Триста лет до счастья

После встречи с Малфоем в коридоре Гермиона решила, что лучший способ справиться с ситуацией — это просто притвориться, что ничего не произошло. Логичный, рациональный подход. Именно то, что всегда помогало ей преодолевать любые трудности. Так что следующие две недели она погрузилась в учёбу и обязанности старосты с таким усердием, что даже профессор МакГонагалл начала бросать на неё обеспокоенные взгляды. Ежедневные патрули, помощь первокурсникам, дополнительные занятия с отстающими учениками, подготовка к Ж.А.Б.А. — всё это создавало идеальную завесу, за которой можно было спрятать смятение, вызванное той странной встречей. И если она резко меняла направление всякий раз, когда замечала платиновую макушку в дальнем конце коридора, обрывала фразу на полуслове, когда внезапно различала его голос среди других в коридоре, и старательно выбирала самый дальний стол в библиотеке, лишь бы не встречаться с ним взглядом — что ж, это был просто способ избежать неловкости. Ведь не каждый день слышишь искренние извинения от бывшего врага, а потом испытываешь... то странное, невозможное чувство, которое она отказывалась даже называть. В четверг вечером, возвращаясь в свою комнату после изнурительного патрулирования по замку — пять часов на ногах, три конфликта между первокурсниками и одна парочка старшекурсников, позволившая себе слишком многое прямо в коридоре, — Гермиона заметила на столе конверт, явно доставленный совой, пока её не было. Сердце почему-то пропустило удар, но, подойдя ближе, она узнала почерк Гарри и с облегчением выдохнула. Письмо было написано небрежно, с кляксами и исправлениями, словно второпях, но содержание заставило Гермиону впервые за недели искренне улыбнуться. Дорогая Гермиона, Надеюсь, Хогвартс не слишком изменился и ты не слишком скучаешь без нас (хотя я знаю, что скучаешь — мы с Роном тоже очень скучаем). Странно просыпаться и не видеть тебя с книгой за завтраком, и не слышать вечных напоминаний об учёбе и домашних заданиях. Никогда не думал, что буду так скучать по твоим нотациям и тому, как ты закатываешь глаза, когда мы с Роном говорим какую-нибудь глупость. Аврорская подготовка наконец даёт немного передохнуть. Робардс говорит, что я неплохо справляюсь, но мы оба знаем — если бы не всё, через что мы прошли вместе, я бы точно завалил половину тестов. Рон... ты не поверишь, но он действительно нашёл своё место. Джордж говорит, что он видит схемы и комбинации, которые никому не приходят в голову. Похоже, все эти годы шахмат не прошли даром — у него отличное стратегическое мышление. Мы оба будем в Хогсмиде в эту субботу и очень надеемся увидеть тебя в "Трёх мётлах" около полудня. Так много нужно рассказать! И просто хочется увидеть твоё лицо, а не только представлять твою реакцию, когда я пишу письмо. Пожалуйста, приходи. Без тебя всё не так. Твой Гарри P.S. Рон угрожает съесть все тыквенные пирожки от миссис Уизли, если ты не придёшь. Она, кстати, поглядывает на твоё место за столом каждый раз, когда мы приходим в Нору, и уверена, что ты "совсем истаяла без её присмотра". P.P.S. С нами будет Карла. Рон очень хочет вас познакомить — думаю, ему важно твоё мнение. Гермиона перечитала письмо дважды, чувствуя, как тоска по друзьям накатывает волной, смывая все барьеры, которые она так старательно выстраивала последние месяцы. Эти два месяца в Хогвартсе без них были странными — словно она вернулась в место, которое знала, но оно больше не ощущалось домом. Или, точнее, она сама больше не ощущала себя той, кто должен здесь быть. Эти коридоры, которые когда-то звенели от их смеха, теперь шептали о потерях. Эти классы, где они вместе учились, теперь казались слишком пустыми. Эта комната, где она спала, слишком тихая без Гарри, который вполне мог ворваться с очередной безумной идеей, или Рона, ворчащего о домашней работе. Возможность снова увидеть их казалась глотком воздуха для утопающего. Хотя, нужно признать, мысль о встрече с Карлой вызывала странное чувство в груди. Не ревность, нет. То, что осталось между ней и Роном, превратилось в чистую, незамутнённую дружбу — не без усилий с обеих сторон, не без тихих слёз, пролитых в одиночестве, не без долгих разговоров под звёздами того лета. И сейчас, наблюдая его счастье с другим человеком, Гермиона чувствовала только спокойную уверенность в том, что всё сложилось именно так, как должно было сложиться. Скорее это была... зависть? Или напоминание о собственной неполноценности? Тряхнув головой так резко, что волосы хлестнули по щекам, Гермиона отогнала эти мысли. Она слишком устала, чтобы снова погружаться в размышления о своей природе Саба и отсутствии истинного Дома. Сейчас нужно было сосредоточиться на хорошем — её лучшие друзья хотели с ней увидеться, и никакие драмы с динамикой не должны были омрачить это событие. Засыпая, она позволила себе подумать, что, может быть, именно этого ей и не хватало последние недели — простого, нормального общения с людьми, которые знали её до войны, до всех её травм и страхов. Людьми, с которыми она могла быть просто Гермионой — не героиней войны, не старостой школы, не Сабом с дефектной динамикой, а просто собой. Но где-то на грани сна и яви её подсознание предательски подкинуло другой образ — платиновые волосы, серые глаза, такие неожиданно тёплые, когда он смотрел на неё после своих извинений. И вопрос, который она отказывалась задавать даже самой себе — а что, если... *** Драко Малфой не мог понять, что с ним происходит. Две недели прошли с того странного, невероятного разговора с Грейнджер в коридоре. Две недели, когда он чувствовал себя... иначе. Словно камень, лежавший на его душе с начала войны, стал чуть легче. Словно воздух вокруг стал чище. Словно он наконец мог вдохнуть полной грудью, не ощущая металлического привкуса вины на языке. В то же время что-то оставалось