Триста лет до счастья

Уже третью ночь подряд Драко просыпался в холодном поту, с её именем на губах. Элизабет. Это имя не принадлежало никому, кого он знал, и всё же оно казалось таким знакомым, таким… своим. В его снах эта Элизабет смотрела на него глазами цвета мёда, обрамлёнными густыми ресницами. Глазами Гермионы Грейнджер. С каждой ночью сны становились ярче, осязаемее, словно не сны вовсе, а воспоминания. Он чувствовал тяжесть старинной одежды на своих плечах, запах свечного воска и пергамента в древних коридорах, жар её тела, когда она прижималась к нему в тайных уголках замка. Он слышал её смех, шёпот, стоны. Он был Элиасом — кем бы этот Элиас ни был — и он был безнадёжно, отчаянно влюблён в девушку, которую не имел права любить. Но просыпался он Драко Малфоем, растерянным и сбитым с толку, с одним странным, почти абсурдным знанием: Грейнджер — его. Его Саб, его пара, его… Мерлин, даже в мыслях это звучало нелепо. И всё же ощущалось правильным, как давно забытая истина. И уже который день она избегала его, словно боггарта. Каким-то шестым чувством Грейнджер всегда оказывалась в части замка, противоположной той, где находился он. Просторы Хогвартса были достаточно обширны для одного человека, твёрдо решившего не пересекаться с другим. После того случая в Хогсмиде, после того как она убежала от него, Драко не сразу понял, что делать дальше. Он никогда не ухаживал за девушкой — в его мире это обычно происходило через договорные браки и формальные встречи. Но что-то внутри него просто… знало. Он начал с малого — короткой записки, отправленной на следующий день после происшествия. Грейнджер, Надеюсь, ты не слишком испугалась вчера. Я рад, что та вывеска не задела тебя. Д.М. Ответа не последовало, как он и ожидал. На следующий день он отправил коробку лавандового шоколада — не слишком дорогого, чтобы не выглядело как попытка купить её, но достаточно редкого, чтобы показать, что он задумался о подарке. Грейнджер, Этот шоколад успокаивает нервы. Я заметил, что ты почти не спишь в последнее время. Д.М. Его филин вернулся с нетронутой коробкой и без ответного сообщения. Драко вздохнул, но не сдался. Что-то внутри него, какой-то древний, первобытный инстинкт, не позволял отступить. На третий день он отправил редкое перо фиолетового фазана, услышав от Луны Лавгуд, с которой, к собственному удивлению, начал общаться, что Грейнджер пожаловалась на нехватку письменных принадлежностей. Грейнджер, Для твоих заметок. Оно никогда не высыхает и не царапает пергамент. Д.М. Филин вернулся, неся перо в клюве, словно Гермиона демонстративно вручила его обратно птице. Драко почувствовал укол разочарования, но что-то заставляло его продолжать. На четвёртый день он нашёл среди книг, которые мать настояла взять с собой в Хогвартс, редкий том о динамике в древних культурах и отправил его с коротким сообщением: Грейнджер, Может быть, это поможет нам лучше понять, что происходит. Драко Он впервые подписался своим именем, и это почему-то казалось важным, значимым. Словно он говорил: «Это я, настоящий я, не наследник Малфоев, не бывший Пожиратель смерти, не враг — просто Драко». К его удивлению и радости, книга не вернулась. Ответа по-прежнему не было, но отсутствие отказа уже казалось победой. Воодушевлённый этим крошечным прогрессом, Драко продолжил свою кампанию. Каждый день — новый, тщательно подобранный подарок, каждый день — короткая записка. Не требуя ответа. И не ожидая его. На пятый день Драко отправил ей огненно-красное перо редкой южноамериканской птицы. Блейз, недавно вернувшийся в Хогвартс после затянувшихся до октября проверок нескольких семейных поместий, рассказал ему, что сидел рядом с Грейнджер на Зельях и видел, как её старое перо окончательно сломалось прямо посреди занятий. Грейнджер, Пожалуйста, не возвращай его. Я знаю, что твоё последнее перо сломалось сегодня утром, а в Хогсмид ты не сможешь пойти до выходных. Считай это не подарком, а школьным инвентарём. Просто возьми его. Пожалуйста. Драко В отчаянии последней просьбы было больше искренности, чем он планировал показать. Но, возможно, именно это сработало — филин вернулся без пера. На шестой день Драко заметил её за завтраком — сидящую в самом дальнем углу гриффиндорского стола, склонившуюся над книгой, с нетронутой тарелкой тостов перед ней. Она выглядела измученной, с тенями под глазами и бледной кожей. Его сердце сжалось от этого зрелища. Ей не хватает тебя, шепнул внутренний голос. Так же, как тебе не хватает её. Ваша связь требует близости. Драко отмахнулся от этой мысли. Он не мог поверить, что Грейнджер, упрямая, независимая, гордая Грейнджер, могла испытывать то же самое. Хотя… если верить тому, что говорил Блейз о своей тёте и её Сабе — истинные пары иногда буквально чахнут друг без друга. Звучало как сентиментальная чушь, но сейчас ощущалось пугающе реально. В тот вечер он отправил ей кроваво-красную розу, зачарованную так, чтобы она не вяла месяцами, и контейнер своей любимой мази от головной боли. Грейнджер, Ты почти не ешь. Почти не спишь. В библиотеке слишком мало свежего воздуха. Мазь поможет от головной боли, я сам всегда держу её под рукой для тех дней, когда зельеварение требует слишком много внимания. Красный цвет — для здоровья и силы. Пожалуйста, береги себя. Драко И снова филин вернулся без подарков. Этот маленький ритуал прочно укоренился в его жизни — каждый день новый подарок, новая записка. Просто знак, что он помнит о ней, что заботится, что замечает. Шарф из тончайшей шерсти альпаки, согревающий даже в самые холодные дни. (Температура в библиотеке слишком низкая. Не хочу, чтобы ты простудилась.) Небольшой флакон с эссенцией лаванды и ромашки для ванны. (Для лучшего сна. Только 3 капли на полную ванну.) Маленькая шкатулка с шоколадными трюфелями, тающими во рту. (Сахар необходим для работы мозга. Я видел, как ты пропустила обед.) Драко сам не до конца понимал, почему это стало так важно для него — заботиться о ней, оберегать её, пусть