Триста лет до счастья

Гермиона переступила порог комнаты Драко, и тепло от камина мягко коснулось её щёк, розовых от холодного воздуха слизеринских подземелий. Её взгляд скользнул по пространству — и задержался в удивлении. Книги. Десятки книг — не только аккуратно расставленные на полках, но и сложенные стопками на полу, некоторые раскрытые, с потрёпанными закладками и крошками печенья между страниц. В серебряных рамках на комоде мерцали колдографии — Нарцисса, улыбающаяся в саду, без вычурных нарядов, в простом платье, с испачканными землёй руками. Блейз и Драко на мётлах, ещё мальчишки, хохочущие над чем-то, о чём теперь можно было только догадываться. И ещё одно изображение его матери, но уже среди строительного хаоса обновлённого мэнора. Нарцисса гордо демонстрировала свой первый барельеф, с гипсом в волосах и счастливой улыбкой на лице. На прикроватной тумбочке теснились три чашки в разной степени опустошённости, рядом валялись обёртки от шоколада и недоеденное яблоко с потемневшим срезом. Шахматная доска с незаконченной партией, где белый король лежал на боку в знак капитуляции. Старый свитер, небрежно брошенный на кресло. На полу у кровати — один носок, явно потерявший пару. Это была не та стерильная, идеально прибранная комната, которую она ожидала увидеть у Драко Малфоя. Это было место, где жили. По-настоящему, беспорядочно, по-человечески жили. — Ты первая, — его голос за спиной прозвучал тихо, почти неуверенно. Гермиона обернулась, приподняв брови: — Первая? Не верю. Угол его рта чуть дёрнулся. — Первая гриффиндорка, — он тихо усмехнулся. — Никогда не думал, что такое случится. А теперь ты стоишь здесь и видишь, что великий Драко Малфой ест печенье прямо в постели и не убирает за собой чашки. Под ложечкой у Гермионы что-то перевернулось, словно кто-то подбросил монетку в её желудке. В этом простом признании было что-то, от чего хотелось одновременно спрятаться и остаться навсегда. — Спасибо, — ответила она, и сама не поняла, откуда взялась эта хрипотца в голосе. Драко взмахнул палочкой, и на столике у камина появились две дымящиеся чашки — одна с котёнком, который лениво потягивался на боку, вторая с надписью «Лучший зельевар» кричаще-розовыми буквами. Пар поднимался неровными струйками, и комнату наполнил знакомый аромат. — Бергамот, — сказал он, протягивая ей чашку с котёнком и старательно избегая её взгляда. — С молоком, без сахара. Её любимый чай. Именно такой, какой она всегда пила за завтраком. Гермиона взяла чашку, и тепло керамики разлилось по ладоням, доходя до самых кончиков пальцев. Попыталась унять внезапную дрожь в коленях. Он заметил. Запомнил. Знал, как она пьёт чай, хотя они сидели за разными столами все эти годы. Опустившись на край дивана, она поднесла чашку к губам, вдыхая знакомый аромат бергамота. Драко сел напротив. На его лице чередовались свет и тени от огня в камине, делая резкими те черты, что обычно были мягкими, и смягчая обычно острые линии. Его руки обхватили собственную чашку, но она видела, как подрагивают длинные пальцы. — Итак, — начал он, и пауза растянулась, наполненная невысказанным. — Ты рассказала им. — Да, — кивнула Гермиона, делая глоток. Фаланги его пальцев побелели, так сильно он сжал чашку. Между бровями появилась морщинка. — Рон выглядел так, будто его сейчас хватит удар, — призналась она, поднося чашку к губам, чтобы скрыть невольную улыбку. Драко издал звук, похожий на смешок, но глаза остались серьёзными. — Неудивительно, — сказал он, вглядываясь в янтарную глубину чая, словно надеясь найти там ответы. — Я бы тоже был в шоке, если бы моя лучшая подруга вдруг сказала, что встречается с… Он замолчал, как будто слова застряли в горле. Его взгляд метнулся к левому запястью, скрытому под рукавом рубашки. — С кем? — тихо спросила она. Драко поднял глаза, и в них плескалось столько боли, что у неё перехватило дыхание. — С Пожирателем Смерти, — произнёс он почти беззвучно. — С тем, кто стоял и смотрел, как тебя… Руки Драко задрожали сильнее, и чай выплеснулся через край чашки, оставляя мокрый след на его пальцах. Он, казалось, не заметил. Не задумываясь, Гермиона поставила свою чашку на столик — котёнок на боку недовольно дёрнул хвостом от резкого движения — и протянула руки через разделявшее их пространство. Её ладони накрыли его пальцы, всё ещё сжимавшие чашку. Они были горячими от керамики, но кончики — ледяными. — Я рассказала им всё, — сказала она. — Как ты изменился. О письмах. О том, как вёл себя в Хогсмиде. И Гарри… Драко вскинул голову. По тому, как расширились его зрачки, как он затаил дыхание, Гермиона поняла — в этот момент он боялся услышать ответ больше, чем когда-либо боялся чего-то в жизни. — Гарри сказал, что даст тебе шанс, — закончила она, легко сжимая его пальцы. — Рон, конечно, был не так великодушен, но сказал что попробует принять это… Драко рвано выдохнул, словно всё это время держал воздух в лёгких. Его взгляд метнулся от её лица к их соединённым рукам и обратно — как будто он не мог поверить, что это происходит. — Я думал, они запретят тебе видеться со мной, — признался он, и его голос был едва слышен над потрескиванием огня в камине. — Или решат, что я околдовал тебя. Гермиона почувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются. — Думаю, они понимают, что заставить меня сделать что-то против моей воли — задача не из лёгких, — сказала она. — Даже для такого могущественного волшебника, как Драко Малфой. Это сработало. Полуулыбка тронула его лицо, морщинка между бровей разгладилась. Он опустил взгляд на их руки, всё ещё соединённые, кажется, даже не осознавая, что невесомо поглаживает большим пальцем её запястье. — Рон, конечно, пообещал убивать тебя очень медленно и болезненно, если ты меня обидишь, — добавила Гермиона, вспомнив выражение лица друга. Драко фыркнул, и что-то в комнате изменилось, стало легче. Воздух всё ещё казался густым от невысказанных слов, но давящее напряжение ушло. — И они… — он запнулся, подбирая слова, — они правда согласились на… на нас? «Нас». Гермиона поймала себя на том, что губы сами собой тронула улыбка от этого слова, но в груди шевельнулось странное сомнение. Могло ли такое простое, обыденное слово вместить всю ту бездонную глубину, что бурлила между ними? Всё то, что происходило, когда их взгляды встречались через комнату. Когда его пальцы касались её запястья. Когда они видели одни и те же сны о людях, живших триста лет назад. «Нас» звучало так по-школьному, так поверхностно для чего-то, что ощущалось древним, неизбежным, словно гравитация — невидимым, но притягивающим их друг к другу через все барьеры времени и здравого смысла. — Они хотят, чтобы я была счастлива, — ответила она наконец. — И если я счастлива с тобой… Что-то дрогнуло в его взгляде — словно он внезапно забыл, как дышать. Брови чуть сошлись, губы приоткрылись, и на секунду Гермиона увидела не того самоуверенного Малфоя, который острил на уроках, а растерянного мальчишку, который боялся, что его снова оттолкнут. Импульсивно она подняла руку и коснулась его лица. Его щека под её пальцами была тёплой, с едва заметной шероховатостью однодневной щетины. Драко замер, всё ещё боясь вдохнуть. — Я простила тебя, — прошептала Гермиона, не зная, откуда пришли эти слова, но чувствуя их правильность. — За всё. Прости и ты себя. На секунду он просто смотрел на неё, не понимая. Потом что-то дрогнуло в его лице — сначала недоверие, затем что-то похожее на облегчение, которое он пытался скрыть. Его рука накрыла её ладонь, прижимая к щеке, пальцы слегка подрагивали. Глаза закрылись, и Гермиона видела, как он сглатывает, борясь с чем-то внутри. Время словно остановилось. Гермиона чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как тепло от его кожи просачивается сквозь её пальцы, разливается по всему телу, делая его странно лёгким. Воздух между ними, казалось, потрескивал, как от статического электричества. А потом Драко опустил руку и отстранился. — Я получил письмо от матери, — сказал он, глядя в сторону. В камине треснуло полено, вспыхнув искрами. — Сегодня утром. Гермиона моргнула, пытаясь