неразрешённым, недоговорённым. Странное ощущение незавершённости преследовало его, особенно по ночам, когда сны наполнялись образами из прошлого — но не того мучительного прошлого с Тёмным Лордом в его доме, а какого-то другого, более древнего, которого он не мог вспомнить. Женщина с каштановыми волосами, собранными в старинную причёску, её лицо всегда размыто, но что-то такое знакомое в изгибе шеи, в наклоне головы, в том, как она прикусывала нижнюю губу, когда была сосредоточена... И это имя, которое он шептал во сне — Элизабет. Имя, которое не имело для него совершенно никакого значения наяву, но от которого сердце сжималось так болезненно, что он просыпался с мокрыми от слёз глазами. «Магический дисбаланс после стресса, — так объяснил целитель из Св. Мунго эти странные сны. — Магия ищет способ преодолеть травматический опыт, создавая альтернативные реальности. Пройдёт со временем». Но сны не проходили. И после встречи с Грейнджер они стали ещё ярче, детальнее. Словно её присутствие в его жизни, её взгляд, её голос открыли какой-то шлюз в его подсознании, выпуская образы, которых он никогда не видел — и в то же время знал всю жизнь. А её реакция на его приказ... Драко до сих пор не мог понять, что произошло в тот момент. Её взгляд — затуманенный, потерянный, а потом это выражение абсолютного умиротворения, когда он говорил о своём раскаянии. Ничто в его опыте не могло объяснить такую реакцию. Как будто она... подчинилась ему? Отреагировала на его командный тон, как настоящий Саб на своего Дома? Смешно. Нелепо. И всё же... Единственное, что приходило на ум — она была Сабом. Но это казалось абсурдным. Гермиона Грейнджер, гроза Хогвартса, мозг "золотого трио", девушка, которая составляла хитроумные планы и вела Поттера через всю войну против Тёмного Лорда — какой из неё Саб? Весь магический мир и он в том числе, был уверен, что она Дом, и довольно сильный. Разве могло быть иначе? И всё же... эта податливость, это мгновенное подчинение, этот взгляд... Драко сидел на подоконнике своей комнаты в слизеринских подземельях — единственного места в замке, где его не преследовали враждебные взгляды, — и размышлял о природе своей собственной динамики. До войны и во время неё он привычно пользовался своей сущностью Дома, не задумываясь — командовал младшекурсниками, управлял Крэббом и Гойлом, иногда даже пытался влиять на взрослых Пожирателей, когда чувствовал, что они заходят слишком далеко в своей жестокости. Не то чтобы это часто срабатывало — большинство Пожирателей были сильными Домами с извращённой динамикой, наслаждающимися контролем и болью. Но иногда он мог увести какого-нибудь испуганного ученика из-под их прицела, давая ему задание в другой части замка. Иногда мог отвлечь их болтовнёй, когда видел, что они готовы сорваться на ком-то слабее. Это было немного, но это было всё, что он мог сделать, не рискуя своей семьёй. И всё же, после всего, что он пережил, после того, как его собственный выбор был отнят у него Тёмным Лордом, после месяцев жизни под одной крышей с психопатом, который наслаждался чужой болью... что-то сломалось внутри него. Драко твёрдо решил, что никогда больше не будет использовать свою динамику Дома — разве что когда-нибудь найдёт свою идеальную пару, своего Саба, любовь... Тогда, возможно, это будет правильно. Но до тех пор он будет держать эту часть себя под замком, не позволяя ей снова причинить вред. И тут появилась Грейнджер. И всё полетело к чертям. Почему он вообще закричал ей остановиться? Не из злости, не из желания командовать — это вырвалось само собой, почти как рефлекс. Словно его тело, его магия, его душа отчаянно требовали, чтобы она выслушала, чтобы она знала, как он сожалеет. А её реакция... Драко до сих пор просыпался по ночам, вспоминая, как изменился её взгляд, как расслабились её плечи, как она слушала его — по-настоящему слушала, не просто из вежливости или страха, а с каким-то глубинным принятием, которого он не заслуживал. Грейнджер избегала его с того дня — это было очевидно. Разворачивалась и уходила всякий раз, когда видела его в коридоре, приходила на завтрак непривычно рано или поздно, нарушая свой обычный режим, чтобы не сталкиваться с ним, выходила из библиотеки, когда он входил. Это было... больно? Да, пожалуй, именно это слово. Словно его отрезали от чего-то важного, необходимого. — Какая нелепость, — пробормотал он, сжимая переносицу пальцами. Грейнджер ничего для него не значила. Просто девушка, которой он причинил боль и перед которой хотел извиниться. Просто одноклассница, с которой у него была сложная история. Просто... Просто кто? Кем она была для него? Этот вопрос беспокоил его больше, чем он хотел признавать. Он помнил её крики, когда его тётка пытала её на полу его собственного дома. Помнил, как что-то внутри него кричало так же громко, как она сама. Помнил, как в какой-то момент почти шагнул вперёд — и как отец схватил его за плечо, сжимая до синяков, шепча: "Не вмешивайся, иначе он убьёт всех нас". Трус. Трус. Трус. Это слово эхом отражалось от стен его черепа каждую ночь. Он не защитил её тогда. Не защитил никого, когда мог. Слишком боялся за собственную шкуру, за свою семью. Но может быть... может быть, ещё не поздно? Может быть, его извинения были началом чего-то нового? Может быть, хотя бы теперь он может сделать что-то правильное? В любом случае, нужно было выбираться из замка хотя бы ненадолго. Бесконечные взгляды, шёпот за спиной, одиночество — всё это начинало давить слишком сильно. К счастью, условия его освобождения позволяли посещать Хогсмид по выходным. Возможно, смена обстановки поможет прояснить мысли. С этим решением Драко встал с подоконника и подошёл к своему сундуку, размышляя, что надеть в субботу. В конце концов, даже такому изгою как он нужно иногда выглядеть прилично. Хотя бы ради себя самого. *** Суббота выдалась неожиданно тёплой для начала октября. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, окрашивая холмы вокруг Хогвартса в золотые и медные оттенки. По дороге в Хогсмид щебетали птицы, а воздух был наполнен запахом опавших листьев и дальнего дыма — где-то в деревне, видимо, уже жгли костры уходящего лета. Гермиона, однако, едва замечала эту красоту, погружённая в свои мысли. Она решила пойти в Хогсмид одна, хотя Джинни и предлагала составить ей компанию до встречи с Гарри и Роном. Но в последнее время находиться рядом с Джинни и её сияющим от счастья лицом было... сложно. В последнее время любые разговоры с Джинни неизбежно сводились к её отношениям с Гарри, к описанию их идеальной совместимости, к восторженным рассказам об их будущем. И хотя Гермиона искренне радовалась за подругу, каждый такой разговор был болезненным напоминанием о том, чего у самой Гермионы, скорее всего, никогда не будет. И словно этого было мало, поведение некоторых пар в Хогвартсе становилось всё более... демонстративным. После войны, словно в противовес пережитым ужасам, многие старшекурсники начали гораздо более открыто выражать свою динамику. Домы и Сабы больше не стеснялись показывать свои отношения на публике. И хотя Гермиона понимала этот импульс — жизнь слишком хрупка, чтобы скрывать свои чувства — некоторые проявления казались ей чрезмерными. Например, вчера она почти споткнулась о семикурсника-Пуффендуйца, который буквально лежал у ног своего Дома в Большом зале, пока тот кормил его с рук и гладил по волосам. Или когтевранская пара, которую она обнаружила в библиотеке — Дом держал своего Саба на поводке, пока тот искал для него книги. Как староста школы, она должна была сделать им замечание. Как Гермиона Грейнджер, она просто не нашла в себе сил нарушить их очевидное счастье. Потому что, как бы сильно она ни отрицала это, какая-то часть её задавалась вопросом — каково это? Каково чувствовать такую безусловную защищённость, такое полное принятие, такую... принадлежность? Погружённая в эти мысли, она шла по главной улице Хогсмида, не обращая внимания на оживлённые витрины магазинов и радостный гомон других студентов. Два часа до встречи с Гарри и Роном, и она не знала, куда себя деть. В "Три метлы" идти не хотелось — слишком много людей, слишком много взглядов. "Кабанья голова" была слишком мрачной. Сладкое королевство — слишком шумное. Может быть, книжный? Там всегда тихо, особенно в отделе редких изданий... Гермиона пыталась представить, как бы она сама вела себя со своим Домом, если бы он существовал. Публичные проявления подобной близости всегда казались ей слишком интимными, слишком личными. Неужели она стала бы такой же — готовой сидеть на коленях у своего Дома посреди Большого зала или позволить ему вести себя на поводке? Нет, твёрдо решила Гермиона, максимум, на что она согласилась бы — держаться за руки и поцелуи в щёку на публике. Всё остальное должно оставаться за закрытыми дверями. Она была слишком гордой, слишком независимой для подобных проявлений. Хотя глубоко внутри, в тех уголках сознания, куда она не осмеливалась заглядывать, жила фантазия о сильных руках, обвивающих её талию, о властном голосе, шепчущем указания, о безграничном доверии и безмятежности, которые могли бы наступить, если бы она просто... отпустила контроль. — ГРЕЙНДЖЕР, КО МНЕ! БЫСТРО! Резкий окрик буквально вырвал её из размышлений, словно кто-то схватил за шкирку и встряхнул. Она даже не успела подумать, не успела осознать, чей это голос и что происходит — тело отреагировало само, без малейшего участия сознания. Словно невидимая сила вцепилась в её позвоночник, дёрнула, разворачивая всё тело на сто восемьдесят градусов, и потянула вперёд, к источнику голоса. Ноги сами понесли её, руки вытянулись, как будто она тонула и кто-то бросил ей спасательный круг. Сердце колотилось так быстро, что ей казалось, она слышит его стук в ушах громче, чем шум улицы. А потом — столкновение с твёрдой грудью, сильные руки, обвивающие её, и почти в то же мгновение — затяжной хлопок падающего чего-то тяжёлого за спиной. Звук дерева, раскалывающегося о булыжную мостовую. Звон разбитого стекла. Крики прохожих. Что происходит? Почему она бежала? Почему она в чьих-то объятиях? Моргая от замешательства, Гермиона подняла взгляд и увидела перед собой Драко Малфоя — его глаза, широко раскрытые от адреналина, бледное лицо, на котором застыл неприкрытый ужас. Он крепко держал её, словно боялся, что она упадёт, если он отпустит. Первым импульсом было оттолкнуть его, вырваться из этих рук. Что он себе позволяет? Какое право он имеет хватать её, командовать ею? — Что ты... — начала она, упираясь ладонями в его грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под её пальцами. — Мерлин, Грейнджер, ты в порядке? — выдохнул он, не обращая внимания на её попытки высвободиться. Его голос дрожал, и в нём было столько неподдельного страха, что Гермиона на мгновение замерла. — Ты могла... если бы ты... Он не закончил, и что-то в его взгляде — абсолютный, животный ужас — заставило её обернуться и посмотреть, что произошло. То, что она увидела, заставило кровь застыть в жилах. На булыжной мостовой, ровно там, где она стояла всего несколько секунд назад, лежала огромная, тяжёлая вывеска магазина «Сладкое королевство», сорванная, видимо, порывом ветра. Железные крепления были искорёжены, дерево разбито от удара, осколки цветного стекла разлетелись по мостовой, отражая солнечный свет, словно зловещие конфетти. Если бы она осталась на том месте... если бы не услышала голос Малфоя... если бы не побежала к нему... Я могла умереть... Так глупо… Осознание ударило её, как физический удар в солнечное сплетение. Ноги подкосились, и если бы не руки Малфоя, всё ещё державшие её, она бы рухнула на землю. Вдох застрял где-то в горле, лёгкие отказывались работать. Но было ещё кое-что. Что-то гораздо