более рациональная, напоминала, что Малфой был всего лишь испуганным подростком, таким же, как она сама. — Я говорю вам это не для того, чтобы расстроить, — мягко добавила МакГонагалл, заметив её реакцию, — а потому что как староста школы вы должны быть готовы к… сложным ситуациям. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Я справлюсь, профессор, — она вскинула подбородок, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя. — Война закончилась. Мы все должны двигаться дальше. МакГонагалл внимательно посмотрела на неё поверх очков, словно видя больше, чем Гермиона хотела показать. — Хорошо, — наконец сказала она. — У вас есть время до пира, чтобы устроиться в новой комнате. Эльф проводит вас и поможет с вещами. Гермиона встала, понимая, что разговор окончен. У двери она остановилась, вспомнив ещё один вопрос, комок тревоги сжал горло. — Профессор… Рон и Гарри… — Не вернулись, — закончила за неё МакГонагалл. — Мистер Поттер принял предложение на стажировку в аврорате, а мистер Уизли, насколько я знаю, работает в магазине своего брата. Но мисс Уизли, конечно, здесь, как и многие ваши друзья. Гермиона кивнула, пытаясь скрыть волну отчаяния, накрывшую её. Конечно, она знала, что ни Гарри, ни Рон не планировали возвращаться в Хогвартс. Они обсуждали это много раз за лето. Но сейчас, стоя в этих древних стенах, она впервые по-настоящему осознала, что будет одна. Без Гарри, который всегда верил в неё. Без Рона, который заставлял её смеяться даже в самые тёмные дни. «Но ты не одна,» — напомнила она себе. — «Здесь Джинни, и Невилл, и Луна. И ты справлялась с вещами и похуже, чем один год в школе без лучших друзей.» — Спасибо, профессор, — сказала она и вышла из кабинета, расправив плечи, как будто могла физически унести тяжесть своих мыслей. Комната старосты школы превзошла все ожидания Гермионы. Войдя через дубовую дверь, она оказалась в уютной гостиной с потрескивающим камином и двумя глубокими креслами, расположенными вокруг небольшого столика. Бордовый ковёр с золотой каймой покрывал каменный пол, а на стенах висели гобелены с изображениями знаменитых гриффиндорцев прошлого. Дверь в дальнем конце гостиной вела в просторную спальню с высоким потолком и большими окнами, выходящими на озеро. Королевского размера кровать с бордовым, гриффиндорским балдахином занимала центр комнаты. Массивный письменный стол у окна, шкаф для одежды, который, казалось, мог вместить гардероб десяти человек. Но лучшей частью была библиотека — небольшая ниша в углу гостиной с книжными полками от пола до потолка и уютным креслом, освещённым мягким светом парящего магического светильника. Почти идеальная копия того, как Гермиона представляла свой собственный дом, когда станет взрослой. — Мисс желает чего-нибудь ещё? — пискнул домашний эльф, который представился как Твинки. Гермиона мягко улыбнулась, но внутренне всё ещё ощущала дискомфорт. Годы войны многое изменили в её взглядах, но некоторые принципы остались неизменными — в том числе убеждение, что все магические существа заслуживают равного уважения. — Нет, спасибо, Твинки. Я сама могу разобрать вещи. Эльф глубоко поклонилась. — Твинки рада служить. Если мисс что-то понадобится, мисс просто позовёт Твинки. С тихим хлопком эльф исчезла, оставив Гермиону одну в новой комнате. Она медленно опустилась на край кровати, внезапно ощущая всю тяжесть дня. Возвращение в замок, разговор с МакГонагалл, новость о Малфое… слишком много для одного дня. Почти машинально она достала из сумочки, всё ещё зачарованной заклинанием незримого расширения, фотографию в рамке — она, Гарри и Рон на пятом курсе, смеющиеся у озера. До войны. До всего, что случилось потом. Они выглядели такими юными, такими беззаботными. Трое детей, не знающих, что их ждёт. «Была ли я когда-нибудь такой молодой?» — подумала Гермиона, проводя пальцем по улыбающемуся лицу своего шестнадцатилетнего «я». — «Такой… целой?» Внезапно глаза защипало от непрошеных слёз. Она сердито смахнула их. Нет. Она не будет плакать. Не сейчас, когда ей нужно быть сильной, когда весь Хогвартс будет смотреть на неё как на героиню войны, часть «золотого трио», старосту школы. Не сейчас, когда так много людей потеряли гораздо больше, чем она. Тихий стук в дверь вывел её из задумчивости. — Входите, — отозвалась она, быстро вытирая глаза и выпрямляя спину. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался вихрь рыжих волос и веснушек — Джинни Уизли, сияющая улыбкой, от которой в уголках глаз собирались морщинки. — Слышала, что кто-то получил потрясающую комнату, и решила проверить… О, Гермиона! — она бросилась вперёд и крепко обняла её, с такой силой, что Гермиона едва не упала обратно на кровать. — Я так рада, что ты вернулась! Гермиона обняла её в ответ, вдыхая знакомый аромат — весенние цветы и полироль для метлы, такой типичный для Джинни запах. На мгновение она позволила себе просто раствориться в этом объятии, в ощущении того, что она не одна. — Я тоже рада тебя видеть, — искренне сказала она, отстраняясь. — Как твоё лето? Улыбка Джинни слегка потускнела, тень пробежала по её лицу — такая же тень, что Гермиона видела в зеркале каждое утро. — Сложное. Похороны… восстановление Норы… Фред… — она запнулась, и Гермиона машинально сжала её руку, зная, что нет слов, которые могли бы по-настоящему утешить. — Но было и хорошее. Гарри часто приходил. Мы с ним… Она вдруг засияла, и боль в её глазах сменилась таким счастьем, таким светом, что у Гермионы снова защемило сердце — на этот раз от неожиданной зависти. — Это серьёзно, Гермиона, — выпалила Джинни, её глаза сияли. — Мы с Гарри. Это по-настоящему. Мы говорили о будущем, о том, чтобы быть вместе насовсем, когда я закончу школу. — Это замечательно, Джин, — Гермиона сжала её руку, искренне радуясь за подругу, несмотря на укол зависти. — Вы оба заслуживаете