приспособиться к смене темы. — Как она? — Занята, — уголки губ Драко приподнялись в улыбке, делая его сразу моложе, почти мальчишеским. — Она затеяла полную перестройку мэнора. Сносит стены, меняет планировку, открывает комнаты, которые были закрыты десятилетиями. Гермиона слушала, наблюдая, как его лицо оживает, теряет напряжённость. Стоило Драко заговорить о матери, как что-то тёплое и мягкое появлялось в его глазах. — Ты не поверишь, но она сама пытается создавать барельефы, — продолжил он. — Обложилась маггловскими книгами по искусству и архитектуре и проводит дни, покрытая гипсом и глиной. Нарцисса Малфой, которая раньше не выходила из комнаты без идеальной причёски. Гермиона вспомнила изображение на комоде — значит, Нарцисса прислала его сегодня. Образ был настолько разительным по сравнению с той надменной, холодной аристократкой, которую помнила Гермиона, что она не сдержала улыбки. Если бы не живое доказательство перед глазами, она никогда не поверила бы в такую перемену. Что-то в этой трансформации было глубоко символичным. — Она часто пишет тебе? — Каждые два-три дня, — кивнул он. — Раньше никогда так часто не писала. Думаю… — он запнулся, подбирая слова, — думаю, ей нужно делиться. Мэнор слишком большой для неё одной. Камин потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены. За окном проплыла тень — рыба в озере или, может быть, один из обитателей глубин. Гермиона видела, как Драко собирается с духом, словно готовясь прыгнуть с высокого обрыва. — Она снова спрашивает, не хотела бы ты приехать на Рождество, — наконец произнёс он, и его голос звучал почти виновато. — В мэнор. Мэнор. Само название места отозвалось ледяной волной вдоль позвоночника. На секунду перед глазами мелькнули образы — мраморный пол, холодный под спиной. Безумный смех Беллатрикс. Боль, белая, ослепляющая, от которой невозможно дышать. Что-то из этого, должно быть, отразилось на её лице, потому что Драко подался вперёд, непроизвольно потянувшись к ней. — Гермиона, прости, — сказал он быстро. — Я понимаю, что это невозможно. Я сам не верил, что ты даже рассмотришь такую возможность после… после всего. Часть её хотела просто кивнуть, согласиться с ним. Но другая часть, та, что заставляла её поднимать руку на уроках даже тогда, когда одноклассники смеялись, та, что помогла ей пройти через войну и выжить, шептала, что бегство — не выход. — Расскажи мне больше, — сказала она тихо. — О том, что она планирует. Драко заметно удивился. — Она… — он взъерошил волосы, и Гермиона поняла, насколько нервозным он был. — Честно говоря, это странно даже для меня. Он опустил глаза к своим рукам, которые сжимал и разжимал, словно пытаясь найти что-то осязаемое, за что можно держаться. — В прошлом письме она рассказывала, как ездила в Косой переулок за рождественскими нарядами для эльфов, — произнёс Драко, и его голос дрогнул между недоумением и нежностью. — Купила им всем эти милые, как она выразилась, комплекты. Мать никогда не использовала слово «милые» применительно к чему-либо. Он поднял глаза, и Гермиона увидела в них смесь растерянности и тихой гордости. — А ещё оборудовала им настоящую спальню. С кроватями и покрывалами. Говорит, что они теперь единственные, с кем она может говорить честно. — Драко сжал губы в полуулыбке. — Не удивительно. После всего, что произошло, простая искренность стала роскошью. Его пальцы барабанили по столешнице — нервный жест, который он не пытался скрыть. — И теперь она дала им отпуск на праздники. Впервые в истории семьи. Хочет готовить сама, украшать дом, делать всё своими руками. Как будто пытается… — он запнулся, подбирая слова, — построить что-то новое из обломков старого. Он замялся, и что-то вроде смущения промелькнуло на его лице. — Как в маггловских книгах, которые начала читать, — закончил Драко. — Что-то про маленьких женщин? Она пишет об этом уже неделю. — «Маленькие женщины»? — переспросила Гермиона, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Нарцисса Малфой читает Луизу Мэй Олкотт? Эта книга была одной из любимых в её детстве. Тёплая, добрая история о четырёх сёстрах, их семье, их Рождестве — простом, полном любви. Драко кивнул, открыл рот, закрыл снова, как будто не зная, с чего начать. Затем выудил из кармана сложенный пергамент. — Вот, — он протянул письмо Гермионе. — Я не знал, будет ли тебе интерестно, но, может быть, так будет… понятнее. Гермиона осторожно взяла пергамент. Почерк был изящным, с длинными росчерками — воплощение аристократической элегантности. Но слова… Драко, дорогой, Я понимаю, что прошу слишком многого. Мисс Грейнджер имеет все основания никогда больше не переступать порог этого дома после того, что здесь произошло. Я не буду лгать и говорить, что поместье полностью изменилось — его стены помнят слишком много боли, и никакой ремонт не сможет это исправить в одночасье. Но я так хотела бы увидеть тебя счастливым в Рождество. Увидеть, как ты улыбаешься по-настоящему, как делал в детстве, до того, как… до того, как всё пошло не так. И я вижу, как она влияет на тебя — даже через твои письма. Твои слова стали живее, теплее. В них появилась надежда. Я бы очень хотела, чтобы она приехала к нам на Рождество. Может быть, вместе мы смогли бы создать новые воспоминания, которые начнут перекрывать старые. Вместе наряжать рождественскую ель (представляешь, я впервые буду делать это сама, без эльфов!), пить горячий шоколад у камина, как в тех маггловских историях, что я читала… Может быть, это смешно — в моём возрасте пытаться создать что-то, чего у меня никогда не было. Настоящий дом, настоящая семья, настоящее Рождество. Хотя в пустом мэноре эти мечты кажутся особенно громкими. Но, как бы то ни было, просто спроси её, хорошо? И если она откажет — я пойму. Действительно пойму. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если это значит провести Рождество отдельно от меня. Всегда твоя, Мама P.S. Я пыталась испечь имбирные пряники совершенно самостоятельно — даже Тинки не разрешила помочь, хотя бедняжка металась рядом с советами. Кстати, она очень по тебе скучает. К моему удивлению, вышло вполне съедобно! Правда, они получились не такие ровные, как обычно делает Тинки, но в их неидеальности есть что-то… особенное. Словно в каждом прянике остался кусочек моих стараний. Кто бы мог подумать, что создание чего-то полностью своими руками может дать такое ощущение… завершённости? Что-то горячее подступило к горлу Гермионы, мешая дышать. Она провела пальцем по строчкам, представляя, как эта гордая, холодная женщина склоняется над пергаментом, выводя эти слова. Сколько должно было измениться за эти месяцы после войны, чтобы Нарцисса Малфой писала такое? — Она закупила красные и зелёные шарики для ёлки, — голос Драко был тихим, с хрипотцой. — Провела три дня в лабораториях, пытаясь создать магическую гирлянду, потому что в мэноре нет электричества. Гермиона подняла глаза и увидела, как Драко нервно растирает большим пальцем ладонь. — Она никогда ни о чём не просила меня, — добавил он почти шёпотом. — Всегда только защищала. Даже когда солгала Тёмному Лорду о Поттере — это было ради меня. Всегда… ради меня. Его голос дрогнул, и Гермиона увидела то, чего никогда не думала увидеть — в уголках его глаз собирались слёзы. Драко моргнул, смахивая их, и отвернулся, но она успела заметить. — Я сказал ей, что ты вряд ли согласишься, — произнёс он, глядя в огонь. — Но я хотел хотя бы попытаться. Для неё. Он сглотнул, кадык дёрнулся. Слова застревали в горле — слишком много невысказанного, слишком личного для произнесения вслух. Она пишет о том, как учится печь пряники и украшать дом, как будто открывает для себя целый мир. В сорок пять лет. Потому что у неё никогда не было настоящего дома, только поместье, полное правил и традиций. Драко помолчал, наблюдая, как языки пламени лижут поленья в камине. Тени плясали на его лице, и в этом свете он выглядел моложе, уязвимее. Она хочет настоящее Рождество. Семью. И впервые в жизни я могу дать ей то, что она просит. Пламя в камине отражалось в его глазах, делая их почти золотыми. Гермиону