даже на расстоянии. Раньше ему и в голову не пришло бы переживать о том, спит ли Грейнджер достаточно или правильно ли питается. Но после того случая в Хогсмиде, после того, как он держал её в своих руках, чувствовал её слёзы на своей рубашке, видел её такой уязвимой, такой… его… что-то фундаментально изменилось. Она стала центром его мира. Её благополучие, её счастье стали для него важнее собственного. Эти чувства — желание защищать, утешать, радовать — были новыми, пугающими в своей интенсивности, но в то же время… правильными. Словно часть его всегда была предназначена для этого, всегда ждала момента, когда он наконец поймёт свою настоящую роль. *** Гермиона сидела в своей комнате старосты, сжимая в руках очередную записку от Малфоя. На столе перед ней лежала маленькая коллекция его подарков. Первые три подарка она гордо вернула, едва взглянув. Это было решение, принятое из чистого упрямства и страха. После того, что случилось в Хогсмиде, после того, как она потеряла контроль в его руках, впала в сабспейс, рыдала как ребёнок… она не могла позволить ему снова приблизиться. Гермиона до сих пор не могла поверить, что Малфой каким-то образом достал и прислал ей «Кодекс Истинных Душ» — настолько древнюю и редкую книгу по динамике, что даже МакГонагалл удивлённо приподняла брови, увидев её. Директриса сказала, что последний раз держала подобный экземпляр в руках, когда сама была студенткой. И вот, когда её перо сломалось прямо посреди записи пропорций ингредиентов для усовершенствованного Умиротворяющего бальзама, он отправил новое перо, словно Малфой обладал каким-то сверхъестественным знанием о её повседневных проблемах. Но больше всего её поразила записка, приложенная к перу. Как староста школы, ещё до войны, она сталкивалась с его каллиграфически идеальными отчётами о патрулях достаточно часто, чтобы заметить разницу — сейчас его почерк казался торопливым, почти нервным, а тон был совершенно не похож на его обычную надменность — он словно умолял её. Пожалуйста, не возвращай его. Я знаю, что твоё последнее перо сломалось. Просто возьми его. Пожалуйста. И вместо того, чтобы передать перо обратно филину, она оставила его. Рационализировала это тем, что впереди ещё пять эссе на сдачу и два проекта с приближающимися дедлайнами, а в Хогсмид можно будет пойти только в выходные. Чисто практичное решение, не более. Но это было только началом. Проклятая мазь действительно помогала от головной боли, которая мучила её всё чаще. Шарф был идеально тёплым для ледяных библиотечных закоулков, где она пряталась от всех. Эссенция для ванны дарила ей первый за недели нормальный сон. И каждый раз, когда она принимала новый подарок, внутри разгоралось странное, предательское тепло. А вместе с ним — жгучее чувство вины. Ты должна поговорить с ним, шептал внутренний голос. Ты не можешь продолжать принимать его заботу и ничего не давать взамен. Это несправедливо. Но она не могла. Не могла выдержать мысль о том, что снова окажется рядом с ним, снова почувствует его присутствие, его запах, его голос. Что снова потеряет контроль. Что снова… захочет большего. Потому что каждый раз, когда она использовала его перо или заворачивалась в его шарф, каждый раз, когда кусала его шоколад или наносила его мазь, глубоко внутри пробуждалось что-то, что она отчаянно пыталась похоронить. Желание быть рядом со своим человеком. Желание снова почувствовать то невероятное спокойствие, которое она испытала в его руках. Желание забраться к нему на колени, прижаться щекой к его груди, слушать биение его сердца и шептать «спасибо, спасибо за заботу, спасибо, что видишь меня, спасибо, что делаешь мой мир безопасным…» — Нет! — Гермиона вслух оборвала эти мысли, с такой силой сжимая записку, что пергамент смялся. Она была Гермионой Грейнджер. Героиней войны. Самой яркой ведьмой своего поколения. Она не нуждалась в ком-то, чтобы чувствовать себя в безопасности. Не нуждалась в защите, заботе, коленях, на которых можно свернуться калачиком и забыть о всех проблемах. Не нуждалась в Малфое из всех людей. Но ты принимаешь его подарки, напомнил предательский внутренний голос. Ты наслаждаешься его заботой. — Это просто справедливость, — пробормотала она вслух, словно пытаясь убедить саму себя. — После всего, что он сделал, всех оскорблений, всех лет ненависти и издевательств. Это минимальная компенсация, которую он мне должен. Но даже произнося эти слова, она знала, что лжёт. Потому что то, что она чувствовала к его подаркам, не было торжеством справедливости. Это было тепло. Благодарность. И да, желание ответить тем же. С каждым днём, с каждым новым подарком, с каждой заботливой запиской это желание росло. Стремление поблагодарить его. Быть рядом. Позволить ему снова прикоснуться к ней, снова дать ей то невероятное ощущение безопасности и покоя. И с каждым днём росла вина. За то, что она принимала его заботу, но не давала ничего взамен. За то, что одновременно хотела большего и сопротивлялась этому желанию всеми силами. За то, что часть её — та дикая, свободная, инстинктивная часть — хотела быть его Сабом, его парой, его… девочкой. Для Гермионы Грейнджер, привыкшей к ясности и определённости, эта смесь противоречивых эмоций была невыносима. И поэтому она делала то, что всегда делала в ситуациях, когда не могла найти ответа — погружалась в работу. Больше занятий. Больше проектов. Больше обязанностей. Больше патрулей. Больше дополнительных предметов. Больше, больше, больше — пока не оставалось времени думать, чувствовать, сомневаться. Рациональная часть её понимала, что это не решение. Что рано или поздно ей придётся столкнуться с тем, что происходит между ней и Малфоем. С этой странной, невозможной связью, которая, казалось, существовала до них и будет существовать после. Но пока она могла откладывать этот момент, загоняя себя до полного изнеможения, она так и делала. *** На десятый день Драко впервые заметил настоящие плоды своих стараний. Он наблюдал за ней через весь