счастья. — Спасибо, — Джинни улыбнулась ещё шире. — А чуть позже этим летом… мы с Гарри обнаружили, что у нас идеальная совместимость. Гарри говорит, что никогда не чувствовал такой отчётливой реакции ни от кого другого! Слова ударили, как пощёчина, хотя Гермиона знала, что должна была ожидать чего-то подобного. Конечно, у Гарри и Джинни была идеальная совместимость. Конечно, они были созданы друг для друга во всех смыслах. Конечно, Гарри — сильный, заботливый Дом — нашёл свою идеальную пару. «А ты? Когда ты найдёшь свою?» — злой внутренний голос шептал в голове. — «Никогда. Ты отказалась от Рона, а шансы найти своего истинного Дома почти нулевые.» — Это чудесно, — сказала она вслух, вкладывая в голос весь энтузиазм, на который была способна. — Я так рада за вас обоих. — Все вокруг словно находят свои пары, — продолжила Джинни, не замечая внутренней борьбы Гермионы. — Билл и Флер, конечно. Перси нашёл какую-то девушку в Министерстве, тоже Саб, но они, похоже, прекрасно ладят. Даже Джордж… — она замялась, печаль мелькнула в её глазах. — Ну, Анджелина была там для него всё лето. Они оба Домы, но каким-то образом это… работает. Каждое имя было как удар. Не то чтобы Гермиона не радовалась за своих друзей — конечно, радовалась. Но это были постоянные напоминания о её собственной непохожести, о том, что она, возможно, никогда не испытает то, что они испытывают. Что найти свою пару для неё почти невозможно. — А Рон? — спросила она, стараясь звучать непринуждённо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Как он? Джинни слегка нахмурилась. — Он не говорил с тобой? Я думала, вы двое… — Мы с Роном… — Гермиона на мгновение замялась, подбирая слова. — Мы оба поняли, что некоторые различия невозможно преодолеть. Иногда дружба — это самое ценное, что можно сохранить. На самом деле, это было сложнее, болезненнее. Был момент, короткий и неловкий, сразу после Битвы за Хогвартс, когда они попытались. Один поцелуй в пылу облегчения и адреналина. А затем месяцы осторожных маневров вокруг друг друга, пытаясь понять, могло ли что-то получиться, несмотря на их одинаковую природу. Августовское солнце окрашивало холмы вокруг Норы в золото и медь. Гермиона сидела на вершине холма, обхватив колени руками, глядя на раскинувшийся внизу сад Уизли. Рон сидел рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались, но между ними словно лежала невидимая пропасть. — Мы могли бы попробовать, Гермиона, — его голос был тихим, почти умоляющим. — Я знаю, что мы оба Сабы, но это не значит, что мы не можем быть вместе. Посмотри на Перси — он же встречается с той девушкой из Министерства, и они оба Сабы. Гермиона продолжала смотреть вдаль, на мягкие зелёные холмы Девона, чувствуя, как сжимается сердце. Ей хотелось сказать «да». Хотелось поверить, что они могут найти способ быть вместе, как она мечтала столько лет. Но внутри была пустота, ощущение чего-то отсутствующего, чего-то важного. — Дело не только в этом, Рон, — слова застревали в горле. — Ты же знаешь, что я… особый случай. Я не реагирую ни на одного Дома, кроме своего истинного. Даже если бы мы были Домом и Сабом, это не сработало бы. — Но мы могли бы просто быть… нормальными, — настаивал он, поворачиваясь к ней, его голубые глаза полны надежды и боли одновременно. — Без всей этой чепухи с Динамикой. Просто Рон и Гермиона. Гермиона посмотрела на него, на его открытое, искреннее лицо, и почувствовала, как сердце разрывается. Часть её действительно хотела этого — простых, понятных отношений с Роном. Мальчиком, в которого она была влюблена с четырнадцати лет. Но другая часть, та, что видела странные сны, та, что чувствовала необъяснимую пустоту внутри, знала, что это было бы нечестно — по отношению к ним обоим. — Я не могу обещать тебе что-то, чего, возможно, не смогу дать, — тихо сказала она, срывая травинку и наматывая её на палец, лишь бы не смотреть ему в глаза. — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет любить тебя полностью, без оглядки на какого-то гипотетического истинного Дома, который, возможно, даже не существует. Рон долго молчал, и когда он заговорил, его голос был тихим и немного печальным, но в нём не было упрёка, только принятие. — Я думаю, я встретил кого-то, — произнёс он, глядя вдаль. — В магазине Джорджа. Её зовут Карла, она приехала из Испании, её магазинчик в Мадриде сотрудничает с магазином близнецов… Гермиона ощутила странную смесь облегчения и острой, пронзительной боли. Словно что-то безвозвратно уходило, закрывалась дверь в возможное будущее, которое она так долго представляла. — Она Дом? — её голос прозвучал ровно, что стоило ей неимоверных усилий. Рон опустил взгляд, его уши покраснели сильнее обычного. — Да, — его голос стал тише, в нём слышалась смесь вины и надежды. — Знаешь, я долго не мог… не хотел никого замечать. Но потом встретил её и… — он поднял глаза на Гермиону, в них читалась молчаливая просьба о понимании. — Когда она говорит командным тоном, я чувствую что-то, чего никогда раньше не испытывал. Словно часть меня, о существовании которой я даже не подозревал, вдруг ожила. Гермиона смотрела на него, видя то особое сияние в глазах, которое появляется у Саба, обретшего свою пару. Сияние, которого она никогда не видела, когда он смотрел на неё. И осознала с болезненной ясностью, что даже если бы она была Домом, даже если бы она согласилась попробовать — это никогда не было бы так, как должно быть. — Это замечательно, Рон, — сказала она, и это не было ложью. Она действительно хотела, чтобы он был счастлив. — Ты должен пригласить её на свидание. — Ты уверена, что мы… что с нами всё в порядке? — он внимательно смотрел на неё, и в его глазах была искренняя забота, которая почти сломала её самообладание. Гермиона улыбнулась и взяла его за руку, сжимая пальцы в последнем, прощальном жесте, отпуская все свои юношеские мечты и