более пугающее, чем близость смерти. Она среагировала на его голос. На его приказ. Беспрекословно, мгновенно, без тени сомнения. Как и две недели назад в коридоре. Но тогда она могла списать это на шок, на странность ситуации, на что угодно. Сейчас не было оправданий. Прямой приказ Малфоя спас ей жизнь. Несколько прохожих столпились вокруг упавшей вывески, кто-то кричал, кто-то звал хозяина магазина, кто-то уже доставал палочку, чтобы починить повреждения. Но для Гермионы весь мир сузился до единственной точки — Драко Малфой, всё ещё державший её в своих руках, смотрящий на неё с такой странной смесью облегчения, замешательства и чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Ты... ты спас меня, — произнесла она, и её собственный голос казался чужим, слишком высоким, слишком хрупким. — Я просто увидел, как вывеска падает, — ответил он, но что-то в его тоне говорило, что дело было не только в этом. Что-то древнее, инстинктивное заставило его закричать именно так, с той силой командного голоса, которую он обещал себе никогда больше не использовать. Внезапно Гермиона осознала, как близко они стоят — его руки всё ещё обвивали её плечи, её ладони всё ещё лежали на его груди, их лица были так близко, что она могла видеть серебристые крапинки в его серых глазах. Она чувствовала его дыхание на своих щеках, его сердцебиение под своими пальцами, его тепло, окутывающее её. И с этим осознанием что-то начало происходить внутри неё. Словно волна тепла поднималась от солнечного сплетения, растекаясь по телу, затапливая конечности, заставляя колени дрожать, а голову — кружиться. Страх, шок, адреналин растворялись в этом тепле, уступая место чему-то другому — глубокому, мягкому чувству защищённости и... правильности? Нет. Нет. Это неправильно. Это Малфой. Драко Малфой. Тот, кто годами издевался над ней. Тот, кто впустил Пожирателей в Хогвартс. Тот, кто просто стоял, когда его тётка пытала её. Тот, кто только что спас ей жизнь. Тот, чей командный голос заставил её двигаться быстрее, чем она когда-либо думала возможным. Тот, чьи руки сейчас держали её, дрожащую от шока и странного, невозможного узнавания. Гермиона попыталась отстраниться, но её тело отказывалось подчиняться. Вместо этого она сделала то, чего никогда бы не сделала в нормальном состоянии — подалась ближе, уткнувшись лицом в его рубашку, вдыхая его запах — мята, дорогой одеколон и что-то, что было просто...им. Она не могла контролировать себя. Её щека медленно тёрлась о его грудь, словно ища больше контакта, больше тепла, больше этого невероятного ощущения безопасности. Глаза закрылись сами собой, тело стало податливым, мягким, как воск. Что-то внутри неё щёлкнуло, окунуло её в состояние, которого она никогда раньше не испытывала. Сабспейс. Где-то на краю сознания Гермиона понимала, что происходит. Она читала об этом, знала теорию. Но знать и испытать — совершенно разные вещи. Мир вокруг терял чёткость, звуки доносились словно сквозь толщу воды. Только Драко был реальным — его руки, его запах, его сердцебиение. Всё остальное стало далёким, несущественным. Драко, с ужасом наблюдавший за изменениями в Гермионе, не сразу понял, что происходит. Её внезапная податливость, то, как она тёрлась щекой о его грудь, эти трепещущие ресницы и абсолютное отсутствие сопротивления — всё это не походило на Грейнджер, которую он знал. А потом осознание ударило его как молния. Сабспейс. Она в сабспейсе. Из-за меня. Что-то древнее, инстинктивное, о существовании чего он даже не подозревал, взяло верх. Драко оглянулся — слишком много людей, слишком много взглядов. Вокруг упавшей вывески собиралась толпа. Кто-то мог заметить состояние Гермионы, а в таком уязвимом положении она не должна быть на виду. Защити. Укрой. Утешь. Не задумываясь, Драко подхватил её — одна рука под коленями, другая крепко обвилась вокруг спины. Она не сопротивлялась, лишь тихо выдохнула и обвила его шею руками, прижимаясь ещё ближе, словно хотела слиться с ним в единое целое. Она была неожиданно лёгкой, или это адреналин дал ему такую силу? Драко не знал. Всё, что он знал — ему нужно увести её отсюда, найти тихое, безопасное место. Он пронёс её через боковую улочку, стараясь двигаться быстро, но так, чтобы не привлекать внимания. Узкий переулок между магазином зелий и маленькой пекарней оказался пуст — идеальное место, чтобы перевести дух и понять, что делать дальше. Драко медленно опустился на землю, прислонившись спиной к стене, устраивая Гермиону на своих коленях так, чтобы она могла прижаться к нему. Инстинктивно он обвил её руками, создавая кокон защиты вокруг её хрупкой фигуры. Её глаза были закрыты, дыхание ровное, но он чувствовал, как чудовищное напряжение, которое, казалось, всегда было в её теле, начинает отпускать. Слеза скатилась по её щеке, затем вторая. — Тише, тише, — прошептал он, не узнавая свой голос — настолько мягким, бархатным, почти нежным он стал. — Ты в безопасности, Гермиона. Ты со мной. Я держу тебя. Это было правильно — называть её по имени, не по фамилии, не как раньше. Это было правильно — чувствовать её в своих руках, защищать, оберегать. Словно нечто в глубине его существа всегда знало, что так должно быть. При звуке своего имени, произнесённого его голосом, что-то внутри Гермионы окончательно сломалось. Первые слёзы превратились в настоящий поток — она плакала, не сдерживаясь, цепляясь за его мантию, вжимаясь лицом в изгиб его шеи. Драко гладил её по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее, даже не вполне осознавая, что именно он говорит. Слова лились сами, словно он всю жизнь знал, как успокаивать эту конкретную женщину в своих руках. — Всё хорошо, — шептал он, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая запах ванили и чернил. — Ты такая сильная, такая храбрая. Такая прекрасная девочка. Ты можешь отдохнуть сейчас. Можешь отпустить всё. Я