Большой зал, машинально отправляя в рот кусочки тоста. Сегодня Грейнджер не выглядела такой отстранённой, как обычно — рядом с ней сидела младшая Уизли, что-то увлечённо рассказывая. Но не это заставило его сердце пропустить удар. Грейнджер писала. Его красным пером. Тем самым пером южноамериканской птицы, которое он послал, когда её старое сломалось. Он не смог сдержать улыбку, тут же спрятав её за кружкой с тыквенным соком. Она использовала его подарок. Публично. Не скрываясь. Это казалось почти… заявлением. — Ты похож на влюблённого первокурсника, Малфой, — пробормотал сидящий рядом Блейз. — Думаешь, никто не замечает, как ты пялишься на Грейнджер? И эти ежедневные посылки… Драко не ответил, слишком сосредоточенный на Гермионе, которая в этот момент достала из сумки шоколадный трюфель из той коробки, что он отправил вчера, и положила его в рот. Он почти физически почувствовал, как лёд между ними тронулся. Она не просто приняла его подарки. Она использовала их. Ела его шоколад, писала его пером. И, если приглядеться, под мантией — да, это определённо был его шарф, обёрнутый вокруг шеи. — Судя по твоему идиотскому выражению лица, твоя благотворительная миссия продвигается успешно, — Блейз закатил глаза, но в его голосе не было настоящего осуждения. — Никогда не думал, что доживу до того дня, когда Драко Малфой будет ухаживать за Грейнджер. — Я не ухаживаю, — автоматически возразил Драко, наконец оторвав взгляд от Гермионы. — Я просто… забочусь. Слова повисли в воздухе, и до Драко медленно дошла ирония сказанного — он фактически заменил одно слово другим, не меняя смысла. Но произнести «ухаживаю» вслух казалось слишком… окончательным, слишком пугающим признанием. Это противоречило всему, чему его учили с детства. Его воспитывали быть сильным, безжалостным, ставить чистоту крови выше всего остального. Не… Не влюбляться в маглорождённую ведьму с копной непослушных каштановых кудрей и глазами, которые видели его насквозь. Влюбляться. Это слово впервые всплыло в его сознании, и Драко чуть не подавился тостом. Нет, нет, это было слишком… рано? Глупо? Невозможно? И всё же, разве можно было как-то иначе назвать это всепоглощающее желание быть рядом с ней, знать, что она в безопасности, что она счастлива? Это физическое страдание от её отсутствия? Эти сны о давно ушедших временах, где он был кем-то другим, и она — не совсем она, но так похожа — тянулась к нему всем своим существом? — Она использует моё перо, — тихо сказал он, словно это объясняло всё. — Ради Салазара, — хмыкнул Блейз, хотя его взгляд был мягче обычного. — Не забывай, мы говорим о девушке, которая составляла расписание подготовки к экзаменам за полгода. Она просто взяла то, что ей было нужно. Ничего личного. Драко кивнул, но внутренне не соглашался. Это было не «ничего личного». Это был знак. Крошечный, почти незаметный, но знак того, что стена, которую она возвела между ними, начинала давать трещины. И если для неё это было просто удобство — что ж, он готов был начать с этого. Готов был подождать, сколько потребуется. Потому что глубоко внутри он уже принял тот факт, что они связаны чем-то большим, чем их общая история, чем простая динамика, чем что-либо, что он мог объяснить. *** Гермиона чувствовала его взгляд на себе, но не поднимала глаз. Она знала, что Малфой наблюдает за ней — всегда наблюдает, когда они оказываются в одной комнате. И знала, что он заметил перо. Его перо. Она не планировала брать его сегодня. Собиралась использовать стандартное школьное, как делала последние дни. Но рука сама потянулась к красному перу, словно принимая решение за неё. И затем шоколад. Она знала, что это почти демонстративно — достать его трюфель прямо в Большом зале, где он мог видеть. Но не могла удержаться. Словно часть её хотела, чтобы он знал: она принимает его подарки, ценит его заботу, даже если не может сказать об этом вслух. — Финитэ Инкантатем для твоего транса, Гермиона, — голос Джинни вырвал её из задумчивости. — Ты слушаешь? — Прости, Джин, — Гермиона смущённо улыбнулась. — Я немного… отвлеклась. — На что? — Джинни быстро оглянулась на слизеринский стол и вернулась с победной ухмылкой. — Или мы задумались о ком-то конкретном? — Не понимаю, о чём ты, — слишком быстро отрезала Гермиона, чувствуя, как горят щёки. — Понимаешь, — Джинни наклонилась ближе, понизив голос. — Слухи о твоём таинственном поклоннике ходят по всей школе. Каждое утро — новый подарок. Очень романтично. — Это не романтика, — фыркнула Гермиона, хотя что-то внутри неё затрепетало от этого слова. — Это… извинение. За годы издевательств. Джинни скептически приподняла бровь. — Розы? Эфирное масло? Дорогущая мазь? Не похоже на просто извинение. — Откуда ты знаешь о… — Гермиона осеклась, увидев торжествующую улыбку подруги. — Это неважно. Я просто… приняла его извинения. Точка. — Конечно, — Джинни кивнула с преувеличенной серьёзностью. — А то, что твоё сердце делает сальто, когда ты замечаешь его филина по утрам, тоже ничего не значит? Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в Большой зал влетели совы с утренней почтой, и её внимание невольно переключилось на знакомого филина с чёрными перьями и жёлтыми глазами. Сердце почему-то забилось быстрее, и Джинни, заметив это, только хмыкнула. — Что и следовало доказать. Филин опустил перед ней небольшой свёрток и улетел, не дожидаясь ответа. Гермиона посмотрела на него, чувствуя странную смесь предвкушения и тревоги. Что он прислал сегодня? И почему она так ждала этого момента каждое утро? — Ну? — поторопила Джинни. — Не собираешься открывать? — Не здесь, — пробормотала Гермиона, быстро пряча свёрток в сумку. Она слишком хорошо представляла реакцию однокурсников, если узнают, что Драко Малфой отправляет ей подарки. — Ты невыносима, — простонала Джинни, но не стала настаивать. — Ладно, мне пора на тренировку. Увидимся вечером? — Да, конечно, — рассеянно ответила Гермиона, уже думая о том, что могло быть в свёртке. *** Профессор МакГонагалл