захлестнула волна эмоций, слишком сложных, чтобы разобраться. Страх — да, он всё ещё был там, холодный и вязкий, при мысли о возвращении в мэнор. Но вместе с ним — неожиданное сострадание к женщине, которая пыталась буквально разрушить стены дома, хранившего слишком много боли. Восхищение её смелостью — потому что, да, нужна была своего рода смелость, чтобы в её возрасте, с её воспитанием, пытаться построить что-то новое из обломков прошлого. И ещё что-то, глубже и сложнее — поднимающееся изнутри при виде беззащитного взгляда Драко. Что-то, заставляющее сердце сжиматься и расширяться одновременно, словно оно не помещалось в груди. Полено в камине треснуло, высвобождая сноп искр. Гермиона опустила взгляд на письмо, которое всё ещё держала. Её большой палец скользнул по строчке »…Может быть, это смешно — в моём возрасте пытаться создать что-то, чего у меня никогда не было…» Она вспомнила рождественский вечер прошлого года — промёрзшую палатку, отчаянные глаза Гарри, ощущение безнадёжности, сдавливающее грудь тисками. Как много всего изменилось. Но некоторые вещи всё ещё можно было исправить. Построить заново. Нарцисса Малфой понимала это. — Я приеду, — тихо сказала Гермиона, и сама едва узнала свой голос. Драко резко поднял голову, широко распахнув глаза. — Что? — выдохнул он. — Нет, я не… Гермиона, ты не должна. Я понимаю, что это невозможно, после всего… — Я хочу, — сказала она, и обнаружила, что это правда. Не вся правда — часть её всё ещё скручивало от страха при мысли о мэноре. Но что-то настоящее, нечто более глубокое говорило ей, что это правильно. — Но этот дом… — начал Драко, и она видела, как в его глазах борются надежда и беспокойство. — Твоя мать пытается изменить его, — прервала Гермиона, поражаясь внезапной ясности своих мыслей. — Очистить. Начать заново. Возможно… возможно, мне тоже нужно это. Она аккуратно сложила письмо и протянула ему. — Кроме того, — добавила она, пытаясь сделать голос легче, — я очень хочу увидеть, как Нарцисса Малфой печёт имбирные пряники. Драко замер на мгновение, просто глядя на неё. А потом его лицо преобразилось — словно свет зажёгся изнутри. Это была не обычная усмешка, не саркастическая полуулыбка, а нечто настоящее, открытое, делающее его почти неузнаваемым. Он потянулся через разделяющее их пространство и взял её руки в свои. Его пальцы слегка дрожали, выдавая волнение, которое он пытался скрыть. — Ты не представляешь, что это значит для неё, — сказал он, и его голос звучал так, словно ему было трудно говорить. — Для меня. — При одном условии, — сказала Гермиона, внезапно ощутив прилив решимости. — Ты будешь рядом. Всё время. И если… если мне станет слишком тяжело… — Я буду рядом каждую секунду, — ответил Драко, и в его голосе звучала клятва. — И при первом же твоём слове мы уйдём. Куда угодно. Обещаю. Их взгляды встретились, и что-то промелькнуло между ними — безмолвное понимание, доверие, рождающееся из руин прошлого. Гермиона опустила глаза и заметила, как их руки переплелись — его бледные пальцы между её загорелыми. Было что-то неожиданно правильное в этом контрасте. — Я сейчас же напишу маме, — сказал Драко, и в его глазах сияла почти детская радость. — Она будет… Он не закончил, просто покачал головой, не в силах подобрать подходящие слова. — Не могу поверить, что соглашаюсь на это, — призналась Гермиона, слегка сжимая его руки. — Я тоже, — тихо ответил Драко. — Но я… я благодарен. И хочу, чтобы ты знала… Он замялся, как будто не мог решиться сказать то, что хотел. Огонь в камине почти догорел, оставляя комнату в полумраке, но Гермиона видела каждую черту его лица, каждую тень, каждый свет. — Драко? — Знаешь, — наконец произнёс он, — мама всегда говорила мне, что дом — это не стены. Это люди, которые в нём живут. Он смотрел на неё так, словно она была чем-то невероятным, каким-то чудом, свалившимся с неба. — Когда ты рядом, я чувствую… — его голос стал тише, почти неуверенным, — Чувствую, словно нашёл свой дом. Своё место. Эти простые слова проникли сквозь все барьеры, которые Гермиона ещё не успела снести сама. Внезапное тепло растеклось по груди, поднимаясь к горлу, к глазам. Она моргнула, чувствуя влагу на ресницах. Драко мягко высвободил одну руку и бережно провёл большим пальцем по её щеке, словно стирая слезу, которая ещё не успела упасть. — Иногда мне кажется, — прошептал он, — что я был рождён именно для этого. Чтобы защищать твоё сердце. Он медленно поднёс её руку к своим губам, не отрывая взгляда от её глаз, безмолвно спрашивая разрешения. Гермиона не отвела руку. Что-то в его взгляде — открытом, уязвимом — лишало её способности двигаться. Драко мягко перевернул её ладонь и коснулся губами внутренней стороны запястья. То самое место, где пульсировала тонкая голубая вена. Это простое прикосновение отозвалось дрожью, прокатившейся по всему телу. Внутри словно растекалось жидкое золото, согревая изнутри. — Чтобы ты могла расправить свои крылья в полный размах, — прошептал Драко, едва отрывая губы от её кожи, и его дыхание лёгкой щекоткой разбегалось по нервным окончаниям. — и больше никогда ничего не боялась. Могла просто быть собой, настоящей. А я позабочусь обо всём, что мешает. Обо всём, что причиняет боль. Слова, произнесённые с такой искренностью проникали глубже, чем Гермиона когда-либо позволяла кому-то проникнуть. Ей одновременно хотелось отстраниться, защититься от этой внезапной обнажённости чувств — и притянуть его ближе, позволить этому теплу окутать её целиком. Гермиона неосознанно затаила дыхание, когда Драко поднял глаза. Его зрачки расширились настолько, что почти поглотили серую радужку, оставляя лишь тонкое серебристое кольцо. В этих глазах было что-то такое, от чего волоски на шее вставали дыбом — голод, жажда, нужда. Она подняла свободную руку и коснулась его лица. Её пальцы скользнули вдоль скулы, почувствовали лёгкую шероховатость щетины, спустились к уголку рта. Время, казалось, застыло. Единственными звуками в комнате были их дыхание, ставшее вдруг неровным, и тихое потрескивание углей в камине. — Драко, — прошептала она. Его имя повисло в воздухе между ними — вопрос, мольба, разрешение. Всё сразу. Он наклонился ближе, ладонь скользнула к её затылку, пальцы погрузились в волосы. Простое движение — а по коже разлился жар, заставив забыть, как дышать. — Можно? — спросил он хрипло, и было что-то невероятно трогательное в том, как этот мальчик, выросший с убеждением, что ему позволено всё, спрашивал разрешение на поцелуй. Гермиона не нашла в себе сил ответить словами. Вместо этого она чуть подалась вперёд, сокращая расстояние между ними до миллиметров. Он понял. Наклонился ещё ближе, так что их дыхание смешалось, а затем — наконец — коснулся её губ своими. Первое прикосновение было почти неощутимым — лёгким, как взмах крыльев бабочки. Мягкость, тепло, запах сандала и мяты. Гермиона закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Он целовал её так, будто у них была вечность. Мягко, внимательно, давая ей время привыкнуть. Пальцы на затылке слегка сжались, а другая рука скользила по линии челюсти — осторожно, почти робко. Тепло его прикосновений растекалось по телу, заставляя что-то глубоко внутри таять, отзываться. Гермиона почувствовала, как её рука сама собой поднимается к его волосам, зарывается в мягкие пряди на затылке. Они оказались именно такими, какими она их себе представляла — шелковистыми, податливыми под пальцами. Из его горла вырвался тихий звук — наполовину удивление, наполовину удовольствие — и что-то переключилось между ними. Поцелуй из осторожного, почти целомудренного, стал глубже. Его губы с большей уверенностью прижались к её губам, рука на затылке чуть крепче сжала волосы. Сознание Гермионы затуманилось. Внешний мир исчез, оставляя только ощущения — его дыхание, его руки, его губы. Неожиданно для самой себя она приоткрыла рот, позволяя поцелую стать ещё глубже, интимнее. Драко тихо застонал, и этот звук отозвался глубоко внутри неё, порождая странное, незнакомое тепло где-то в нижней части живота. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до сладкого, почти болезненного натяжения между ними. А потом, так же неожиданно, как начался, поцелуй прервался. Драко отстранился на несколько сантиметров, их лбы по-прежнему соприкасались. Воздуха катастрофически не хватало, сердце колотилось где-то в горле. Открыв глаза, она встретилась с его взглядом — затуманенным, потемневшим от желания, но всё ещё сохраняющим проблеск контроля. — Гермиона, — произнёс он, и её имя на его губах прозвучало как молитва. Внезапно она осознала, где они находятся, что произошло. Жар прилил к щекам, смущение смешалось с чем-то похожим на ликование. Она никогда не думала, что с Драко Малфоем — с ним — поцелуй может быть таким. Таким правильным. — Я не планировал этого, — сказал Драко, и в его голосе было столько искренности, что у неё защемило сердце. — Я обещал тебе время, обещал не торопить тебя… Гермиона слегка покачала головой, не отстраняясь, всё ещё ощущая тепло его дыхания на своих губах. — Это было… — её голос звучал непривычно хрипло, — …хорошо. Тень улыбки тронула его губы — те самые губы, которые только что так бережно целовали её. — Только хорошо? — спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское. Гермиона не сдержала улыбки. — Очень хорошо, — признала она, слегка краснея. Драко смотрел на неё так, словно не мог насмотреться. Его рука всё ещё лежала на её затылке, пальцы медленно перебирали пряди волос. — Для меня тоже, — сказал он тихо, и за этими простыми словами скрывалось нечто большее, чем простое признание. — Лучше, чем я мог себе представить. Они сидели так какое-то время, просто глядя друг на друга в мерцающем свете догорающего камина. Что-то изменилось между ними, что-то фундаментальное, необратимое. Гермиона чувствовала это в воздухе, в том, как её сердце всё ещё колотилось от близости Драко. — Я напишу маме завтра утром, — наконец произнёс он, неохотно отпуская её. — Расскажу, что ты… что ты приедешь на Рождество. Одно упоминание о предстоящем визите в мэнор должно было вызвать у Гермионы волну тревоги. Но странным образом, после всего, что произошло сегодня, даже эта мысль казалась не такой пугающей. — Есть что-то особенное, что мне стоит привезти? — спросила она, поправляя выбившуюся прядь волос. Драко задумался. — Только себя, — ответил он наконец. — И, может быть… один из тех маггловских романов о Рождестве, если у тебя есть? Думаю, маме понравится. — У меня есть Диккенс, «Рождественская песнь», — сказала она, вспоминая потрёпанную книгу, которую каждый год доставала перед праздниками. Драко кивнул, его глаза всё ещё не отрывались от её лица, словно он пытался запомнить каждую черту. — Я должна идти, — вздохнула Гермиона, взглянув на настенные часы. — Уже почти отбой, а мне ещё нужно закончить эссе по зельям. Драко тоже взглянул на часы, и по его лицу промелькнуло сожаление. — Конечно, — сказал он, поднимаясь. — Я провожу тебя. Блейз, наверное, всё ещё в гостиной, умирает от любопытства. При мысли о том, что придётся пройти мимо Забини после того, что только что произошло, Гермиона почувствовала, как щёки снова заливает румянец. — Это будет… неловко, — пробормотала она. Драко протянул ей руку, помогая встать с дивана. — С Блейзом всегда неловко, — сказал он с кривой усмешкой. — Это часть его особого шарма. Когда их пальцы соприкоснулись, по телу Гермионы снова пробежала дрожь. Этот простой контакт теперь казался наполненным новым смыслом, новыми возможностями. Драко, кажется, почувствовал то же самое, потому что на мгновение застыл, глядя на их соединённые руки. Затем его взгляд снова нашёл её глаза, и в полумраке комнаты Гермиона видела, как что-то тёмное, почти голодное промелькнуло в его зрачках. — Драко? — прошептала она, внезапно осознав, насколько они близко друг к другу. — Извини, — он слегка потряс головой, словно пытаясь прогнать наваждение. — Просто… трудно остановиться, когда наконец попробовал то, о чём так долго мечтал. Эти слова, произнесённые низким, чуть хриплым голосом, отозвались где-то глубоко внутри. Гермиона почувствовала, как её собственное дыхание сбивается, как что-то новое и незнакомое разгорается в животе. — Мы должны идти, — сказал Драко, явно прилагая усилия, чтобы звучать нормально. — Иначе ты не успеешь вернуться до отбоя. Гермиона кивнула, хотя часть её — та, которую она никогда не считала особенно смелой или безрассудной — хотела возразить, хотела остаться ещё немного в этом коконе тепла и новых, опьяняющих ощущений. Но он был прав. Им обоим нужно было время — чтобы осмыслить произошедшее, чтобы привыкнуть к этой новой реальности, где Драко Малфой целовал её, а она отвечала с такой готовностью, словно ждала этого всю жизнь. Он помог ей надеть мантию, и от этого простого, почти старомодно галантного жеста что-то внутри неё снова дрогнуло. Словно куски головоломки, которые так долго не могли найти своё место, наконец встали туда, где должны были быть. — Спасибо, — сказала Гермиона, и это слово вместило всё, что она не могла ещё выразить. Спасибо за предложение. За понимание. За первый поцелуй, от которого до сих пор покалывало губы. Драко улыбнулся — настоящей, открытой улыбкой, делающей его моложе, почти беззащитным. — Это я должен благодарить тебя, — ответил он. — За всё. Он открыл дверь, пропуская её вперед, и Гермиона шагнула в прохладный полумрак коридора. Но что-то внутри неё всё ещё хранило тепло его губ, его рук, его слов. Это была только первая глава их истории — истории, которая началась с древнего проклятия, с чужих имён, с воспоминаний о людях, которых они никогда не знали. Но теперь, с каждым шагом, с каждым словом, с каждым прикосновением, они писали что-то новое. Что-то, принадлежащее только им — Гермионе Грейнджер и Драко Малфою. *** Выйдя в гостиную Слизерина, Гермиона невольно замедлила шаг, готовясь к неизбежным подколкам Блейза. Холодный воздух подземелий кусал щёки, всё ещё горячие после поцелуя. Пальцы крепче сжались вокруг ладони Драко — маленький якорь в этом чужом мире змеиного факультета. Но вместо ожидаемых колкостей её глаза наткнулись на сцену, слишком интимную для открытой гостиной. В дальнем углу, в глубоком кресле у камина, Блейз Забини сидел, низко склонив голову. Луна Лавгуд устроилась у его ног, положив голову ему на колени. Её серебристые волосы, растрёпанные и влажные, рассыпались по тёмной ткани его брюк. Пальцы Блейза медленно перебирали эти пряди, осторожно распутывая узелки. Что-то в этой картине — такой обыденной и одновременно немыслимой — остановило Гермиону на полушаге. Блейз поднял глаза. В сумраке подземелий его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева, острые скулы подсвечены отблесками каминного пламени. Он не отдёрнул руки, только замер на мгновение, словно пойманный с поличным, но затем продолжил свои размеренные движения. — Фестралы, — произнёс он вместо приветствия. Голос звучал ниже обычного, с хрипотцой, застрявшей где-то в горле. — Полдня стояла под снегопадом, кормила этих костлявых тварей, которых большинство даже не видит. Луна шевельнулась, не поднимая головы. Её губы, обычно нежно-розовые, сейчас отливали синевой, как будто даже тепло камина не могло прогнать застрявший в костях холод. — О, Гермиона, — прошелестела она. — Ты сияешь… Пальцы Блейза на миг сбились с ритма, крепче сжались на серебристой пряди, почти собственнически. — Трепетунчики кружат вокруг тебя, — продолжила Луна, приоткрывая глаза. Серебро её радужки поймало алые отблески огня. — Золотые… они появляются, когда происходит что-то особенное. Комната внезапно стала теснее. Неловкость сжала горло Гермионы, сковала язык. Рядом Драко почти незаметно переступил с ноги на ногу, единственное проявление его смущения. — Ей нужен был суп, — Блейз словно извинялся за эту странную сцену, за собственные руки в чужих волосах. — Чай. Что-то горячее. Но она отказалась от больничного крыла. — Там слишком много мозгошмыгов, — пробормотала Луна, зарываясь лицом глубже в складки тёмной мантии. — И врублезубых кинжалозавров. Блейз закатил глаза, но в этом жесте не было привычного презрения. Он быстро опустил взгляд, словно пытаясь спрятать глаза, слишком