здесь. Я держу тебя. Она отвечала тихими всхлипами, но с каждой секундой, с каждым его словом тело расслаблялось всё больше, словно наконец-то получая то, в чём так отчаянно нуждалось всё это время. — Я так устала, — прошептала она сквозь слёзы, голос такой тихий, что он едва его услышал. — Так устала быть сильной. Всё время быть сильной. Для Гарри, для Рона, для всех. Я так боялась, так боялась всё время, но не могла никому показать. Они все смотрели на меня, ждали, что я буду знать, что делать, а я... я так боялась... Каждое её слово отзывалось внутри него острой болью, словно её страдания были его собственными. Драко крепче прижал её к себе, словно пытаясь физически защитить от всех тех страхов и обязанностей, которые она описывала. — Тебе не нужно быть сильной сейчас, — произнёс он, и его голос звучал не просто как успокаивающее заверение, но как обещание, как клятва. — Не со мной. Ты можешь отпустить всё, Гермиона. Я держу тебя. Я буду держать тебя столько, сколько нужно. Его слова нашли что-то глубоко внутри неё, какую-то древнюю, скрытую часть её существа, которая всегда знала, что однажды она услышит эти слова, произнесённые именно этим голосом. Рыдания стали сильнее, но теперь в них было не только горе от всего пережитого, но и какое-то странное облегчение, словно она наконец-то могла отпустить годы напряжения, страха и контроля. Драко слушал, его пальцы нежно перебирали её волосы, распутывая колтуны, массируя кожу головы. Он говорил тихо, но твёрдо, его голос — якорь, за который она могла держаться в шторме своих эмоций. — Ты прошла через столько, — шептал он. — Ты спасла стольких людей. Ты заслуживаешь отдыха, Гермиона. Заслуживаешь того, чтобы кто-то позаботился о тебе. С каждым словом, с каждым прикосновением Гермиона всё глубже погружалась в это новое, неизведанное состояние. Всё, что она читала о сабспейсе, не передавало и десятой доли того, что она чувствовала сейчас. Это было похоже на парение в облаках — полная невесомость, полная безопасность, полное... доверие? Мысли растворялись, как сахар в горячем чае. Всё стало прозрачным, лёгким, словно тяжёлый занавес, который всегда висел в её сознании, наконец упал. Пустота. Блаженная, невероятная пустота. Никаких планов, никаких страхов, никаких обязанностей. Тебе не нужно быть сильной сейчас. Эти слова отзывались в ней снова и снова, тихим эхом, нежным шёпотом. Да. Да. Позаботься обо мне. Пожалуйста, позаботься обо мне. Держи меня крепче. Слёзы текли по щекам свободно, каждая — словно уносила с собой частичку той боли, которую она носила так долго. Это не были рыдания отчаяния — это было очищение, освобождение, необъяснимое облегчение. Так долго падала в эту пустоту. Так устала. Если ты не удержишь - я разобьюсь. Рассыплюсь. Исчезну. Она не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Это не имело значения. Здесь, в его руках, время потеряло всякий смысл. Как легко. Никогда не было так легко. С каждой секундой груз на её плечах становился всё легче, словно невидимые руки снимали его, слой за слоем. Постепенно слёзы иссякли, оставив после себя странное умиротворение. Гермиона затихла, продолжая прижиматься к Драко, её дыхание выровнялось, стало глубоким, спокойным. Время от времени она тёрлась кончиком носа о его шею, вдыхая его запах, чувствуя, как его пульс отзывается в её собственном теле. А потом, как хрупкий мыльный пузырь, защитная оболочка сабспейса лопнула. Гермиона застыла. Не шевелилась, боясь даже вдохнуть. Реальность вернулась одним оглушительным ударом, словно её окатили ледяной водой. Что она делает? Что она только что делала? Она лежит, почти свернувшись клубком, на коленях Драко Малфоя. Малфоя! Его руки на её спине, в её волосах. Её слёзы на его рубашке и мантии. Её нос, только что... Мерлин, она тёрлась об него, как кошка в течке! Паника вспыхнула с такой силой, что Гермиона дёрнулась, пытаясь вскочить и убежать. Но расслабление ещё не полностью отпустило её мышцы, и она чуть не упала. Драко мгновенно среагировал, снова подхватив её за плечи, удерживая. — Эй, осторожнее, — его голос был всё ещё таким же мягким, заботливым, сбивающим с толку. Гермиона уставилась на него с неверием, почти с ужасом. Что она наделала? Что он подумал? Что это вообще такое было? Внезапная боль промелькнула в глазах Драко — острая, словно физическая. Её выражение лица ранило его сильнее, чем любое проклятие — он видел в её глазах панику, отвращение, страх. Это было почти невыносимо, хотя, казалось бы, чего он ожидал? После всего, что было между ними? Гермиона наконец обрела контроль над своим телом и попятилась от него, дрожащей рукой откидывая волосы с лица. Она попыталась заговорить, но слова застревали в горле. — Малфой... я... — она прервалась, судорожно кусая губы, не в силах найти хоть что-то разумное, хоть что-то, объясняющее... всё это. Драко смотрел на неё, не двигаясь, словно боялся спугнуть. В его глазах было столько всего — понимание, забота, смирение и какая-то глубокая, необъяснимая тоска. Этот взгляд был последней каплей. Гермиона зажмурилась, резко мотнула головой и, развернувшись, бросилась прочь из переулка, от него, от того, что только что произошло. Ей нужно было подумать. Одной. Без его запаха, без его рук, без его голоса. Без всего того, что заставляло её тело и разум предавать её. Гермиона ворвалась в "Три метлы", оглядываясь в поисках укромного уголка. Её сердце всё ещё билось так быстро, что она боялась, не лопнет ли оно. Каким-то чудом дальний столик оказался свободен, и она почти бегом направилась к нему, стараясь не встречаться глазами с другими посетителями. По въевшейся за годы войны привычке она заняла место так, чтобы видеть дверь и защитить спину стеной. Только усевшись, Гермиона позволила себе первый глубокий вдох с момента, как очнулась от сабспейса. Сабспейс. Я была в сабспейсе. С Малфоем. В его руках. Эта мысль кружилась в её голове, как назойливая муха, от которой невозможно отмахнуться. Как это вообще могло произойти? Она не реагировала ни на одного Дома раньше, даже на сильнейших, вроде Гарри или Роджера. А сейчас упала в глубочайший сабспейс от простого приказа Малфоя? Воспоминания о том, что она чувствовала, нахлынули волной. Тепло. Безопасность. Полное доверие. Абсолютная защищённость. Как будто она наконец нашла место, где можно просто... быть. Но это же Малфой. Гермиона прикусила губу до боли, пытаясь сосредоточиться. Логика. Ей нужна логика, факты, рациональное объяснение. Это было так хорошо. Так правильно. Но это же Малфой! Он был таким надёжным. Таким тёплым. Я чувствовала себя такой защищённой. Малфой! Тот, кто годами унижал тебя! Тот, кто стоял и смотрел, как тебя пытают! Но он извинился. Он спас меня сегодня. Он держал меня так бережно...