с удивлением посмотрела на стоящего перед ней ученика. Драко Малфой, безупречно одетый, как всегда, но с новым выражением в глазах — решительным, почти… смиренным? — Мистер Малфой, — она указала на стул напротив своего стола, — чем я могу вам помочь? Драко сел, выпрямив спину, руки сложены на коленях. Как истинный наследник Малфоев, подумала МакГонагалл, вспоминая его отца в том же возрасте. Но что-то было иначе. Что-то менее… высокомерное в его осанке. — Директор, — начал он, голос звучал твёрдо, несмотря на то, что внутри всё сжималось от нервозности, — я хотел бы взять на себя некоторые обязанности в школе. Как часть моего… искупления. МакГонагалл наклонила голову, изучая его с интересом. — Искупления, мистер Малфой? — Да, — он не отвёл взгляд, что было непросто под её пристальным изучением. — Я знаю, что не могу изменить прошлое. Но я могу попытаться сделать настоящее… лучше. Хотя бы немного. Драко не стал уточнять, что его внезапное желание помогать имело конкретную цель — сделать легче жизнь Грейнджер, чтобы она не загоняла себя до истощения. Луна как-то между делом рассказала ему о её расписании — патрули каждый вечер, дополнительные занятия с отстающими учениками, три исследовательских проекта, факультативы… После этого он заметил, как она раз за разом просила у преподавателей новые задания, словно пыталась заполнить каждую минуту своей жизни. Она явно не хотела оставаться наедине со своими мыслями. Он слишком хорошо знал это чувство, эту отчаянную потребность в отвлечении. МакГонагалл долго смотрела на него, словно пытаясь разглядеть что-то скрытое. Затем, к его удивлению, её губы тронула лёгкая улыбка. — Что ж, мистер Малфой, так получилось, что мисс Грейнджер в последнее время проявляет… чрезмерное усердие в принятии обязанностей, — директор вздохнула. — Она приходит ко мне с просьбами о новых поручениях почти ежедневно. Я начинаю беспокоиться о её здоровье. Драко кивнул, стараясь не показать, насколько сильно его задевали эти слова. Он видел, как с каждым днём Гермиона становилась бледнее, как тени под её глазами становились темнее, как её щёки, раньше всегда на вид мягкие и розовые, теперь впали. Она изнуряла себя. — Я буду счастлив взять часть её патрулей на себя, профессор. — Думаю, это хорошее начало вашего… искупления, — она кивнула, делая пометку в своём расписании. — Мисс Грейнджер патрулирует третий этаж и библиотечное крыло по вторникам и четвергам. Если вы возьмёте эти дежурства, я уверена, она будет… — МакГонагалл замялась, явно сомневаясь в своих словах, — …признательна. Особенно учитывая недавний всплеск активности среди парочек после отбоя. Драко почувствовал, как его щёки слегка теплеют. Этот новый обычай — как Дом кормит своего Саба с рук за обедом или как Саб сидит у ног своего Дома в общей гостиной — всё это противоречило его воспитанию. В кругах, где он вырос, динамика выражалась едва уловимыми жестами — лёгкое прикосновение к запястью, особая интонация, взгляд, понятный только двоим. Не то чтобы он осуждал — кто он такой, чтобы судить после всего произошедшего? — но идея, что кому-то нравится эта публичная интимность, желание сделать других свидетелями своей связи, казалась ему глубоко чуждой. Как будто сама суть динамики обесценивалась, становясь частью повседневного спектакля. — Я справлюсь, профессор, — заверил он её. — Уверена, что так, — МакГонагалл посмотрела на него поверх очков. — Но, мистер Малфой… — Да, профессор? — Если ваше внезапное желание помочь имеет какое-то отношение к мисс Грейнджер лично, а не только к её обязанностям, я надеюсь, вы будете… деликатны. Драко почувствовал внезапный жар, разливающийся по лицу, и с досадой понял, что, скорее всего, сейчас он краснеет как первокурсник. Неужели он настолько прозрачен? — Я не знаю, о чём вы, профессор, — попытался он, но МакГонагалл только вздохнула. — Мистер Малфой, я была учителем дольше, чем вы живёте на этом свете. Я видела достаточно влюблённых подростков, чтобы узнать симптомы. И, — она помедлила, — ваша семья имеет определённую… историю в этом отношении. Драко замер. — Историю, профессор? МакГонагалл, казалось, взвешивала свои следующие слова. — Скажем так, вы не первый Малфой, которого привлекает умная, сильная ведьма маглорождённого происхождения. И я лишь надеюсь, что в вашем случае история закончится… счастливее. Драко ощутил, как по спине пробежал холодок. Что именно имела в виду МакГонагалл? — Профессор, я… — Не нужно объяснений, мистер Малфой, — она подняла руку. — Просто будьте осторожны. С собой и с ней. Мисс Грейнджер прошла через многое, как и вы. У некоторых раны заживают медленнее, чем у других. *** Гермиона чуть не топнула ногой от досады, когда МакГонагалл сообщила ей, что Малфой взял на себя часть её патрулей. — Но профессор, я прекрасно справляюсь с моим расписанием, — возразила она, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Мне не нужна помощь, особенно от… МакГонагалл подняла руку, останавливая её. — Мисс Грейнджер, это не обсуждается. Вы истощены. За последний месяц вы заметно похудели, и я сомневаюсь, что это результат сознательной диеты, — её тон смягчился. — Вы просите новые поручения почти ежедневно. Как ваш педагог и директор, я обязана беспокоиться о вашем здоровье. Гермиона закусила губу, чувствуя себя загнанной в угол. В глубине души она знала, что МакГонагалл права. Её собственное отражение в зеркале пугало её. И она действительно не могла вспомнить, когда последний раз нормально ела. После того как Малфой в одной из своих записок попросил её не забывать о еде, она пыталась заставить себя питаться регулярно. Но пища не усваивалась, словно её организм был слишком занят поддержанием этого лихорадочного ритма, чтобы тратить энергию на пищеварение. Но признать, что Малфой прав, что она нуждается в отдыхе, что его забота, какой бы назойливой она ни была, имеет под собой основания — это было невыносимо. Это значило бы признать, что он имеет над ней какую-то власть. Что она не