планы. — Мы всегда будем друзьями, Рон. Ничто этого не изменит. — Он познакомился с девушкой из Испании, — продолжила Джинни, вырывая Гермиону из воспоминаний. — Карла. Она Дом, и довольно сильный. Переехала в Лондон в прошлом месяце, и недавно они начали встречаться. Рон светится, когда говорит о ней. Думаю, это серьёзно. — Я рада за него, — лёгкая боль всё ещё была, но скорее как фантомное ощущение — воспоминание о боли, а не сама боль. Джинни внимательно посмотрела на неё, склонив голову набок, рыжие волосы водопадом упали на плечо. — А как ты? Нашла кого-нибудь, кто заставляет тебя светиться? Гермиона почувствовала, как горло сжимается. Перед Джинни всегда было сложно притворяться. — Нет, — она покачала головой, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Ты же знаешь мою ситуацию, Джин. Шансы найти моего истинного Дома… — Крайне малы, но не невозможны, — закончила за неё Джинни, её глаза сверкнули решительно. — Я помню. Но я не верю, что ты обречена на одиночество, Гермиона. Где-то там есть кто-то для тебя. Гермиона улыбнулась, тронутая уверенностью подруги, хотя внутри сомнение грызло, как ядовитый червь. Кто бы мог подумать, что в самый разгар войны и опасности она будет озабочена такими обыденными вещами, как любовь и одиночество? И всё же, теперь, когда борьба закончилась, эти мысли настигли её с удвоенной силой. — Возможно, — ответила она, пытаясь звучать убедительно. — Но сейчас я сосредоточена на учёбе. На том, чтобы снова найти своё место в этом мире. — Я понимаю, — Джинни сжала её руку. — Просто помни, что ты не одна, хорошо? У тебя есть я, и Невилл, и Луна, и все остальные. Гарри и Рон тоже, хоть они и не здесь. — Спасибо, Джин, — Гермиона почувствовала прилив искренней благодарности. — Это значит для меня больше, чем ты думаешь. Джинни кивнула, затем вскочила на ноги с внезапной энергией, которая всегда была её отличительной чертой. — Кстати о возвращении, скоро начнётся пир. Нам лучше поторопиться, если не хотим пропустить распределение. Гермиона кивнула и встала, чувствуя странную смесь предвкушения и тревоги. Её первая ночь в Хогвартсе после всего пережитого. Начало новой главы, новой жизни, новой Гермионы. — Идём, — сказала она, расправляя плечи. — Пора встретиться с будущим. Большой зал сиял сотнями парящих свечей, как всегда во время приветственного пира. Зачарованный потолок отражал ясное ночное небо, звёзды мерцали среди иллюзорных облаков. Четыре длинных стола факультетов были заполнены учениками всех возрастов — от маленьких, немногочисленных и испуганных второкурсников до взрослых, видавших войну семикурсников. Войдя в зал, Гермиона почувствовала на себе десятки взглядов — любопытных, уважительных, а кое-где и неприязненных. Конечно, её появление вызвало бы реакцию. Она была героиней войны, частью «золотого трио», девушкой, которая помогла Гарри Поттеру победить Тёмного Лорда. Она была живой легендой. И она ненавидела это. — Просто игнорируй их, — шепнула Джинни, заметив её дискомфорт. — Через неделю они найдут новую сенсацию. Гермиона кивнула, хотя не верила этому. Всё лето после Битвы, куда бы она ни пошла в волшебном мире, её преследовали взгляды, шёпот, просьбы об автографах. Хогвартс не будет исключением. Она заняла место за столом Гриффиндора, между Джинни и Невиллом, стараясь не смотреть на пустые места, где обычно сидели Гарри и Рон. Стол был непривычно пустым — многие не вернулись после войны. Напротив неё зияла пустота, где обычно сидела Лаванда Браун, погибшая от мерзких клыков Сивого. — Странно быть здесь без них, правда? — тихо спросил Невилл, словно читая её мысли. Гермиона кивнула, благодарная за его понимание. Невилл, как никто, знал, каково это — терять людей, которых любишь. — Очень странно. Как будто не хватает части меня самой. — Я понимаю, — сказал Невилл. — Когда бабушка спросила, вернусь ли я, я не был уверен. После всего, что произошло… казалось глупым волноваться об экзаменах и домашних заданиях. Но потом я подумал: если не вернусь, если не закончу то, что начал, это как будто Волдеморт всё ещё контролирует мою жизнь, понимаешь? Гермиона посмотрела на него с новым уважением. Невилл так сильно изменился за последний год. Из неуклюжего, неуверенного в себе мальчика он превратился в мужчину, который убил змею Волдеморта и возглавил сопротивление в Хогвартсе. Его лицо, некогда круглое и мягкое, стало угловатым, с новыми шрамами, а в глазах появилась твёрдость, которой раньше не было. «Война изменила нас всех,» — подумала она с внезапной горечью. — «Заставила вырасти слишком быстро.» — Я понимаю, — ответила она. — Именно поэтому я здесь. Чтобы закончить то, что начала. Чтобы доказать, что мы победили. Невилл кивнул, затем его взгляд скользнул мимо неё, и его лицо слегка напряглось. Гермиона обернулась, проследив за его взглядом, и внутри всё оборвалось. Драко Малфой сидел за столом Слизерина, один на краю, отделённый от остальных учеников пустым пространством в несколько мест. Его обычно безупречно уложенные платиновые волосы были длиннее, чем она помнила, и небрежно падали на лоб. Лицо стало тоньше, острее, скулы выступали сильнее, а под глазами залегли тёмные круги. Он выглядел… не сломленным, нет, но определённо изменившимся. Уже не тот высокомерный мальчишка, который дразнил их годами, но и не загнанный в угол, испуганный пленник Волдеморта, каким она видела его в последний раз. Что-то в его позе — гордая осанка, но опущенные плечи, взгляд, устремлённый в никуда — вызвало в ней неожиданное чувство, похожее на сочувствие. Он тоже был жертвой войны, по-своему. Загнанный в угол обстоятельствами, выборами своей семьи, собственными страхами и слабостями. «Но это не оправдывает того, что он делал», — напомнил ей жёсткий внутренний голос. — «Не оправдывает долгих лет издевательств, не оправдывает того, что он стоял и смотрел, как его тётка