полные чего-то, что сам не мог понять. — Заходи ещё, Грейнджер, — сказал он после паузы, слишком затянувшейся. — Оказывается, даже львы могут быть занятными гостями. Гермиона заметила, как его пальцы мягко скользнули по виску Луны, спустились к скуле — случайное прикосновение, от которого дыхание светловолосой девушки чуть сбилось. В этом жесте было что-то слишком знакомое, отзывающееся внутри собственной памятью о пальцах Драко на её коже. Они ушли быстро, не оборачиваясь, унося с собой образ этих двоих — далёких, казалось бы, противоположностей, нашедших друг в друге что-то, чего не могли дать другие. *** В лаборатории зельеварения время текло иначе. Секунды растягивались, когда они с Драко стояли плечом к плечу, склонившись над дымящимся котлом. Минуты сжимались в мгновения, когда их пальцы соприкасались над весами с ингредиентами. Обострённые чувства запоминали каждую деталь. Шорох мантии Драко, когда он отходил к полкам. Запах корицы и мускатного ореха от его кожи, смешивающийся с ароматом свежесрезанной лаванды. Тепло, исходящее от его тела, когда он стоял слишком близко, якобы проверяя цвет зелья. — Чуть больше тепла, — указывал он, наклоняясь над котлом. Серебристая прядь выбивалась из обычно безупречной причёски, падая на бледный лоб. — Видишь этот оттенок? Ещё полградуса, и будет идеально. Гермиона видела. Но смотрела не на зелье, а на линию его челюсти, напрягавшуюся, когда он сосредотачивался. На то, как его ресницы — светлые, почти прозрачные на кончиках — отбрасывали тени на скулы. — Грейнджер, — говорил он в один из таких моментов, не поднимая глаз, — если ты продолжишь так на меня смотреть, я отрежу себе палец. Тонкий нож в его руках застывал над корнем валерианы. Скользил вниз, рассекая волокна одним безупречным движением. — Это была бы катастрофа, — отвечала она, не отводя взгляда. — Мне нравятся твои пальцы целыми. Нож дрожал. Едва заметно, только опытному глазу. Кадык Драко дёргался, когда он сглатывал. Две крошечные мышцы на его шее напрягались, пульсировали под кожей. Тело выдавало его, даже когда лицо оставалось безмятежным. В такие моменты между ними сгущался воздух. Что-то первобытное искрило по коже, оседало на языке металлическим привкусом. Хотелось сократить расстояние. Коснуться. Слиться. Но они не торопились. Только позволяли себе чаще задерживать прикосновения. Пальцы, скользящие по запястью дольше необходимого. Колено, случайно прижавшееся под столом. Выдох, ловящий вдох. Сначала это было странно — видеть в Драко Малфое не врага, не соперника, а… кого? Слово «парень» казалось слишком обыденным для того, что существовало между ними. «Возлюбленный» — слишком пафосным. «Суженый» — слишком фатальным. Кто он для неё? Вопрос без ответа, повисший в тишине между взглядами. В день защиты проекта время застыло, превратилось в густую патоку. Крошечные песчинки в песочных часах падали одна за другой, слишком медленно, слишком громко. Каждый шорох казался выстрелом, каждый шёпот — криком. Библиотека стала убежищем. Гермиона окружила себя крепостью из книг, словно они могли защитить от сомнений. Строчки на пергаменте путались перед глазами, расплывались, сливались в бессмысленные узоры. Она не заметила его приближения. Только внезапное ощущение — кто-то смотрит. Подняла голову. Драко стоял у книжного стеллажа, прислонившись плечом к полкам. Складки его мантии падали идеальными линиями, словно кто-то нарочно их выверял. — Всё будет идеально, — сказал он, подходя ближе. Половицы не скрипнули под его шагами — то ли старинный пол пощадил нервы Гермионы, то ли Драко двигался слишком плавно, почти невесомо. — Сколько ты уже здесь стоишь? — спросила она, машинально запихивая выбившуюся прядь за ухо, чувствуя, как дрожат кончики пальцев. — Достаточно, чтобы увидеть, как ты в третий раз перечитываешь одну и ту же страницу. Драко опустился напротив, и на мгновение Гермиона увидела в его глазах отражение своих собственных страхов — острое, неожиданное, быстро спрятанное под маской уверенности. Он тоже боялся провала. — Ты знаешь каждый нюанс этого зелья лучше, чем собственное имя, — сказал он негромко, почти шёпотом. — А что если… — Тшшш. Его палец — прохладный, пахнущий пергаментом и чернилами — коснулся её губ. По телу прошла волна мурашек, словно кто-то провёл ледяным кубиком вдоль позвоночника. Дыхание сбилось, в горле пересохло. — Гермиона. Посмотри на меня. Её имя в его устах всегда звучало иначе. Гер-ми-о-на. С ударением на первый слог, с лёгким растягиванием гласных, словно он пробовал каждый звук на вкус, наслаждался каждой буквой. Она подняла взгляд. Сегодня его глаза казались светлее обычного, почти прозрачными. Зрачки расширены — от полумрака библиотеки или чего-то другого? Морщинка между бровей, которой не было месяц назад. Маленький, почти незаметный шрам на правом виске — откуда он? — выступающий белым полумесяцем на бледной коже. — Ты самая блестящая ведьма своего поколения, — сказал он, наклоняясь ближе. — А я не самый ужасный зельевар из Слизерина. Вместе мы непобедимы. Внизу живота шевельнулось что-то тёплое, растекаясь выше, к груди, к шее. — Не забыла, что ты обещала мне? — спросил он, хитро прищурившись. В уголках глаз собрались крошечные морщинки — он часто улыбался в последнее время? — Или разучивать патронуса больше не входит в твои планы? Гермиона моргнула. Обещание. Патронус. Точно. Слишком много всего навалилось и в обещанный день они так и не встретились. — Конечно, не забыла, — ложь, но такая безобидная. — К тому же, — Драко наклонился ближе, почти касаясь губами её уха, — у меня есть кое-что интересное. Я видел новый сон. Об Элиасе и Элизабет. О ритуале. Мысли о зельях и экзаменах испарились. Вес на плечах — тот, что тянул вниз с самого утра — внезапно исчез. На их место пришло другое — острое любопытство, тяга к разгадке тайны. — Расскажи! — Гермиона чуть подалась вперёд, и на миг их лица оказались слишком близко. Так близко, что она видела крошечные золотые крапинки в серой радужке его глаз. Драко покачал головой, и улыбка тронула уголки его рта. — Информация запечатана до завершения презентации, — сказал он, собирая разбросанные книги. — А сейчас нам нужно отдохнуть. *** — Потрясающе! — голос Слизнорта заполнил всю лабораторию, отражаясь от стен, возвращаясь эхом. Он кружил вокруг котла с модифицированным Зельем Эйфории, утиный нос подрагивал, ноздри трепетали, вбирая аромат. — Посмотрите на этот перламутровый отлив! — толстые пальцы профессора танцевали над поверхностью жидкости, не касаясь, но почти осязая её текстуру. — И запах… ммм, тонкие нотки ванили и чего-то ещё… ах, лаванда! Блестяще, просто блестяще! Старый зельевар был похож на ребёнка, получившего долгожданный подарок. Его глаза блестели, щёки раскраснелись, жилет, туго обтягивающий круглый живот, грозил лопнуть при каждом глубоком вдохе. Гермиона покосилась на Драко. Его губы подрагивали, сдерживая улыбку. Маленькая ямочка на правой щеке — та, что появлялась, только когда он улыбался по-настоящему — выдавала его восторг. Под внешним спокойствием скрывался мальчишка, гордый своим успехом. За последние недели она научилась читать его — маленькие жесты, полуулыбки, еле заметные движения. Знала, что подрагивание пальцев означает волнение. Что закушенная губа — сомнения. Что расслабленные плечи — доверие. — Вы просто феноменальны вместе, мои дорогие! — продолжал восторгаться Слизнорт, переводя сияющий взгляд с Гермионы на Драко и обратно. — Такой блестящий тандем! Напоминает мне одну пару с моего курса, тоже слизеринец и гриффиндорка… Воздух вокруг словно сгустился. Гермиона замерла. Часы на стене застыли между ударами. Неужели возможно? Взгляд метнулся к Драко, встретил его взгляд — расширенные от удивления зрачки, вопрос без слов. — Никогда не слышали о Селине и Дамиане Росвеллах? — не замечая их реакции, продолжил Слизнорт. — Изобрели Зелье Истинного Зрения, знаете ли. Блестящая пара! Хотя их родители были категорически против. Старые предрассудки, знаете ли… Облегчение и разочарование одновременно. Не Элиас и Элизабет. Но, может, в истории Хогвартса