так крепко… Это не меняет всего остального! Это неправильно! Гермиона почти застонала вслух, сжав голову руками. Это было невыносимо — часть её отчаянно хотела вернуться в тот переулок, упасть в его объятия, снова почувствовать то невероятное облегчение, ту пустоту, ту свободу от бесконечной ответственности, которую она несла. Другая часть кричала, что это безумие, что она не может доверять Малфою, что всё это — какая-то ужасная ошибка. Первый раз в коридоре две недели назад она ещё могла списать на случайность, на странное стечение обстоятельств, на последствия стресса. Но сейчас? Сейчас у неё не было оправданий. Видимо, Малфой действительно был её истинным Домом. Тем единственным человеком во всем мире, на которого она могла реагировать. Тем единственным, кто мог дать ей то, чего она всегда тайно желала. Почему? Почему он? Что за жестокая шутка вселенной это была? Дверь "Трёх метёл" распахнулась, и Гермиона инстинктивно подняла взгляд, половину секунды боясь, половину — надеясь, что это Малфой. Но вместо платиновой макушки она увидела знакомую растрёпанную чёрную шевелюру и рыжие волосы рядом. Гарри и Рон. Её лучшие друзья. И с ними — высокая, стройная девушка с оливковой кожей и волнистыми тёмными волосами, похожая на модель с обложки "Ведьмополитена". Должно быть, Карла. Гермиона выпрямилась, пригладила волосы и постаралась придать лицу непринуждённое выражение. Им не нужно знать, через что она только что прошла. Им не нужны её проблемы, её драмы. Особенно сейчас, когда они выглядели такими... счастливыми. — Гермиона! — Гарри первым заметил её и помахал, его лицо озарилось искренней радостью. Она помахала в ответ, наблюдая, как они приближаются, и испытывая странное чувство нереальности. Казалось, с момента того случая в переулке прошли годы, а не минуты. — Гермиона! — Рон сгрёб её в объятия, едва она встала из-за стола. — Мерлин, как же я скучал! Ты совсем не изменилась! Она рассмеялась, отстраняясь, благодарная, что смех звучал почти естественно. — И ты тоже, Рон. Разве что выглядишь ещё более счастливым. Его уши слегка покраснели — старая добрая реакция Рона, всё ещё такая знакомая, такая... нормальная. — Это всё она, — он обернулся к темноволосой девушке, и его глаза буквально засияли. — Гермиона, это Карла. Карла, это Гермиона, моя лучшая подруга. — ¡Hola! Очень рада наконец познакомиться, — Карла улыбнулась, и Гермиона не могла не отметить, какая она красивая — не в той холодной, идеальной манере, как Флёр, а по-настоящему тепло, живо. — Рон столько рассказывал о тебе. — Все только хорошее, надеюсь? — Гермиона пожала ей руку, чувствуя себя странно смущённой под этим пристальным, оценивающим взглядом. — Конечно! "Лучшая подруга, о которой можно только мечтать", "человек, который видит в людях лучшее, даже когда они сами этого не видят", "спасла наши задницы больше раз, чем я могу сосчитать", — Карла рассмеялась, её акцент делал слова мелодичнее. — По правде говоря, я немного нервничала перед встречей с тобой. — Со мной? — Гермиона удивлённо моргнула. — Почему? Карла бросила взгляд на Рона, в её глазах промелькнуло понимание. — А... ну, понимаешь. Я знаю, что вы с Роном какое-то время... — О! — Гермиона почувствовала, как кровь приливает к лицу. — О, нет. Рон рассказывал о тебе! И тебе не о чем переживать. Мы с Роном просто друзья. Всегда были, в каком-то смысле. Карла заметно расслабилась, её улыбка стала ещё теплее. — Я рада, что ты так к этому относишься. И всё же, я слышала достаточно, чтобы знать — твоё мнение важно для Рона. Я надеюсь, что мы тоже станем друзьями. В этот момент Гарри наконец вернулся от барной стойки к их столику с четырьмя кружками сливочного пива, левитирующими перед ним. — За встречу! — провозгласил он, усаживаясь рядом с Гермионой и обнимая её одной рукой. — Я так скучал по тебе, Гермиона. — И я по тебе, — она улыбнулась, внезапно чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Это было так... нормально. Так знакомо. Так далеко от всего того странного, сбивающего с толку, произошедшего сегодня. Разговор потёк легко и непринуждённо. Гарри рассказывал о подготовке авроров, о том, как странно было быть самым младшим в группе, но при этом самым опытным в реальных боевых ситуациях. Рон с энтузиазмом описывал свои эксперименты в магазине приколов, как из простого продавца он превратился в главного разработчика новых продуктов. Карла делилась историями о том, как непросто было начинать аналогичный бизнес в Испании после Второй магической войны. Гермиона слушала, улыбалась в нужных местах, задавала правильные вопросы. Но часть её сознания то и дело возвращалась в тот переулок, к тем рукам, к тому голосу. Она видела, как Карла едва заметно проводит пальцами по запястью Рона, и как от этого прикосновения его плечи расслабляются, а взгляд становится мягче. Это был их тайный язык — безмолвный разговор Дома и его Саба, воздействующий сильнее любых слов. И наблюдая эту безмолвную близость, Гермиона чувствовала внутри