пытает тебя». — Не могу поверить, что он вернулся, — пробормотал Невилл, в его голосе смешались неприязнь и что-то похожее на замешательство. — После всего, что его семья сделала… — Гарри свидетельствовал в его пользу, — автоматически ответила Гермиона, не отрывая взгляда от Малфоя. — Он сказал, что Малфой был под давлением, что он не идентифицировал нас, когда нас поймали… — Я знаю, — Невилл не выглядел убеждённым. — Но всё же. Странно видеть его здесь после того, как его тётка пытала тебя, а его отец пытался нас всех убить. Гермиона вздрогнула при упоминании Беллатрикс Лестрейндж. Шрам на её предплечье, где было вырезано слово «грязнокровка», слегка заныл, подкидывая всё ещё болезненные воспоминания. — Война закончилась, Невилл, — сказала она, хотя сама не была уверена, что верит в свои слова. — Мы все должны двигаться дальше. Даже те, кто был на неправильной стороне. Невилл посмотрел на неё с удивлением и чем-то похожим на уважение. — Ты действительно в это веришь? После всего, что он сделал? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент двери Большого зала распахнулись, и профессор Флитвик ввёл новых первокурсников. Они выглядели такими маленькими, такими испуганными и такими… нормальными. Обычные дети, пришедшие в волшебную школу, свободные от тени Волдеморта. Первое поколение, которое будет учиться в мирное время. Что-то в этой мысли принесло Гермионе странное утешение. Возможно, именно для этого она здесь — чтобы увидеть начало новой эры. Чтобы быть частью исцеления волшебного мира. Пока Шляпа пела свою песню — теперь о единстве и новых начинаниях, вместо привычных предупреждений о тёмных временах — Гермиона снова бросила взгляд на стол Слизерина. Малфой сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой, словно даже не слыша песню. И на мгновение Гермионе показалось, что она увидела что-то в его глазах — такую же пустоту, такую же потерянность, которую она чувствовала сама. Но затем он поднял голову, и их глаза встретились через весь зал. Серый лёд встретился с карим пламенем, и на долю секунды время словно остановилось. Что-то промелькнуло в его взгляде — узнавание? сожаление? — прежде чем он отвернулся, снова замыкаясь в своей отчуждённости. Гермиона моргнула, сбитая с толку. Что это было? И почему у неё вдруг возникло странное ощущение дежавю, словно она уже видела эти глаза, этот взгляд, но в другом времени, в другом месте? «Ты просто устала», — сказала она себе. — «Слишком много эмоций для одного дня». Но глубоко внутри странное чувство осталось — смутное ощущение, что что-то важное произошло в этот момент, что-то, что она пока не могла понять. Первая неделя в Хогвартсе прошла для Гермионы как в тумане. Расписание занятий, обязанности старосты, встречи с преподавателями, бесконечные вопросы от младшекурсников, жаждущих познакомиться с героиней войны. Всё это оставляло мало времени для размышлений о странных снах, которые снова начали её преследовать, или о том мимолётном взгляде, которым они обменялись с Малфоем на пиру. Её новый статус старосты школы требовал её участия в жизни всех факультетов и всей школы в целом. Гермиона обнаружила, что проводит больше времени с когтерванцами и пуффендуйцами, чем когда-либо прежде, и даже пару раз наведывалась в подземелья Слизерина, чтобы разрешить конфликт между первокурсниками. Вопреки её опасениям, большинство слизеринцев относились к ней с осторожным уважением. После войны факультет претерпел существенные изменения: многие из семей, поддерживавших Волдеморта, отправили своих детей в Дурмстранг или другие школы. Те, кто остался, были либо нейтральными во время конфликта, либо активно пытались дистанцироваться от прошлого имиджа Слизерина. Малфоя она почти не видела. У них было несколько общих предметов — Зелья, Защита от Тёмных Искусств, Трансфигурация, Чары — но он всегда сидел в дальнем углу, не участвовал в дискуссиях и исчезал сразу после звонка. Никто, казалось, не стремился с ним общаться — ни слизеринцы, многие из которых считали его пятном на репутации их факультета, ни ученики других факультетов, для которых он оставался символом всего, против чего они боролись. У Гермионы не было времени задумываться об этом. У неё были свои проблемы. Кошмары продолжали преследовать её по ночам — сцены пыток в Малфой-мэноре, падающие тела друзей во время Битвы, смеющееся лицо Беллатрикс. Она часто просыпалась в холодном поту, задыхаясь от крика, который не смела выпустить. А потом были другие сны — странные, сбивающие с толку видения, где она была кем-то другим, в другом времени. Старинное платье, каменные коридоры, свет факелов, и всегда — высокая фигура с платиновыми волосами, чьё лицо она не могла разглядеть, но чей голос вызывал в ней трепет. «Элизабет», — звал этот голос, и она откликалась всем своим существом, хотя это было не её имя. Иногда ей казалось, что она сходит с ума. Что война сломала что-то внутри неё, и теперь её разум создавал фантазии, чтобы сбежать от реальности. И всё же, была ещё одна проблема, о которой она не могла говорить ни с кем, даже с Джинни. Весь волшебный мир считал её Домом. Её властный характер, её привычка всё контролировать, её роль лидера в «золотом трио» — всё это создало образ сильного Дома. И никто, кроме самых близких друзей, не знал правду — что она Саб, да к тому же с редчайшим феноменом. Она чувствовала себя обманщицей, самозванкой. Особенно когда видела, как младшекурсники смотрят на неё с восхищением и надеждой, видя в ней образец того, чего они могли бы достичь. Однажды, после особенно тяжёлого дня, наполненного занятиями и обязанностями старосты, Гермиона направлялась в библиотеку — единственное место, где она всё ещё находила настоящее утешение. Она шла быстрым шагом, погружённая в свои мысли, в уме составляя список дел на вечер, когда внезапно столкнулась с кем-то, выходившим