полностью контролирует свою жизнь. — Вам нужно больше отдыхать, мисс Грейнджер, — твёрдо сказала МакГонагалл, не оставляя места для возражений. — Я не предлагаю, я настаиваю. Мистер Малфой взял ваши патрули по вторникам и четвергам. Используйте это время для сна. Гермиона стиснула зубы, но кивнула. Когда она вышла из кабинета директора, внутри неё кипела ярость. Как он смеет? Разрушать её планы, её тщательно выстроенную систему занятости, её единственный способ не думать о нём постоянно? Ещё хуже было осознавать, что глубоко внутри, в том тёмном уголке сознания, который она отказывалась признавать, жила глупая, предательская благодарность. Весь вечер эта ярость тлела в ней, а на следующее утро, когда очередная записка и маленький свёрток прибыли с его филином, она взорвалась. Гермиона даже не взглянула на содержимое подарка, с треском разорвав обёртку и выудив оттуда записку. Перевернув пергамент, она схватила то самое ярко-алое перо и быстро, с такой силой, что чуть не порвала бумагу, нацарапала ответ. Филин растерянно моргнул жёлтыми глазами, когда она резко сунула смятую записку в его клюв. Малфой, клянусь Годриком, если твой чёртов филин ещё хоть раз принесёт мне посылку от тебя, я скормлю его твоей совести — если она у тебя есть. Не нужны мне твои извинения в виде дорогих побрякушек. Не нужна твоя фальшивая забота. Не нужно твоё вмешательство в мою жизнь. Ты был мерзавцем семь лет, и внезапная смена ролей не делает тебя меньшим ублюдком. Отстань от меня. Когда филин с её посланием улетел, она испытала мрачное удовлетворение. Пусть знает, что его игры не работают. Что его «забота» не нужна и не желанна. Что она не позволит себя контролировать, пусть даже и такими мягкими, незаметными способами. Но вместо облегчения, которого она ожидала, в груди поселилась странная, тупая боль. И ночью, ворочаясь без сна в своей постели, Гермиона не могла избавиться от воспоминания о его силуэте через весь Большой зал, когда филин вернулся к нему. Даже с такого расстояния она отчётливо видела, как выпрямилась его спина, когда птица опустилась перед ним. Как изменилась его поза — из безразлично-сутулой в напряжённо-прямую. Как он резко подался вперёд, хватая записку. Несколько секунд он был абсолютно неподвижен — видимо, читал. А потом его плечи словно опустились под невидимым грузом. Голова чуть склонилась. Рука с запиской безвольно легла на стол. И когда он поднял лицо, даже через весь зал, даже не видя деталей, она почувствовала перемену. Как в одно мгновение от его фигуры повеяло таким одиночеством, что внутри что-то сжалось. Блейз Забини, сидевший рядом с ним, вдруг положил руку на его плечо — жест, который она никогда не видела или попросту не замечала между слизеринцами. И от этого простого движения стало ещё хуже. Он выглядел… раненым. Не обиженным, не рассерженным, а искренне, глубоко раненым, словно она ударила его ножом, а не отправила резкую записку. *** Драко смотрел на слова, нацарапанные на обратной стороне его записки, и чувствовал, как что-то внутри него скручивается в тугой узел. Её почерк был неряшливым, буквы наползали друг на друга. Слова жалили, словно физические удары. Драко перечитал записку трижды, пытаясь найти что-то между строк, какой-то намёк на то, что это не так категорично, как кажется. Но нет, всё было предельно ясно — она не хотела его заботы. Не хотела его внимания. Не хотела его присутствия в своей жизни. Это задело его глубже, чем он мог признать даже себе. Сильнее, чем когда-то задевали её отказы от его подарков. Тогда у него хотя бы была надежда, что со временем… Но этот яростный отказ не оставлял места для надежды. Блейз, сидевший рядом за завтраком, заметил его выражение лица. — Плохие новости? — спросил он, кивая на записку. Драко молча протянул ему записку, не в силах объяснить голосом то, что чувствовал. Пусть лучше прочтёт сам — слова всё равно застряли бы в горле. Забини быстро пробежал глазами по строчкам и присвистнул. — Ого. Грейнджер не стесняется в выражениях. — Она права, — устало сказал Драко, забирая записку и пряча её в кармане мантии. — Я не должен был вмешиваться. — Эй, — непривычно серьёзно сказал Блейз, — я не понимаю, что происходит между вами двумя, и, честно говоря, не хочу понимать. Но то, как она выглядит последнее время… ей действительно нужна помощь, даже если она этого не признаёт. Драко тряхнул головой. — Не мне её спасать, Блейз. Как она и написала, я разрушал её жизнь годами, а теперь вдруг решил, что имею право её чинить? Чистейшее лицемерие, ты не находишь? Он резко встал, оставив нетронутым свой завтрак, и вышел из Большого зала, чувствуя, как внутри нарастает странная, физическая боль. Он не знал, было ли это просто разочарование или что-то глубже, связанное с их Динамикой. Но он знал, что должен уважать её желание. Должен держаться на ещё большем расстоянии. Следующие несколько дней Драко не отправлял ей записок и подарков. Каждое утро было пыткой — смотреть на неё через весь зал, видеть, как она становится всё бледнее, всё тоньше, и не иметь возможности помочь, позаботиться, хоть как-то облегчить её ношу. Он продолжал выполнять её патрули, но теперь это казалось почти насмешкой. Физически он мог взять на себя часть её обязанностей, но не мог заставить её отдыхать, есть, заботиться о себе. И от этого бессилия его буквально мутило. Но его природа была сильнее его. Инстинкты Дома, обострённые странными снами, этой непонятной связью с прошлым, требовали заботиться о ней, защищать, утешать. Не иметь возможности быть рядом, писать ей, посылать маленькие знаки внимания — это буквально убивало его. С каждым днём физическая боль становилась сильнее. Драко чувствовал себя так, словно внутри него что-то умирало — медленно, мучительно, оставляя после себя пустоту, которую ничто не могло заполнить. И когда на четвёртый день Луна обронила, что Гермиона проплакала всю ночь в туалете Плаксы Миртл, что-то в нём сломалось. Несмотря на её просьбу не вмешиваться, несмотря