болезненное эхо пустоты. Будет ли у неё когда-нибудь такое же? С Малфоем? Эта мысль причиняла почти физическую боль. Потому что часть её отчаянно этого хотела, несмотря на все логические возражения, на всю историю между ними. Она хотела снова почувствовать ту безопасность, то доверие, ту свободу от необходимости всегда всё контролировать. — Гермиона? Ты с нами? — голос Гарри вернул её в реальность. — Прости, задумалась, — она постаралась улыбнуться как можно естественнее. — О чём ты спрашивал? — Я спрашивал, каково это — вернуться в Хогвартс после всего? — его взгляд был пронзительным, понимающим. — Тяжело, должно быть? Гермиона сделала глоток сливочного пива, выигрывая время. Она не хотела говорить о своих проблемах, не хотела нагружать их. Они выглядели такими счастливыми, такими... цельными. В отличие от неё. — Иногда, — признала она наконец. — Замок восстановили, конечно, но некоторые воспоминания... не так-то просто починить. Гарри кивнул, его глаза потемнели от понимания. — Если хочешь поговорить об этом... — Всё в порядке, — быстро ответила она. — Правда. Я справляюсь. У меня так много дел как у старосты, что едва есть время думать. Это... помогает. Странно, но это правда давалось сейчас легче, чем когда-либо. Чувство ответственности, необходимость быть сильной для других — всё это больше не казалось таким тяжёлым, таким невыносимым. И она понимала почему. Её тело, её магия, её суть решили, что она наконец нашла своего истинного Дома. Что теперь у неё есть место, где можно отпустить контроль, где можно быть слабой, где о ней позаботятся. Это была... физиологическая реакция, почти как гормональная перестройка. Гермиона почти усмехнулась этой мысли. Вот и всё. Просто химия, просто магия. Простая биологическая реакция, ничего более. Тогда почему она так хотела вернуться в его объятия? — Ещё сливочного пива? — спросил Рон, поднимаясь. — Я угощаю! — С удовольствием, — Гермиона передала ему свою пустую кружку, стараясь не замечать, как их пальцы случайно соприкоснулись, и как легко, как просто это было — просто прикосновение, ничего более. Не как с Малфоем, где каждый контакт был словно электрический разряд, проходящий через всё тело. — Ты обязательно должна приехать к нам на каникулах, — сказала Карла, её глаза загорелись энтузиазмом. — В архивах Министерства магии Испании хранятся тексты времён мавританских волшебников, которые никогда не были переведены на английский. Гермиона почувствовала искренний интерес — впервые за день её мысли полностью отвлеклись от воспоминаний о Малфое. — Это звучит потрясающе. Я читала о традициях иберийских заклинателей, но никогда не видела оригинальных текстов. — Тогда решено, — кивнула Карла, бросая тёплый взгляд на Рона. — Рождество в Мадриде. Рон слегка покраснел, но кивнул с энтузиазмом: — Это будет круто. Ты должна приехать, Гермиона. — Обязательно, — солгала она, прекрасно понимая, что никогда этого не сделает. Это была бы их первая настоящая поездка как пары. Они не нуждались в третьем лишнем, напоминающем о прошлом. Когда наконец настало время прощаться, Гермиона почувствовала странную смесь облегчения и грусти. Она скучала по друзьям, но не могла полностью расслабиться рядом с ними, не сейчас, когда её собственная жизнь была в таком смятении. Как объяснить, что произошло с ней и Малфоем? Как они могли бы понять, когда она сама не понимала? — Я так рада, что вы приехали, — сказала она искренне, обнимая каждого по очереди. — Пишите чаще, ладно? — Ты тоже, — Гарри крепко обнял её. — И Гермиона... если тебе нужно поговорить, о чём угодно... я всегда здесь. Она кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Гарри всегда был таким — слишком проницательным для своего же блага, чувствуя, когда с ней что-то не так, даже если она скрывала это за улыбкой и непринуждённым разговором. — Спасибо, Гарри, — тихо сказала она. — Я в порядке, правда. Просто... привыкаю к новой жизни. В которой я, возможно, являюсь Сабом Драко Малфоя. В которой я, возможно, связана с ним узами, более крепкими чем когда либо могла вообразить. Гермиона смотрела, как её друзья уходят вниз по дороге, Рон обнимал Карлу за плечи, Гарри шёл рядом, жестикулируя во время рассказа, заставляя их смеяться. Они были счастливы. Они двигались дальше после войны. А она... Она застряла где-то между прошлым и настоящим, между ненавистью и чем-то другим, чему она даже не хотела придумывать названия. Как только они скрылись за поворотом, улыбка на её лице погасла. У неё оставалось ещё несколько часов до отбоя, но она не имела ни малейшего желания бродить по Хогсмиду, рискуя снова столкнуться с Малфоем. Малфой. Что он подумал о её бегстве? Разозлился? Был разочарован? Или, может быть, почувствовал облегчение, когда она убежала? Может быть, для него всё это было таким же шоком, как и для неё. С этими мыслями Гермиона направилась обратно в замок, надеясь найти убежище в своей комнате, где она могла хотя бы попытаться разобраться в хаосе своих чувств. *** Драко сидел на скамейке у края деревни, стараясь не попадаться никому на глаза. После исчезновения Грейнджер он не спешил возвращаться в замок, зная, что там будет ещё сложнее остаться наедине со своими мыслями. Он всё ещё ощущал её вес в своих руках, тепло её тела, прижавшегося к нему, запах её волос. Чувствовал, как она плакала, как доверилась ему, как расслабилась в его объятиях. А потом этот взгляд, полный ужаса и отвращения, когда она пришла в себя. Это было... больно. Неожиданно больно, учитывая их историю. Но разве он мог её винить? После всего, что он сделал, после всего, что говорил ей годами... какой реакции он ожидал? И всё же было нечто большее, нечто, что он не мог объяснить рационально. Эти сны об Элизабет, которые преследовали его годами. Эта инстинктивная потребность защитить Грейнджер, которая возникла задолго до того, как он мог её осознать. Эта