из-за угла. Удар был настолько сильным, что её сумка соскользнула с плеча, книги и пергаменты разлетелись по каменному полу. Гермиона машинально опустилась на колени, собирая свои вещи, раздражённо бормоча себе под нос. — Ты бы смотрел, куда… — слова застыли у неё на губах, когда она подняла взгляд и увидела, с кем столкнулась. Драко Малфой стоял над ней, его высокая фигура отбрасывала длинную тень на каменные плиты пола. Его лицо было таким же бесстрастным, как всегда в последние недели, но что-то промелькнуло в глазах. Серые, как грозовые тучи, глаза впились в её лицо с неожиданной интенсивностью. — Грейнджер, — произнёс он, и даже в этом одном слове было столько разных эмоций, что Гермиона замерла, не в силах оторвать взгляд. Раздражение, узнавание, что-то почти похожее на… облегчение? Она ожидала привычных насмешек, комментариев о её неуклюжести или игнорирования. Вместо этого Малфой неожиданно опустился рядом с ней на колени и начал собирать её рассыпавшиеся вещи. — Что ты делаешь? — вырвалось у неё, прежде чем она смогла остановиться. Малфой бросил на неё быстрый взгляд, в уголке его рта мелькнула тень усмешки — не злой, скорее горькой. — Помогаю собрать твои вещи, Грейнджер. Даже я не настолько мерзавец, чтобы сбить человека и оставить его разбираться с последствиями. Она уже хотела возразить, но что-то в том, как он это сказал — с нотой самоуничижения, которой она никогда не слышала от прежнего, самоуверенного Малфоя — заставило Гермиону прикусить язык и внимательнее присмотреться к нему. Тени под глазами, заострившиеся скулы, натянутая линия плеч. Он выглядел… измученным. Как человек, несущий тяжесть, с которой едва справляется. Они молча собирали её книги, и когда их руки случайно соприкоснулись, Гермиона почувствовала нечто странное — словно лёгкая волна тепла разлилась от кончиков пальцев по всему телу, оставляя после себя покалывающее ощущение. Она резко отдёрнула руку, сердце внезапно заколотилось в груди. Малфой тоже замер, глядя на свою руку со странным выражением, как будто и он что-то почувствовал. Его глаза метнулись к её лицу, пристально, изучающе. Напряжённая тишина повисла между ними, наполненная чем-то неназванным, невыразимым, но ощутимым, как статическое электричество перед грозой. — Держи, — Малфой протянул ей последнюю книгу, и в его голосе прозвучала странная хрипотца. — Тебе стоит быть осторожнее, Грейнджер. Гермиона приняла книгу, пытаясь игнорировать странную пульсацию в венах, когда их пальцы снова на мгновение соприкоснулись. — Спасибо, — выдавила она, поднимаясь на ноги и запихивая последнюю книгу в сумку. — Я обязательно учту твою рекомендацию. Она развернулась, собираясь продолжить свой путь в библиотеку. Глядя на удаляющуюся спину Гермионы, Драко внезапно почувствовал такую острую, такую непреодолимую потребность остановить её, что это почти причиняло физическую боль. Словно какая-то сила, древняя и мощная, требовала, чтобы он не дал ей уйти сейчас. Чтобы он наконец сказал то, что носил в себе месяцами — с того самого момента, как увидел её на полу своего дома, корчащуюся от боли под проклятиями Беллатрикс. Никогда в жизни он не испытывал такого сильного, такого властного порыва. Это было больше, чем желание — это была необходимость, такая же насущная, как дыхание. — Грейнджер, стой! — вырвалось у него, прежде чем он успел осознать, что делает. Но это был не просто оклик — в его голосе прозвучала сила, которую он никогда раньше не использовал, командный тон Дома в чистейшем виде, усиленный отчаянной потребностью, чтобы она его услышала. Эффект был мгновенным и шокирующим для них обоих. Гермиона остановилась так резко, словно врезалась в невидимую стену. Всё её тело словно пронзило электрическим током. Колени подкосились, а мышцы одновременно напряглись и расслабились. Жар, начавшийся в груди, разлился по всему телу волной настолько интенсивной, что на секунду перед глазами потемнело. Она никогда, никогда не чувствовала ничего подобного. И хуже всего было то, что это ощущалось… правильно. Глубоко внутри, на уровне, который она не могла контролировать или анализировать, реакция на его голос чувствовалась не как насилие, не как ограничение свободы, а как облегчение. Словно часть её всегда ждала этого момента, этого голоса, этого приказа. Драко уставился на Гермиону, не веря своим глазам. Даже глядя на неё со спины, он понимал, что её реакция была… неестественной. Она не просто остановилась — она замерла так внезапно, будто встретилась взглядом с василиском. Он видел, как напряглась, а затем странно обмякла её спина, как её руки безвольно опустились вдоль тела. Но тут же тряхнул головой, отбрасывая странные мысли. Не время размышлять о её реакции. В груди жгло, пульсировало, требовало выхода то, что он носил в себе месяцами — года́ми. Чувство вины, тяжёлое и острое, словно нож между рёбер. После войны, в долгие часы одиночества, когда не осталось ничего, кроме времени для размышлений, это чувство только усилилось. Каждое воспоминание, каждый поступок, каждое слово — всё приобрело новый смысл, когда пелена детских предубеждений спала с его глаз. Теперь, когда она стояла перед ним, это чувство стало невыносимым. С ужасающей ясностью он помнил все моменты, когда ей было больно, и как эта боль странным образом отзывалась в нём. Крики в гостиной Малфой-мэнора, когда его тётка пытала её. Слёзы после его оскорблений на втором курсе. Её лицо, когда он называл её грязнокровкой. Каждый раз что-то внутри него словно разрывалось, хотя он никогда не признавал этого даже себе. — Грейнджер, я… — Драко с трудом сглотнул. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Гермиона медленно повернулась. В её широко раскрытых глазах смешались шок, замешательство и что-то ещё — что-то глубокое, почти первобытное. — Я должен извиниться, — выдавил он наконец, и как только эти слова вырвались наружу, остальные хлынули следом: — За всё. За то, что было в моем доме. За то, что я просто стоял и смотрел, когда моя тётка… когда она… — голос сломался, он не мог произнести это вслух. — За долгие годы оскорблений, издевательств, за то, что принижал тебя. За то, что был чудовищем. Я знаю, что никакие извинения не исправят того, что я сделал. Знаю, что не заслуживаю прощения. Но ты должна знать, что я сожалею. Так сильно сожалею, что иногда это чувство не даёт мне дышать. Слова изливались из него, путаясь, повторяясь, словно они копились внутри годами и теперь вырывались на свободу без всякого порядка. Он почти не осознавал, что говорит, просто позволил наконец высказать всё, что так долго подавлял. — Я был ужасным. Хуже, чем ужасным. Я думал, что лучше тебя из-за моей крови, хотя ты всегда превосходила меня во всем. Всегда была сильнее, умнее, храбрее, лучше. Я был глупым, напуганным мальчишкой, который повторял слова отца, не задумываясь. А потом было слишком поздно, я был слишком глубоко втянут, слишком напуган. Но это не оправдание, я знаю. Нет оправдания тому, что я делал, тому, каким я был… Он говорил и говорил, и каждое слово было одновременно мучительным и освобождающим, словно он вскрывал старую рану, чтобы выпустить гной. Где-то в глубине души он понимал, что должен остановиться, что выставляет себя в самом уязвимом свете перед девушкой, которая имеет все причины ненавидеть его. Но не мог перестать. Слова лились сами, непрерывным потоком, освобождая его от груза, который он носил так долго. Гермиона слушала, замерев, ощущая, как с каждым его словом что-то странное происходит внутри неё. Первоначальный шок от её реакции на его приказ отступал, сменяясь чем-то иным — тёплым, обволакивающим чувством, от которого колени слабли, а в голове становилось легко и пусто. Она едва осознавала, что происходит с ней. Странное чувство окутывало её — словно она парила в теплом, защищённом пространстве, где не было войны, боли и ответственности. Её тело стало одновременно лёгким и тяжёлым, мысли текли медленно, как мед. Где-то на краю сознания билась мысль, что она читала о подобном состоянии, но сейчас она не могла вспомнить ни слова из прочитанного. Знала только, что никогда прежде не испытывала ничего подобного — этого глубокого, почти наркотического спокойствия, которое распространялось от его голоса по всему её телу. И всё же факт оставался фактом — с каждым его словом извинения, с каждым признанием вины, с каждой нотой искренности в его голосе, она всё глубже погружалась в это состояние. Внутренний голос кричал ей сопротивляться, напоминал, кто перед ней, что он сделал. Но тело, её магия, её суть откликались на что-то в его словах, в его голосе, в его присутствии, что было сильнее любой логики. Гермионе отчаянно хотелось сделать шаг вперёд, прильнуть к нему, услышать, как он скажет, что всё хорошо, что она в безопасности. Хотелось свернуться клубочком у его ног, почувствовать его руку на своих волосах. Хотелось, чтобы он назвал её хорошей девочкой, похвалил за то, как храбро она держалась всё это время, сказал, что теперь может отпустить контроль, может просто… быть. Эти желания были настолько нехарактерны для неё, настолько шокирующими в своей интенсивности, что Гермиона едва могла дышать. Часть её — та рациональная, логичная часть, которая всегда доминировала — была в ужасе от таких мыслей. Но другая часть, глубинная, инстинктивная, реагировала на что-то в Малфое, тянулась к нему. — Я не прошу тебя простить меня, — Драко наконец замолчал, его голос охрип от всего сказанного. — Я знаю, что не заслуживаю этого. Но внутри него всё сжималось, скручивалось от мысли, что она не примет его извинения. Словно от этого зависело что-то жизненно важное, словно без её принятия он никогда не сможет двигаться дальше, никогда не сможет дышать полной грудью. Это было иррациональное, непропорциональное чувство, но такое сильное, что почти причиняло физическую боль. Он смотрел на неё, ожидая реакции — злости, презрения, холодного отказа. И то, что он увидел, почти остановило его сердце. Её глаза — мягкие, затуманенные, с расширенными зрачками. Слегка приоткрытые губы. Расслабленная поза. Она выглядела… умиротворённой. Почти счастливой. Как будто его слова, его раскаяние, были именно тем, в чем она нуждалась все это время. Что-то глубоко внутри Драко отозвалось на это выражение на её лице. Внезапный, почти непреодолимый порыв подойти ближе, обнять её, сказать, что всё хорошо, что она в безопасности с ним, что она заслуживает покоя после всего, через что прошла. Желание защитить, успокоить, позаботиться было таким сильным, что он едва мог сдержаться. — Малфой, — её голос был тихим, мечтательным, совсем не похожим на её обычный уверенный тон. — Я… И тут, словно проснувшись ото сна, Гермиона моргнула, и он буквально увидел, как осознание происходящего вернулось в её глаза. Как она выпрямила спину, напрягла плечи, как её взгляд снова стал острым и ясным. Она отступила на шаг, явно потрясённая своей реакцией. — Я… я принимаю твои извинения, — сказала она, и он слышал, как она борется за каждое слово, словно выныривая из глубокой воды. — Это не значит, что я забыла или… полностью простила. Но я верю, что ты искренен. И ценю, что ты нашёл в себе смелость сказать это. Облегчение, такое сильное, что оно почти сбило его с ног, нахлынуло на Драко. Он не осознавал, насколько отчаянно жаждал услышать что она верит в его искренность, пока эти слова не сорвались с её губ. — Спасибо, — просто сказал он, не доверяя себе сказать больше. Они стояли, глядя друг на друга через пространство в несколько шагов, которое казалось одновременно бесконечно далёким и удивительно близким. Напряжение между ними изменилось, трансформировалось во что-то новое, неизведанное. — Мне нужно идти, — наконец сказала