было больше таких пар, чем считалось? Слизнорт затянул одну из своих бесконечных историй, но сознание Гермионы отфильтровало слова, сосредоточившись на ощущениях. Прикосновение — лёгкое, почти невесомое — пальцев Драко к её запястью. Тепло его кожи. Едва заметное давление на пульс, быстрый, как у пойманной птицы. Слизнорт продолжал говорить. О статье в «Зельеварском ежемесячном». О революции в медицинских зельях. О пациентах после тяжёлых травм, которые смогут получать эйфорическое зелье без опасений привыкания. Но Гермиона уже не слышала. Рядом стоял Драко, и от него исходило тепло, такое осязаемое, что сложно было поверить, что другие не замечали его, не тянулись к нему инстинктивно, как тянулась она. Покидая лабораторию, Гермиона ощутила лёгкость, граничащую с эйфорией — слабой тенью того, что обещало их зелье. Пальцы Драко скользнули по её ладони — случайное прикосновение или намеренное? — Итак, — произнесла она, когда они отошли в тихий коридор, — я выполнила свою часть сделки. Теперь рассказывай про сон. Драко оглянулся — быстрое, почти неприметное движение, выработанное годами жизни под надзором. От этого жеста что-то кольнуло внутри. Что заставило его так оглядываться? Страх перед отцом? Дисциплина? Или воспоминания о временах, когда замок кишел Пожирателями? — Не здесь, — сказал он, понизив голос. *** Винтовая лестница в восточном крыле вызывала в Гермионе странное чувство — смесь нетерпения и благоговения. Ступеньки, стёртые веками шагов, тянулись вверх, закручиваясь тугой спиралью. Здесь шли до них сотни студентов, десятки поколений. Шёл Элиас Малфой — уверенно, широким шагом, спускаясь из своей башни на занятия. Поднималась Элизабет Гревенхейм — тайком, оглядываясь, сжимая в руке палочку с огоньком на конце. Стена, к которой она подошла, уже светилась рунами. Теперь Гермиона различала их сразу, без усилий — словно магия замка узнавала её, приветствовала. Древние символы, начертанные несколько веков назад, пульсировали под её взглядом, словно биение сердца. Открой во имя того, что заперто, Войди во имя того, что закрыто, Вспомни во имя того, что забыто. Тихие слова заклинания сорвались с губ — полушёпот, полувыдох. Камни задрожали, заскрежетали, расступаясь. Потайная дверь открылась, выпуская волну тёплого воздуха и запах старых книг. Драко уже был внутри, сидел у камина, вглядываясь в мерцающие угли. Его профиль, резко очерченный на фоне тёмных гобеленов, казался почти нереальным, словно нарисованным тушью — все эти острые углы и кончики, смягчённые теплым светом огня. При звуке её шагов он поднял голову. В его взгляде что-то мелькнуло — не просто радость, что-то глубже, сложнее. Дрогнула рука, слегка неуверенно пригладил волосы. — Привет, — сказала Гермиона, опускаясь рядом с ним на старинный ковёр, потёртый до основы множеством ног. Драко молча взял её руку, поднёс к губам. Поцелуй — не в ладонь, не в пальцы, а в костяшки, чуть выступающие над кожей. Ощущение его губ обжигало, хотя прикосновение было лёгким, почти невесомым. — В этот раз сон был другим, — сказал он, опуская её руку, но не выпуская из своей. — Более чётким. Более… настоящим. Что-то в его голосе заставило Гермиону вздрогнуть. Волоски на руках встали дыбом, по шее пробежал холодок. В камине затрещало полено, выпуская сноп искр. — Я видел ритуал, который они проводили, — продолжил Драко. — Элиас и Элизабет. Комната почему-то стала меньше. Стены придвинулись ближе, потолок опустился. Воздух сгустился, словно перед грозой. Кожа зудела от невидимого электричества. — В моём сне они были здесь, в этой комнате, — голос Драко звучал ровно, но пальцы, сжимающие её руку, чуть подрагивали. — Было полнолуние. Комната выглядела почти так же, только… новее, что ли. На стенах были свежие гобелены, в камине горел огонь. Гермиона окинула взглядом стены, выцветшие гобелены, потрескавшуюся каминную полку. Представила их новыми, яркими. Представила эту комнату триста лет назад — огонь в камине, свечи в серебряных подсвечниках, два силуэта, склонившиеся над чем-то в центре. — Элизабет плакала, — продолжил Драко тише. — Умоляла Элиаса не делать этого, говорила, что цена слишком высока. Он помедлил, и его взгляд стал отстранённым, словно он видел перед собой не потускневшие гобелены, а ту сцену из прошлого, ожившую перед глазами. — А он… он был так решителен. Говорил, что лучше умереть, зная, что однажды они снова будут вместе, чем жить вечно в разлуке. По спине Гермионы пробежала дрожь. Лучше умереть. Эти слова эхом отозвались в голове, странно знакомые, почти свои, словно она слышала их раньше. Или произносила сама? — В центре комнаты был начертан круг из рун, — продолжил Драко. Его взгляд опустился на ковёр под ними, словно пытаясь разглядеть следы древней магии сквозь слои времени. — Те же руны, что на двери снаружи. В центре стояла чаша с серебристой жидкостью… — Воспоминания? — выдохнула Гермиона. Она почти видела это — мерцающую поверхность в чаше, струящуюся, как жидкое серебро. — Да, — кивнул Драко. — Думаю, это были их воспоминания, смешанные с кровью. Они стояли над чашей, держась за руки, и произносили слова клятвы. Его пальцы сжались крепче вокруг её ладони, словно воспроизводя ту сцену из сна. — Я не помню всё, что они говорили, — продолжил он. — Но суть была в обещании найти друг друга в следующей жизни. Элиас обещал связать их души и магию так крепко, что даже смерть не сможет их разлучить. Ладонь Драко стала влажной в её руке. Дыхание — чаще, поверхностнее. Между бровями залегла складка. — А потом… — он запнулся, глотнул воздух, словно ему не хватало кислорода, — потом в комнату ворвались люди в масках. Члены Совета Чистокровных. Тишина в комнате стала осязаемой. Даже огонь в камине, казалось, притих, словно прислушиваясь. — Они выбили дверь, — голос Драко звучал хрипло, надломленно. — Один из них направил палочку на Элизабет, и я увидел его глаза — холодные, безжалостные. Элиас закричал что-то, бросился между ними… Драко сглотнул, кадык дёрнулся, как будто в горле застрял ком. — И я проснулся. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня в камине. Где-то на улице ветер швырнул снежный ком в окно — глухой удар, словно точка в конце истории. — Но что-то не сходится, — произнесла наконец Гермиона, осторожно освобождая руку из его хватки. Пальцы покалывало от недостатка кровообращения. — Если ритуал был прерван, почему мы помним? Почему видим эти сны? Почему чувствуем эту связь? Она встала, подошла к книжному шкафу, где стояла старинная чернильница — серебряная, с маленькой фигуркой дракона на крышке. Провела пальцем по прохладному металлу, чувствуя крошечные вмятины и царапины, оставленные веками. — Не знаю, — Драко покачал головой. — Может, они успели завершить основную часть до того, как ворвался Совет? Или… Он запнулся, и повисла пауза, полная недосказанности. — Или что? — Гермиона обернулась, поймала его взгляд — неуверенный, почти уязвимый. — Или дело не в ритуале, — сказал он тихо. — Может быть, мы связаны чем-то большим, чем древняя магия. Чем-то, что сильнее заклинаний и ритуалов. Драко встал и подошёл к книжной полке, где они оставили красную книгу с загадочными рунами — ту самую, страницы которой оставались пустыми, за исключением единственной фразы, однажды промелькнувшей и исчезнувшей: «Для тех, кто связан сквозь время». Свет от камина оставлял на его лице причудливые тени, превращая знакомые черты в маску — полузнакомую, древнюю, принадлежащую кому-то, кто жил столетия назад. Линия челюсти казалась резче, скулы выше, глаза глубже. На мгновение Гермионе почудилось, что перед ней стоит не Драко, а Элиас — гордый, решительный наследник рода Малфоев, готовый пожертвовать всем ради любви. Но наваждение исчезло, когда он повернулся к ней. Снова Драко — её Драко, со знакомой морщинкой между бровей и еле заметной родинкой на шее, чуть выше воротника. — Я думал об этой книге, — сказал он, осторожно доставая фолиант в потёртом красном переплёте. — Что если это не просто дневник? Что если это… ключ? Гермиона приблизилась, и запах книги окутал её — старая кожа, пыль веков, едва