на риск снова вызвать её гнев, он не мог больше сидеть сложа руки. Если он не мог подойти к ней, не мог говорить с ней, то хотя бы мог… писать. Посылать подарки. Пусть даже она выбросит их, не читая, не открывая. Он должен был попытаться. Он снова начал отправлять ей записки — короче, более сдержанные, но такие же искренние. Не каждый день, чтобы не давить, но достаточно регулярно, чтобы она знала — он всё ещё здесь. Всё ещё заботится. Иногда к запискам прилагались небольшие подарки — новая закладка для её книг, редкая монография по трансфигурации, коробочка с имбирными бисквитами, которые, как поделилась с ним Луна, Гермиона любила с детства. Она не отвечала. Не благодарила. Не отправляла новых гневных записок с требованием прекратить. Просто… молчала. Но Драко видел, как она пролистывает присланную им монографию за завтраком. Видел новую закладку, торчащую из её учебника по Чарам. Видел, как она жуёт один из его имбирных бисквитов, работая над эссе в библиотеке. Это было немного. Почти ничего. Но достаточно, чтобы боль внутри стала чуть менее острой. Достаточно, чтобы он мог дышать. Он не пытался с ней заговорить, уважая её желание дистанции. Узнавал о том, как она, от Луны и Блейза, которые, казалось, взяли на себя роль неофициальных посредников между ними двумя. И продолжал выполнять её патрули, тайно радуясь, что хотя бы так может облегчить её непосильную ношу. Драко смотрел на письмо от матери, доставленное утром вместе с обычной посылкой сладостей. Дорогой Драко, Твоё последнее письмо обеспокоило меня. Сны, о которых ты пишешь, не похожи на обычные ночные видения. И имя, которое ты упоминаешь — Элиас — имеет особое значение для нашей семьи, хотя мы редко говорим об этом. Я подписала разрешение для твоего визита домой на первые выходные ноября. Есть вещи, которые лучше обсуждать лично, не доверяя бумаге. Мне нужно показать тебе кое-что в нашей семейной библиотеке. Береги себя, мой дорогой. И помни, что какими бы пугающими ни казались эти сны, они — лишь часть тебя, часть нашей истории. С любовью, Твоя мать Драко перечитал письмо несколько раз, чувствуя, как сердце колотится в груди. Его мать знала что-то об Элиасе. О его снах. О том, что с ним происходило. Часть его хотела отправиться домой немедленно, но он сдержал этот порыв. После войны любая его самовольность оценивалась особенно строго — то, что для других студентов обернулось бы простым взысканием, для него могло означать пересмотр условий освобождения. Терпение, как никогда раньше, стало важнейшей добродетелью. Но до дня поездки оставалась ещё неделя. Неделя, в течение которой ему предстояло продолжать свои попытки достучаться до Грейнджер. И, несмотря на её явное отторжение, он не мог сдаться. Что-то глубоко внутри кричало, что это слишком важно, что от этого зависит слишком многое, чтобы просто отступить. Он не знал всей истории тех людей из снов — Элиаса и Элизабет — но каждое утро просыпался с ощущением утраты, такой глубокой, что хотелось кричать. Какой бы ни была их история — она не имела счастливого финала. Их финал был трагичным. И каким-то образом связанным с ним и Грейнджер. И если существовал хоть малейший шанс не повторить эту неизвестную трагедию, если для этого ему нужно было заслужить её доверие, её прощение — он был готов. Впервые в жизни Драко Малфой был готов бороться за что-то большее, чем его гордость. *** Мэнор встретил Драко тишиной. После шумного, бурлящего жизнью Хогвартса огромный особняк казался ещё более пустым и холодным, чем обычно. Отсутствие отца ощущалось в каждом углу, а освобождение большинства домовых эльфов, предписанное судом как часть реституционных мер, лишило дом последних признаков жизни. Особняк напоминал музей — прекрасный, величественный, но мёртвый. Нарцисса ждала его в малой библиотеке — комнате, которая всегда была её личным убежищем. В отличие от основной библиотеки Мэнора с её тёмными панелями и тяжёлыми гардинами, эта комната была светлой, с большими окнами, выходящими на зимний сад. Здесь хранились не фамильные гримуары и книги по тёмным искусствам, а личная коллекция Нарциссы — поэзия, история, мемуары. Она поднялась навстречу, когда он вошёл, и Драко был поражён тонкими изменениями в её облике. Всегда изящная, всегда безупречная, сейчас она выглядела… мягче. Несколько серебряных нитей среди платиновых волос на висках — там, где раньше она каждое утро безошибочно накладывала маскирующие чары. Чуть более заметные линии вокруг глаз, которые обычно скрывала идеально наложенная вуаль осветляющего крема. Но взгляд — взгляд был яснее, спокойнее, чем он помнил. — Драко, — она обняла его, крепче, чем обычно позволяла себе. — Как я рада тебя видеть. — Здравствуй, мама, — он обнял её в ответ, вдыхая знакомый аромат жасмина и амбры. — Ты хорошо выглядишь. Это было правдой, несмотря на все изменения. Без постоянного страха, без необходимости поддерживать определённый образ, Нарцисса Малфой наконец выглядела… свободной. — Присядь, — она указала на маленькую софу у камина. — Чаю? Драко кивнул, устраиваясь на софе и наблюдая, как его мать лично готовит чай — действие, которое раньше всегда выполняли эльфы. Ещё одно изменение, ещё одно напоминание о том, как их жизнь перевернулась. — Твоё письмо было… загадочным, — начал он, когда она протянула ему чашку. — Да, — Нарцисса села напротив, элегантно расправив складки платья. — Потому что история, которую я собираюсь рассказать, не предназначена для чужих ушей. Или глаз. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — В твоём письме ты упомянул сны о человеке по имени Элиас Малфой. Сны, в которых ты… видишь глазами этого человека. Чувствуешь то, что чувствовал он. — Это не было вопросом, но Драко кивнул. — И там есть девушка. Элизабет. — Да, — признал он, чувствуя странное облегчение от того, что наконец мог говорить об этом открыто. — Она… маглорождённая. Мы… то есть, Элиас и она, они… — Влюблены, — закончила за него Нарцисса, её голос был мягким, без тени осуждения, которую Драко ожидал услышать. Драко наклонился вперёд, забыв о чае. — Ты знаешь об этом? О моих снах? Об Элиасе? Нарцисса кивнула, отставляя свою чашку. — Элиас Малфой жил более двухсот лет назад. Он был прямым предком твоего отца — старшим сыном Септимуса Малфоя, наследником титула и состояния. И да, он влюбился в маглорождённую ведьму по имени Элизабет Гревенхейм. Драко почувствовал, как по спине пробежал холодок. Гревенхейм. Он не знал этой фамилии из своих снов, но она казалась… правильной. — Что с ними случилось? — спросил он, хотя что-то подсказывало ему, что ответ не будет счастливым. Нарцисса вздохнула, её глаза затуманились грустью. — История не из приятных, Драко. Семья Малфоев всегда гордилась чистотой крови. В те времена даже больше, чем сейчас. Когда Септимус узнал о чувствах своего сына к маглорождённой, он пришёл в ярость. Он немедленно устроил брак Элиаса с дочерью Блэков — Изабеллой. — Но Элиас не хотел этого брака, — прошептал Драко, вспоминая фрагменты своих снов, тот ужас и отчаяние, которые он чувствовал. — Нет, не хотел, — подтвердила Нарцисса. — Но в те времена дети подчинялись воле родителей, особенно в древних семьях, таких как наша. Элиас был вынужден подчиниться. Его обручили с Изабеллой Блэк, назначили дату свадьбы. Она сделала паузу, словно собираясь с силами для самой тяжёлой части истории. — А что случилось с Элизабет? — спросил Драко, хотя ответ уже формировался в его сознании, складываясь из кусочков снов, из того душераздирающего горя, которое он иногда ощущал, просыпаясь. Нарцисса отвела взгляд, глядя на пламя в камине. — Есть разные версии. Согласно официальным семейным хроникам, она попыталась помешать свадьбе, используя тёмную магию, и была казнена Советом Чистокровных за её применение. Но есть и другая версия, передаваемая шёпотом среди женщин нашего круга… Она замолчала, и Драко понял, что она колеблется, не уверенная, стоит ли продолжать. — Пожалуйста, мама, — тихо попросил он. — Я должен знать. Нарцисса встретилась с ним взглядом, и впервые за долгое время он увидел в её глазах не сдержанность или осторожность, а открытую, сырую боль. — Согласно этой версии, именно Септимус вместе с отцом Изабеллы убили Элизабет, — произнесла она тихо, но каждое слово ударяло как молот. — Они боялись, что Элиас и Элизабет сбегут вместе. Боялись, что их союз оскорбит обе семьи. И поэтому они решили… устранить проблему. Драко не мог дышать. В его голове вспыхнули видения — скрюченная фигура девушки на полу, кровь на каменных плитах, крики, которые до сих пор иногда преследовали его во сне. Такие похожие на те крики, что он слышал в своём собственном доме, когда Гермиону пытали… — А Элиас? — выдавил он, хотя уже знал. — В день свадьбы, после церемонии, Элиас вернулся в свои комнаты и выпил яд, — просто сказала Нарцисса. — Он оставил записку, где обвинял отца в смерти Элизабет и проклинал нашу семью. Написал, что однажды вернётся, когда мир будет готов, чтобы исполнить своё обещание ей. Драко слушал, и перед его глазами разворачивались картины — не смутные, как в снах, а яркие, осязаемые, словно его собственные воспоминания. Элиас, склонившийся над хрустальным флаконом с изумрудно-зелёной жидкостью. Перо в его руке, выводящее последние слова: «Я найду тебя, моя Элизабет, в этой жизни или в следующей». Горькая жидкость на губах, обжигающая горло. А потом тьма. — Их нашли стражники через час после свадьбы, — продолжала Нарцисса, не замечая его тихой агонии. — Изабелла, несчастная девушка, была сломлена. Она вышла за человека, который умер, чтобы не быть с ней, любя другую. Традиции не позволяли ей уйти в монастырь или вернуться к семье, как она хотела. Она была вынуждена оставаться в Мэноре, одинокая, нелюбимая, ненавидимая слугами, которые боготворили Элиаса. Драко слушал, чувствуя, как что-то тёмное и холодное сворачивается в груди — ужас, отвращение, но прежде всего, гнев. Гнев на своих предков, способных на такую жестокость. Гнев на весь чистокровный мир, который привёл к такому концу двух людей, любивших друг друга. И где-то глубоко внутри — страх. Леденящий, парализующий страх, что история может повториться. Что он, как и Элиас, может потерять Гермиону из-за предрассудков, из-за прошлого, из-за стен, которые они оба выстроили между собой. Воображение рисовало жуткие картины — Гермиона, с каждым днём всё более бледная, всё более истощённая, загоняющая себя до предела. Гермиона, которая однажды просто… исчезнет. Растворится в своих обязанностях, своей работе, своём отчаянном стремлении контролировать всё, кроме того, что происходит внутри неё. Она просто… уйдёт. Не от яда, как Элиас, не от руки убийцы, как Элизабет. Просто исчезнет, постепенно, день за днём, пока не останется лишь оболочка, лишь тень той Гермионы, которую он знал. Драко отчаянно встряхнул головой, отгоняя эти мысли. Нет. Он не позволит этому произойти. Не в этот раз. История не повторится, пока он жив. Но тут же новый страх охватил его — что, если она никогда не ответит ему взаимностью? Что, если ненависть и боль прошлого слишком сильны, чтобы преодолеть их? Что, если она никогда не сможет доверять ему настолько, чтобы позволить себе быть его Сабом, его парой, его… — Драко? — голос матери вывел его из мрачных размышлений. — Ты побледнел. Может быть, достаточно на сегодня? Он посмотрел на неё, и внезапно все слова, все мысли, все страхи, которые он так тщательно скрывал, хлынули наружу. — Мама, я думаю, что Гермиона Грейнджер — реинкарнация Элизабет, — выпалил он, чувствуя одновременно облегчение и ужас от того, что произнёс это вслух. — Я думаю, что она мой истинный Саб. И я думаю, что она умрёт, если я не найду способ помочь ей. Нарцисса не выглядела шокированной, как он ожидал. Вместо этого в её глазах было понимание, словно она ждала этого признания. — Расскажи мне всё, — просто сказала она. И он рассказал. О том, как впервые увидел её на распределении — маленькую девочку с копной непослушных волос и слишком