Гермиона, её голос звучал уже более собрано, хотя Драко всё ещё видел странную мягкость в её взгляде. — У меня… встреча. Драко кивнул, не желая удерживать её, хотя какая-то часть его отчаянно хотела этого. — Конечно, — сказал он. — Спасибо, что выслушала. Гермиона кивнула, не доверяя своему голосу, и быстро пошла прочь. Каждый шаг требовал усилий, словно её тело сопротивлялось удалению от Малфоя. На мгновение, поддавшись странному импульсу, она обернулась. Он всё ещё стоял там, высокая фигура в полумраке коридора, смотрел ей вслед с нечитаемым выражением. Что-то в его позе — в напряжённой линии плеч, в том, как его рука слегка приподнялась, словно хотела потянуться к ней — заставило её сердце сжаться. Затем он повернулся и пошёл в противоположном направлении, его шаги эхом отдавались от каменных стен. Гермиона заставила себя двигаться дальше, почти бегом преодолевая последние метры до библиотеки. Только оказавшись в безопасном убежище среди книжных полок, она позволила себе выдохнуть, прислоняясь к стене и закрывая глаза. Что, чёрт возьми, только что произошло? Её мысли метались в хаосе, как перепуганные птицы. Почему она так отреагировала на его приказ? Почему его извинения вызвали в ней это странное, непривычное состояние умиротворения и подчинения? И, Мерлин помоги, откуда взялось это почти непреодолимое желание прижаться к нему, почувствовать его руки на своих волосах, услышать одобрение в его голосе? Гермиона сползла по стене, прижимая прохладные ладони к лицу. Сердце всё ещё колотилось, а тело помнило ощущение — словно волна тепла и спокойствия разлилась по жилам, смывая напряжение, страх, боль… всё, что она так тщательно держала под контролем с конца войны. И только сейчас, когда это напряжение на краткий миг ушло, она поняла, с каким тяжёлым грузом жила всё это время. Ответственность, необходимость всегда быть сильной, всегда принимать решения, всегда держать всё под контролем — всё то, что раньше воспринималось просто как необходимость, теперь ощущалось огромным булыжником, давящим на плечи. На краткий, головокружительный момент рядом с Малфоем она почувствовала, каково это — отпустить этот контроль. И это было… прекрасно. Пугающе, шокирующе, но так прекрасно, что теперь она ощущала почти физическую боль от того, что вернулась в своё обычное состояние. «Нет», — Гермиона решительно тряхнула головой, заставляя себя мыслить рационально. — «Это нелепо. Это был просто случайный эпизод. Малфой не может быть моим… Нет, даже думать об этом абсурдно». Но предательский внутренний голос напоминал: «А что, если? Что, если именно поэтому ты никогда не реагировала ни на кого другого? Что, если это объясняет то странное напряжение, которое всегда было между вами? Ту силу, с которой он всегда мог задеть тебя, когда никому другому это не удавалось?» Она вспомнила, что говорила профессор МакГонагалл о природе истинных пар. О том, как Саб реагирует только на своего истинного Дома с такой абсолютной, непреодолимой готовностью. «Но это не может быть он», — мысленно взмолилась Гермиона. — «Только не Малфой. Не тот, кто годами презирал меня за моё происхождение. Не тот, кто стоял и смотрел, как меня пытают. Не тот, кто был на другой стороне войны». Она закрыла лицо руками, пытаясь дышать ровно. «Подумай логически», — приказала она себе. — «Это был просто один случай. Один приказ, одна странная реакция. Это может быть что угодно — стресс, недосып, эмоциональное истощение. Я же почти впадала в подобие сабспейса рядом с Гарри во время поиска крестражей, когда мы были в особенно тяжёлых ситуациях». Она ухватилась за эту мысль как за спасательный круг. Да, именно так. За год скитаний были моменты, когда она чувствовала облегчение от того, что Гарри брал на себя ответственность, когда она могла на некоторое время довериться его решениям. Это не был настоящий сабспейс, конечно, но нечто похожее — состояние умиротворения от передачи контроля тому, кому она доверяла. «Вот и сейчас», — убеждала она себя, — «это просто мой измученный разум, истощённый сопротивлением посттравматическому стрессу, решил показать мне, каково это — когда есть Дом. Жестокая шутка подсознания, но теперь я хотя бы не умру, не узнав, каково это». Постепенно дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. Рациональное мышление, её вечная опора, помогло найти объяснение, с которым она могла жить. Это был просто случайный эпизод. Просто странное стечение обстоятельств. Шок от неожиданной встречи, от ещё более неожиданных извинений, от этого нового, изменившегося Малфоя, который впервые показал что-то человеческое. «Это не может быть он», — повторила она в последний раз, поднимаясь на ноги и отряхивая мантию. — «Не он. Просто нет». С этой последней мыслью она пошла между книжных полок, ища книги по Динамике, которые изначально пришла изучить. Ей нужны были факты, данные, объективная информация, чтобы подтвердить, что её реакция на Малфоя была просто аномалией, случайностью. Но даже погрузившись в исследование, она не могла полностью избавиться от ощущения, что что-то изменилось, сдвинулось внутри неё. Словно она увидела мимолётный проблеск того, что могло бы быть — если бы мир был другим, если бы история сложилась иначе, если бы они с Малфоем были другими людьми. Когда Гермиона наконец добралась до своей комнаты старосты, было уже далеко за полночь. Глаза болели от часов чтения в тусклом свете библиотечных ламп, голова гудела от переполнявшей её информации, а тело требовало отдыха. К её разочарованию, книги не дали однозначного ответа. Случаи столь сильной мгновенной реакции Саба на Дома действительно были редки и обычно указывали на исключительную совместимость. Но было несколько упоминаний о временных интенсивных связях, которые могли формироваться в результате стресса, общей травмы или магических аномалий. Она отчаянно цеплялась за