уловимый аромат чернил, давно высохших на страницах. — Ключ к чему? — спросила она, наблюдая, как длинные пальцы Драко бережно открывают первую страницу, девственно-чистую, если не считать еле видимых следов от перелистывания — крошечных загибов, потёртостей от прикосновений. — К ритуалу, — ответил Драко, его голос звучал глуше, чем обычно, словно он боялся спугнуть момент. — К тому, что они пытались сделать. Драко опустил книгу на стол возле камина и достал из кармана маленький флакон. Внутри переливалась серебристая субстанция — ни жидкость, ни газ, что-то среднее, постоянно меняющее форму, пульсирующее, как живое. — Это мои воспоминания о сне, — пояснил он, заметив удивлённый взгляд Гермионы. — Я сохранил их сразу, как проснулся. — Думаешь, это сработает? — спросила она, кивая на флакон. Вместо ответа Драко осторожно перевернул флакон и капнул серебристую субстанцию на первую страницу книги. Воспоминания растеклись по пергаменту, впитываясь, словно вода в песок. Несколько секунд ничего не происходило. Только капли воспоминаний медленно исчезали, оставляя после себя чуть заметные серебристые следы. А затем… Там, где капли соприкоснулись с пергаментом, начали проступать слова. Буква за буквой, строчка за строчкой — словно невидимые чернила внезапно проявились под действием реагента. Витиеватый почерк, неровные линии, чуть расплывающиеся на концах, как будто перо того, кто писал, дрожало от волнения. «Ритуал Anima Vinculum требует истинной любви, чистых намерений и готовности пожертвовать всем. Время не имеет власти над душами, связанными этим узлом, но цена высока — жизнь за жизнь, смерть за смерть…» Текст оборвался, словно обрезанный невидимым ножом. Остальная часть страницы осталась пустой — бесконечное белое поле, ждущее продолжения, которое никто не мог написать. — Жизнь за жизнь? — Гермиона впилась ногтями в ладони, полумесяцы боли отрезвляли, не давали потеряться в водовороте мыслей. — Это значит… — Что кто-то должен был умереть, чтобы ритуал сработал, — Драко захлопнул книгу, и звук эхом разнёсся по комнате, словно выстрел. — Элизабет знала. Поэтому она сопротивлялась. Камин затрещал громче, языки пламени взметнулись выше, словно отвечая на всплеск эмоций. Тени заплясали на стенах — призрачные фигуры, наблюдающие из-за завесы времени. — Но они не успели завершить ритуал, — прошептала Гермиона, пытаясь собрать осколки понимания в единую картину. — Совет прервал их… И всё же, мы здесь. Мы помним. Мы видим эти сны. Она обхватила себя руками, внезапно ощутив холод, пробирающий до костей, хотя комната была тёплой от огня. — Что-то должно было произойти после, — продолжила она, ловя взгляд Драко. — Что-то, что завершило ритуал, несмотря на вмешательство Совета. Драко кивнул, его глаза потемнели, словно штормовые тучи. На мгновение он отвернулся, глядя в огонь. — В семейных хрониках написано, что Элизабет казнили за попытку очаровать наследника рода Малфоев с помощью тёмной магии, — сказал он, и в его голосе проскользнула горечь, такая глубокая, что казалось, она принадлежит не Драко, а кому-то другому — кому-то, кто жил триста лет назад и потерял всё. — А потом, на своей свадьбе с Изабеллой Блэк, Элиас выпил яд. — Жизнь за жизнь, — Гермиона повторила фразу из книги, чувствуя, как по телу пробегает дрожь понимания. — Смерть за смерть. Драко, что если ритуал всё-таки был завершён? Не в комнате, не так, как они планировали, но… их смерти, случившиеся так близко друг к другу, могли стать частью магии. Последней частью. Драко замер, его глаза расширились, и Гермиона увидела, как понимание проступает на его лице — строчка за строчкой, слово за словом, словно невидимые чернила, проявляющиеся на пергаменте. — Элизабет отдала свою жизнь, став жертвой Совета, — проговорил он медленно, словно пробуя мысль на вкус. — Элиас отдал свою, отказавшись жить без неё… В камине треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх, словно стая потревоженных светлячков. Одна из искр опустилась на рукав Драко, оставив крошечную чёрную точку на тёмной ткани. — Их последняя мысль, их последнее желание, скреплённое кровью и смертью… — его голос стал тише, почти благоговейным. — Возможно, это и было завершением ритуала. Не так, как они планировали, но… — Но магия сработала, — закончила Гермиона, встречая его взгляд. — Странно, искажённо, через века, но сработала. Они смотрели друг на друга, и в воздухе между ними повисло невысказанное осознание — ритуал, начатый триста лет назад, не был прерван. Он был завершён самым трагическим, самым окончательным из всех возможных способов. Драко преодолел расстояние между ними в два шага, его руки обхватили её лицо, большие пальцы осторожно прошлись по скулам, словно боясь, что она может рассыпаться от прикосновения. — Послушай меня, Гермиона, — сказал он, и его голос звенел от сдерживаемых эмоций. — Что бы ни произошло тогда, какая бы магия ни связывала нас сейчас — это не определяет нас. Мы не повторим их судьбу. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, пахли пергаментом и чем-то ещё — тем самым ароматом, который она начала ассоциировать только с ним, чем-то похожим на смесь сандала и мяты. — Мы не Элиас и Элизабет, — продолжил он, и его глаза, казалось, горели изнутри, словно расплавленное серебро. — Мы Драко и Гермиона. И мы сами выбираем свой путь. Сами выбираем. Эта мысль прошила её насквозь, словно молния, выжигая страх и сомнения. Да, возможно древняя магия связывала их, но это были их собственные чувства, их собственные желания, которые привели их в эту комнату, друг к другу. — Я хочу кое о чём попросить тебя, — сказала Гермиона, собравшись с духом. — Помнишь, я обещала научить тебя вызывать патронуса? Драко удивлённо моргнул, не ожидая такой резкой смены темы. — Прямо сейчас? — его брови поднялись, создавая две маленькие складки на лбу. — Да, — кивнула Гермиона, осторожно высвобождаясь из его хватки, но не отходя, оставаясь в кругу его тепла. — После такого тяжёлого разговора нам нужно что-то… светлое. Что-то, что напомнит, что мы можем создавать собственное счастье. Не зависеть от прошлого, от древних ритуалов и жертв. Драко помедлил, и на его лице промелькнула тень сомнения. Подбородок чуть опустился, плечи напряглись. — А что если… я не смогу? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что стены могут его услышать. — Что если во мне недостаточно света для такого заклинания? Гермиона вместо ответа коснулась его щеки — лёгкое, мимолётное прикосновение, но с него слетело напряжение, как осенний лист с дерева. — Ты можешь, — сказала она уверенно. — Я знаю, что можешь. И в следующий час комната Элиаса стала свидетелем их тихой работы. Гермиона показывала движение палочки, произнося заклинание. Драко повторял за ней, морщась, когда выходил только серебристый туман, рассеивающийся, не успев приобрести форму. — Выбери воспоминание, — говорила она, стоя так близко, что могла чувствовать тепло его тела. — Что-то по-настоящему счастливое. Момент, когда ты чувствовал себя полностью, абсолютно счастливым. Драко закрыл глаза, его ресницы отбрасывали длинные тени на бледные щёки. Лицо его смягчилось, разгладилось, словно он нашёл что-то, что искал долго и мучительно. Губы дрогнули в едва заметной улыбке. — Экспекто Патронум! — произнёс он, и из кончика его палочки вырвался серебристый свет, ярче и чётче, чем прежде. Свечение заполнило комнату, отражаясь от стен, от стёкол, от потускневших зеркал, превращая древнюю башню в сосуд, наполненный жидким серебром. Постепенно сияние сгустилось, обретая форму — маленькую, юркую, с длинным гибким телом. Хорёк. Серебристый хорёк, переливающийся в свете камина, полный жизни и почти озорной грации, материализовался в воздухе и заскользил по комнате, оставляя за собой дорожку искристого света. Драко застыл, не отрывая взгляда от своего патронуса. Его лицо выражало столько эмоций одновременно, что Гермиона не могла их все прочесть — удивление, недоверие, смущение и что-то ещё, что могло быть только чистым, детским восторгом. Хорёк сделал ещё один круг по комнате, затем подбежал к Гермионе, словно