странная связь, которая, казалось, существовала между ними, несмотря на все их различия, несмотря на всю их историю. Истинная пара. Драко усмехнулся этой мысли. Какая ирония судьбы — если его истинным Сабом оказалась бы маглорождённая, которую он мучил годами. Его отец был бы в ярости, если бы узнал. Но какая-то часть его, та часть, которую он прятал даже от самого себя, шептала, что это правильно. Что это всегда должно было быть так. Что все эти годы презрения и вражды были просто тропой, ведущей их друг к другу. Он не знал, что делать с этими чувствами. Не знал, как подступиться к Грейнджер после того, что произошло. Но одно он знал наверняка — он больше не сможет игнорировать то, что происходит между ними. Не сможет делать вид, что не замечает, как она реагирует на его голос, как он начал чувствовать её боль, её страх, её радость. Они были связаны, каким-то невероятным, необъяснимым образом. И он был полон решимости выяснить, что это значит. Даже если Грейнджер сопротивлялась этому всеми силами. Даже если она никогда не смогла бы простить ему прошлое. *** Когда Гермиона вернулась в свою комнату, её первым порывом было броситься к книжным полкам и начать исследование. Это всегда было её способом справиться с проблемами — найти информацию, понять, объяснить. Но сегодня, впервые в жизни, она не чувствовала в себе сил для этого и если быть до конца честной то и смысла она тоже не видела. Всё, чего она хотела — это забраться под одеяло и спать, спать так долго, чтобы проснуться и обнаружить, что всё произошедшее было просто странным сном. Она села на край кровати, механически снимая обувь, и внезапно заметила слабое свечение на своём прикроватном столике. Её дневник — небольшой блокнот в кожаном переплёте, которую она завела после войны по совету целителя, чтобы справляться с кошмарами, — светился мягким, пульсирующим светом. Странно. Она никогда не накладывала на него никаких чар. С опаской она взяла дневник в руки. Свечение исходило изнутри, словно что-то между страниц испускало свет. Открыв его, Гермиона ахнула. На странице, где должна была быть её последняя запись о разговоре с МакГонагалл по поводу учебной программы для седьмого курса, теперь был совершенно другой текст. Старинным, витиеватым почерком, совершенно не похожим на её собственный, там было написано: Мой дорогой дневник, Сегодня Совет Чистокровных предъявил нам обвинения. Они узнали о нашей связи с Элиасом, о нашей истинной динамике. Мне, маглорождённой ведьме с "редким даром" — запрещено связываться с наследником Малфоев. Осквернение древней чистокровной линии, так они это называют. Наша связь, говорят они, противоестественна и угрожает самому порядку магического мира. Но они не понимают. Мы не выбирали этого. Это магия, древняя и чистая, выбрала нас, невзирая на происхождение крови. Если ты, мой дневник, когда-нибудь попадёшь в руки моей души в другом времени, знай: то, что ты чувствуешь — истинно и предопределено. Не бойся этого. Не борись с этим. Кровь не определяет ценность. Происхождение не определяет судьбу. Только магия и сердце. Клянусь своей магией, своей кровью, своей душой: мы встретимся снова. Элизабет Гревенхейм 15 сентября 1696 года Гермиона уставилась на страницу, не веря своим глазам. Что это? Какая-то шутка? Розыгрыш? Но никто не имел доступа к её дневнику, практически никто даже не знал о его существовании. Элизабет. Имя из её снов. Имя женщины, чьими глазами она, казалось, смотрела ночь за ночью, видя старинные коридоры Хогвартса, ощущая чужие эмоции, чужую любовь, чужой страх. А Элиас... наследник Малфоев? И Элизабет была маглорождённой, как она сама? Странные совпадения громоздились одно на другое, слишком многочисленные, чтобы быть случайными. Неужели её сны были не просто фантазиями, а чем-то большим? Воспоминаниями? Буквы на странице пульсировали слабым серебристым светом, и пока она смотрела на них, они начали таять, исчезать, пока от них не осталось ни следа. Через несколько секунд страница снова стала такой, какой была раньше — с её немного неряшливыми записями об учебной программе. Гермиона захлопнула дневник, её сердце колотилось как сумасшедшее. Мысли путались, сталкивались друг с другом. Она снова пыталась рационализировать произошедшее. Может быть, это просто стресс? Последствия недосыпа? Или даже побочный эффект того странного сабспейса, в который она впала сегодня? Но что, если нет? Что, если... Мы встретимся снова. Что-то в этих словах отзывалось глубоко внутри неё, как будто они были правдой, которую она всегда знала, но отказывалась признавать. Малфой. Драко Малфой. Чистокровный слизеринец, который презирал её за её происхождение. Высокомерный мальчишка, который называл её грязнокровкой при каждой возможности. И тот же самый человек, чей голос заставлял её тело отзываться с такой абсолютной готовностью. Человек, в чьих руках она сегодня нашла покой, которого никогда не знала. История повторяется? Её разум отказывался принять возможность того, что они могли быть связаны через века, через жизни. Это было слишком фантастично, слишком невероятно для её логичного, упорядоченного мира. И всё же... Гермиона медленно опустила дневник обратно на тумбочку, пальцы дрожали. Часть её жаждала броситься в библиотеку, искать любые упоминания об Элизабет и Элиасе, о древних связях между душами, о возможности перерождения истинных пар. Но другая часть просто... устала. После всего пережитого — войны, пыток, постоянного страха и ответственности — разве она не заслужила немного покоя? Хотя бы ненадолго отложить очередную загадку, очередное испытание? К тому же, какими бы ни были ответы, они всё равно приведут к Малфою. К Малфою! И это пугало сильнее любой магической тайны. "Завтра," — подумала она, забираясь под одеяло. — "Или на следующей неделе. Или никогда. Я могу позволить себе не быть храброй хотя бы в этом."