эти объяснения, игнорируя главу об истинных парах, которая слишком точно описывала то, что она испытала. Утомлённая чтением и эмоциональными переживаниями дня, Гермиона практически рухнула на кровать, даже не сняв мантию. Сон пришёл почти мгновенно, глубокий и яркий. Она стояла в коридоре старинного замка, освещённом факелами. На ней было платье из тяжёлого шёлка глубокого синего цвета, волосы, гораздо более послушные, чем её собственные, были собраны в сложную причёску. Но самое странное — она чувствовала себя не собой. Или, скорее, собой, но в другом теле, в другое время. Словно смотрела сквозь глаза другой девушки. — Элизабет, — прозвучал тихий голос за спиной, и она обернулась, сердце забилось быстрее от одного звука этого голоса. Он стоял там — высокий, широкоплечий, в мантии с серебряной отделкой. Платиновые волосы, такие же, как у Малфоя, но длиннее, собраны в низкий хвост. А глаза… те же самые серые глаза, которые она видела сегодня, смотрели на неё с выражением, от которого перехватывало дыхание — с такой нежностью, такой любовью. — Элиас, — произнесла она, но не своим голосом. Голос был мягче, с лёгким акцентом, которого она не могла определить. — Нас могут увидеть. — Все спят, моя дорогая, — он подошёл ближе, его рука поднялась, нежно касаясь её щеки. — И даже если нет, я больше не хочу скрываться. Не хочу делать вид, что ты для меня ничего не значишь, когда ты — моё всё. Что-то в этих словах, в его голосе, вызвало в ней тот же отклик, что и сегодня в коридоре с Малфоем — волну жара, затем умиротворения, глубокого, всеобъемлющего спокойствия. Сцена изменилась, и теперь они были в какой-то комнате — полупустой, но явно в Хогвартсе, судя по высоким окнам и каменным стенам. Она лежала, положив голову ему на колени, а он нежно перебирал её волосы, тихо рассказывая о чём-то. Она не могла разобрать слов, но его голос окутывал её словно бархат, создавая кокон безопасности и тепла. Абсолютное доверие, абсолютный покой, абсолютное присутствие в моменте. Словно ничего не существовало за пределами этой комнаты, за пределами его рук в её волосах, его голоса, обволакивающего её. — Моя Элизабет, — шептал он, и в этих словах была такая нежность, такая глубина чувств, что слёзы наворачивались на глаза. — Моя душа, моё сердце. Она повернулась, глядя на него снизу вверх, и на этот раз смогла чётко увидеть его лицо — его невероятно знакомое лицо. Те же заострённые черты, те же высокие скулы, тот же изгиб губ. Но Элиас смотрел на неё так, как Малфой никогда не смотрел — с обожанием, с безграничной любовью. — Мой Элиас, — прошептала она, вкладывая в эти слова всё своё существо. Он наклонился, собираясь поцеловать её, и… Гермиона проснулась рывком, задыхаясь, с колотящимся сердцем и слезами на щеках. Снова сон о них. Он приходил к ней годами, с четвёртого курса — иногда отрывочный, размытый, иногда более ясный, но всегда оставляющий после себя щемящее чувство потери и тоски. Мужчина и женщина из другого времени, в стенах замка, похожего на Хогвартс. Её всегда интриговала эта пара, эти странные виденья, которые она считала просто игрой воображения, фантазией измученного войной разума. Но сегодня всё было иначе. Сегодня сон был настолько ярким, настолько осязаемым, что она всё ещё чувствовала тепло его рук, всё ещё слышала эхо его голоса, зовущего её чужим именем. Гермиона села на кровати, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Почему этот сон вернулся именно сейчас, после встречи с Малфоем? Почему он был таким реальным, таким… личным? Словно нож по сердцу. Всю жизнь ей снился этот мужчина с платиновыми волосами и серыми глазами, всю жизнь она просыпалась с неясным чувством, что потеряла что-то невероятно важное. Но никогда раньше она не видела его лица так ясно, никогда не чувствовала его прикосновений так отчётливо, никогда не слышала его имени… Элиас. Имя отзывались в ней чем-то глубоким, первобытным, словно она знала его всегда. Но это было абсурдно. Она была Гермионой Грейнджер, маглорождённой ведьмой, героиней войны, лучшей ученицей Хогвартса. Не какой-то Элизабет из давно минувших веков. И всё же… во сне она чувствовала себя так спокойно, такой защищённо, такой… любимой. Абсолютное доверие и принятие — она никогда не испытывала ничего подобного в реальной жизни. Сабспейс. Это было чужое, идеализированное счастье, которое невозможно было достичь в реальном мире. Гермиона обхватила колени руками, чувствуя волну одиночества. Её никогда так не полюбят. Никто никогда не посмотрит на неё так, как Элиас смотрел на свою Элизабет — с обожанием, с бесконечной нежностью, словно она была центром его вселенной. Уж точно не Драко Малфой, пусть даже он теперь и просил прощения, пусть даже его приказ заставил её тело отреагировать так, как она никогда не думала возможным. Она вспомнила его слова, его раскаяние, его изменившееся лицо. Вспомнила странную реакцию своего тела и разума. Тот проблеск сабспейса, которого она никогда раньше не испытывала ни с одним Домом. Совпадение? Просто странное стечение обстоятельств — встреча с Малфоем, его неожиданное извинение, затем этот интенсивный сон о паре из прошлого? Или всё это было связано каким-то образом, которого она пока не понимала? Гермиона тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нет. Она не станет строить воздушные замки и фантазировать о несбыточном. Она была практичной, рациональной Гермионой Грейнджер. Не романтичной мечтательницей, видящей знаки судьбы там, где их нет. Снова ложась в постель, она заставила себя думать о завтрашних уроках, о своих обязанностях старосты, о чём угодно, только не о серых глазах, смотрящих на неё с любовью, которую она никогда не ожидала увидеть. Но засыпая, она всё равно слышала эхо голоса, зовущего её чужим именем, которое странным образом казалось роднее её собственного: «Элизабет, моя Элизабет».