изучая её. И хотя это был всего лишь сгусток магии, не имеющий сознания, ей показалось, что в его движениях есть что-то… знакомое. Та же настороженность и любопытство, с которым сам Драко смотрел на неё иногда, когда думал, что она не видит. — Экспекто Патронум, — произнесла она, и её выдра, серебристая и яркая, присоединилась к хорьку. Два патронуса кружили по комнате, словно в танце, оставляя за собой искрящиеся следы. Выдра плавными движениями, хорёк — резкими, дёргаными, но вместе они создавали удивительную гармонию, словно части одного целого. Наконец, истощив свою магию, патронусы растворились в воздухе, оставив после себя лишь призрачное свечение, медленно угасающее, как догорающие угли. — Хорёк, — произнёс Драко тихо, опуская палочку. — Конечно, это должен был быть хорёк… Его голос звучал странно — не горько, не раздражённо, а скорее… задумчиво. Словно он открыл для себя что-то новое и теперь пытался это осмыслить. Гермиона шагнула ближе, не зная, что сказать. Этот зверь, воплощение души Драко, был тем самым, в которого его однажды превратили на потеху всей школе. Воспоминание, которое, должно быть, до сих пор причиняло боль. — Выдра и хорёк, — сказала она наконец, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала, в тишине комнаты. — Знаешь, они оба из семейства куньих. Родственные души, в некотором смысле. Драко поднял брови, и в уголках его глаз собрались крошечные морщинки — не от раздражения, а от удивления. — Так ты не собираешься смеяться? — Над чем? — Гермиона покачала головой, делая ещё шаг навстречу. — Над тем, что твой патронус отражает твою суть — быструю, умную, приспосабливающуюся? Хорьки удивительные существа, Драко. Они могут быть свирепыми, когда нужно защищать своих, но также игривыми и забавными с теми, кому доверяют. Она протянула руку, переплетая их пальцы. Его — длинные, бледные, с выступающими венами. Её — меньше, с чернильным пятном на указательном, с короткими ногтями, подстриженными почти под корень. — К тому же, — добавила она с мягкой улыбкой, — я считаю, это даже романтично. Как будто наши патронусы были созданы, чтобы дополнять друг друга. Драко смотрел на неё так, словно видел впервые — с выражением чистого изумления и чего-то более глубокого, что заставило её сердце пропустить удар. Его зрачки расширились, почти поглотив серую радужку, губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но забыл слова. — Что? — спросила она, внезапно смутившись под этим взглядом. — Просто думаю, — ответил он, притягивая её ближе, — о воспоминании которое я использовал. Гермиона оказалась в кольце его рук, так близко, что могла разглядеть крохотные золотые вкрапления в серой радужке его глаз. Могла ощутить его дыхание на своих губах — тёплое, пахнущее мятой. — И какое же? — спросила она, сама не узнавая свой голос — низкий, чуть хриплый. — Наш первый поцелуй, — просто ответил Драко. Его слова проникли глубже, чем он мог предполагать — словно ключ, открывающий дверь, о существовании которой она даже не подозревала. Что-то в груди Гермионы сжалось, а затем распахнулось, как цветок под первыми лучами солнца. — Я выбираю тебя, — прошептала она, и слова эти были не простым повторением, а самым настоящим обещанием. — Каждый день. Каждую минуту. И когда их губы встретились в новом поцелуе, она поняла, что это правда. Какие бы древние узы ни связывали их, выбор всегда был за ними. И она выбирала его — Драко Малфоя, со всем его прошлым, настоящим и будущим. *** Дни до рождественских каникул пролетели в суматохе завершения проектов, экзаменов и праздничных приготовлений. Вечером, возвращаясь с Джинни из библиотеки, Гермиона рассеянно наблюдала, как снежинки кружатся в оранжевом свете фонарей. Каждая была уникальной — шестиугольные узоры, неповторимые, совершенные. — Так, — начала Джинни, как бы между прочим, поправляя красно-золотой шарф на шее, — ты уже сказала Гарри и Рону, что проведёшь Рождество в Малфой-мэноре? Гермиона чуть не поскользнулась на обледеневшей дорожке. В животе что-то сжалось, словно кто-то завязал узлы на её внутренностях. — Что? Нет! — она покачала головой, и облачко пара вырвалось изо рта, тут же растворившись в морозном воздухе. — Я… собираюсь им сказать. Просто ищу подходящий момент. Джинни фыркнула, и от её дыхания в воздухе появилось ещё одно облачко, смешавшееся с предыдущим. — Ну, момент как раз будет, — кивнула она, наматывая на палец прядь огненно-рыжих волос. — Мы собираемся встретиться в «Трёх мётлах» в первые выходные каникул. Я, Гарри, Рон с Карлой, Невилл и Луна… Посидеть, выпить сливочного пива, может, огневиски, если Розмерта будет в настроении. Джинни сделала паузу, искоса поглядывая на Гермиону. За этим взглядом скрывалось что-то — хитрый план, уже созревший и готовый к исполнению. — Было бы неплохо, если бы ты тоже пришла. И, может быть, привела кое-кого с собой? Гермиона остановилась, чувствуя, как под ложечкой что-то перевернулось. По спине пробежали мурашки, и дело было не в холоде. — Ты предлагаешь мне привести Драко? На встречу с Гарри и Роном? Снежинка опустилась на её ресницу, мгновенно растаяв, оставив крошечную каплю, словно слезу. Джинни пожала плечами, но в её глазах плясали озорные искорки. — Если вы двое действительно вместе, пора перестать прятаться, не думаешь? К тому же, — она выразительно подняла бровь, — это будет прекрасная возможность объявить о своих рождественских планах. Со всеми сразу. Снежинки продолжали падать, цепляясь за волосы, за ресницы, за шарфы. Гермиона представила, как приводит Драко в «Три метлы», как усаживает его за стол рядом с Гарри, как Рон давится сливочным пивом от неожиданности… И странным образом, эта картина вызвала у неё не ужас, а какое-то нелепое, почти детское ощущение правильности. Словно последний кусочек пазла, который она долго искала под диваном, наконец нашёлся и лёг на своё место. — Знаешь что? — сказала она, почувствовав странный, неожиданный прилив решимости. — Ты права. Хватит прятаться. Мы придём. Оба. Джинни просияла, обняв подругу одной рукой и прижав к себе. От неё пахло имбирным печеньем и чем-то ещё — чем-то тёплым, домашним, надёжным. — Вот это наша Гермиона! — воскликнула она, и её голос эхом разнёсся по пустынной заснеженной улице. — А теперь осталось только убедить в этом Малфоя. К удивлению Гермионы, Драко принял новость с неожиданным спокойствием. Она ожидала сопротивления, отговорок, может быть, даже паники. Вместо этого он продолжал аккуратно нарезать корень валерианы, не сбившись с ритма. — Я знал, что рано или поздно это произойдёт, — сказал он, когда она нервно закончила объяснение. — Если я хочу быть с тобой, мне придётся научиться общаться с твоими друзьями. Даже если половина из них рыжие. Нож в его руке дрогнул, почти незаметно, но Гермиона отметила этот жест — единственное проявление волнения, которое он позволил себе. Его плечи, обычно расслабленные наедине с ней, напряглись, линия челюсти стала резче, как будто он сжимал зубы. — Это будет… интересно, — добавил он, словно пытаясь убедить самого себя. — К тому же, после Волдеморта, живущего в моём доме, встреча с Поттером и Уизли уже не кажется таким страшным испытанием. Гермиона фыркнула, и короткий смешок вырвался из её горла прежде, чем она успела его сдержать. Было что-то невероятно нелепое в самой этой фразе, в сравнении, которое провёл Драко. И одновременно что-то пронзительно искреннее — он действительно боялся этой встречи, но был готов пойти туда ради неё. Внезапно её смех превратился в полноценный хохот, и через секунду Драко присоединился к ней. Странная парочка — посреди лаборатории зельеварения, окружённая котлами и ингредиентами, хохочущая над собственными страхами. Их объединял этот особый вид юмора — чёрный, иногда неуместный, но необходимый, как воздух. Способность находить смешное даже в самых тёмных воспоминаниях войны, превращать прошлую боль в нечто, что можно разделить и отпустить. И эта способность, как ни странно, придавала Гермионе уверенности. Если они могли смеяться над самым страшным, то уж встречу с друзьями точно переживут. Вместе.