умными глазами. О том, как годами издевался над ней, потому что не мог объяснить странную фиксацию, которую испытывал. О том, как видел её пытки в этом самом доме и чувствовал, как его собственное тело разрывается от каждого её крика. О том, как спас её в Хогсмиде и как она впала в сабспейс от его командного тона. О том, как она с тех пор избегает его, загоняя себя до полного истощения. — Я пытался о ней заботиться, мама, — его голос дрожал от напряжения. — Посылал ей подарки, записки. Взял часть её обязанностей. Но она… мне кажется, она боится. Чего-то, связанного со мной. Может, своей реакции на меня? Не знаю. Но она буквально загоняет себя до изнеможения, словно пытаясь… сбежать. Он провёл рукой по волосам, чувствуя себя таким беспомощным, таким отчаянным, как никогда раньше. — Я не знаю, что делать, — признался он, и эти слова стоили ему больше усилий, чем любое признание в его жизни. — Если я надавлю, она никогда не простит меня. Если отступлю — она продолжит себя разрушать. Я… я просто не знаю. Высказавшись, он почувствовал странное опустошение. Драко Малфой, наследник древнего рода, сильный Дом, гордый слизеринец — и вот он сидит перед матерью, разбитый, растерянный, не знающий, как помочь девушке, которая, возможно, даже не хочет его помощи. Но это же была его мать. Женщина, подарившая ему жизнь. Женщина, научившая его любви, когда его отец учил только силе и жестокости. Женщина, которая солгала самому Тёмному Лорду в лицо, чтобы защитить его. Если кто-то и мог понять его, помочь ему — это была она. Нарцисса молчала долго, глядя на огонь в камине, словно видела там ответы на все его вопросы. Когда она наконец заговорила, её голос был тихим, но уверенным. — Знаешь, Драко, когда ты был совсем маленьким, ты ужасно боялся громких звуков, — начала она, и он удивлённо моргнул от такой неожиданной смены темы. — Гроза, фейерверки, даже хлопанье дверью — всё это вызывало у тебя панику. Ты забивался в угол, затыкал уши и плакал так, что сердце разрывалось. Драко молчал, не понимая, к чему она ведёт. — Твой отец хотел, чтобы я просто запретила тебе бояться, — продолжала Нарцисса с лёгкой улыбкой. — Заставила тебя преодолеть страх силой воли. Но я знала, что это только сделает всё хуже. Вместо этого я начала… приучать тебя к громким звукам. Постепенно. Немного громче каждый раз, но всегда держа тебя за руку, всегда рядом. Она наклонилась вперёд, её взгляд стал интенсивнее. — Ты не можешь заставить мисс Грейнджер принять вашу связь, Драко. Не можешь приказать ей доверять тебе. Это должно прийти от неё самой. Но ты можешь… быть рядом. Тихо, ненавязчиво. Показывать, что ты никуда не денешься, но и не собираешься вторгаться в её пространство без приглашения. Драко обдумывал её слова, чувствуя, как что-то внутри него начинает проясняться. — Ты предлагаешь мне просто ждать? Но что, если она никогда не будет готова? — Я предлагаю тебе быть терпеливым, — мягко поправила Нарцисса. — Продолжай делать то, что уже делаешь — заботиться о ней, не требуя ничего взамен. И, возможно, найди способ показать ей, что ты изменился по-настоящему. Не ради неё, а ради себя. Потому что хочешь быть лучше. — Но как? — спросил он почти отчаянно. — Как мне доказать, что я не тот Малфой, которого она знала все эти годы? Нарцисса на мгновение задумалась. — Что ей действительно важно? Не как потенциальному Сабу, не как реинкарнации Элизабет. Что важно для Гермионы Грейнджер, как личности? Драко не нужно было долго думать. — Справедливость, — тут же сказал он. — Равенство. Защита тех, кто не может защитить себя сам. Домашние эльфы, оборотни, магглорождённые… Он замолк, осознав, куда она клонит. — Ты предлагаешь мне… поддержать её дело? Г.А.В.Н.Э или как там она это называла? — Я предлагаю тебе найти способ показать, что твои изменения искренни, — Нарцисса пожала плечами с элегантностью, которую не смогли разрушить даже тяжёлые годы войны. — Что ты не просто пытаешься произвести на неё впечатление, а действительно переосмыслил свои взгляды. И да, если это включает в себя поддержку освобождения домашних эльфов, — тут её губы дрогнули в лёгкой улыбке, — то, возможно, это не такая уж большая цена. Драко издал смешок, чувствуя, как что-то закаменевшее внутри начинает таять. Образы Гермионы, истончающейся день за днём, сменились другими — Гермиона, улыбающаяся ему через Большой зал. Гермиона, благодарная за его неожиданную поддержку её инициатив. Гермиона, постепенно начинающая видеть в нём не врага, а… — И, Драко, — голос Нарциссы вырвал его из мечтаний, — помни, что история не обязательно должна повторяться. Времена изменились. Мир изменился. И ты — не Элиас. — А ты, — он посмотрел на мать с новым пониманием, — не Септимус. — Нет, — тихо согласилась она. — Я мать, которая хочет, чтобы её сын был счастлив. Даже если для этого придётся разрушить несколько вековых предрассудков. Драко подался вперёд и обнял её, вдыхая знакомый запах её духов, чувствуя её тепло, её поддержку, её безусловную любовь. Пусть она была Сабом по своей магической природе, но для него она всегда была сильнейшей опорой, надёжным якорем в бурном море жизни. — Спасибо, мама, — прошептал он, не стыдясь слёз, которые жгли глаза. — Всегда, мой мальчик, — так же тихо ответила она, гладя его по волосам. — Всегда. Они провели остаток дня, разговаривая обо всём и ни о чём — о школе, о его планах на будущее, о её жизни в Мэноре без отца. Странно, но только сейчас, когда их семья потеряла почти всё, Драко наконец почувствовал, что обрёл что-то невероятно ценное — возможность говорить с матерью не как наследник с хранительницей традиций, а просто как сын с матерью. И где-то в глубине души зрел план. План, как показать Гермионе, что он изменился. План, как доказать, что он достоин быть её Домом, её защитником, её… партнёром. Элиас и Элизабет потерпели поражение в своей истории. Но Драко и Гермиона могли написать свою собственную. И он был полон решимости, что их история будет иметь счастливый конец.