Глава 5. Прощение
8 мая 2025 г., 15:24
На еженедельной пятничной встрече отдела Гермиона впервые представила Малфоя своим подчинённым уже лично. Реакция оказалась… нейтральной. Никто не отреагировал открыто — ни удивлением, ни отвращением, ни поддержкой. Лишь Терри Миллер, следователь и аналитик магических следов, молча поджал губы, пока Гермиона рассказывала о том, как Малфой провёл несколько лет в России и успел заслужить отличную репутацию.
— И что же ты вернулся, Малфой, после стольких лет? — наконец не выдержал Терри, в голосе которого зазвучала сталь. — Ностальгия по холодным британским подвалам?
Гермиона знала, откуда в нём эта болезненная язвительность. Терри Миллеру было всего четырнадцать, когда Пожиратели Смерти ворвались в Хогвартс. Он видел пытки Алекто Кэрроу и знал, что такое страх. У него были веские причины ненавидеть таких, как Малфой, даже если суд оправдал их. Терри был из тех, кто по-настоящему верил, что война началась с того дня, как Малфой дал Пожирателям доступ в замок.
— Терри, — спокойно, но жёстко сказала Гермиона, — прошу тебя воздержаться от подобных комментариев. Мы здесь для того, чтобы строить новое будущее, признавая ошибки прошлого. И Малфой — пример того, что ошибки можно попытаться исправить.
Ложь. Каждое ее слово отзывалось горечью. Она не знала, кем был этот новый Драко Малфой, и не была уверена, можно ли ему доверять. Но больше всего её терзал тот факт, что они работают над делом, где одна из жертв его мать. Но сейчас, на собрании, она не могла позволить спору вспыхнуть.
Малфой же, услышав ее слова, удивленно поднял бровь. Он явно не ожидал, что она вступится за него.
— Если больше нет вопросов для обсуждения, все свободны, — сказала Гермиона, сдержанно оглядывая зал.
Стулья заскрипели. Коллеги стали подниматься с мест, собирая бумаги и пергаменты. Терри лишь фыркнул, но промолчал и, не глядя на Малфоя, вышел из комнаты.
— Гермиона, хотел бы обсудить с тобой один рабочий момент, — тихо начал Джордж Уилсон, аккуратно складывая пергаменты в папку. — Мои сотрудники из лаборатории уже не первую неделю бьются над одним зачарованным предметом. Хотел бы показать его тебе, вдруг твой свежий взгляд поможет.
— Что за предмет? — спросила Гермиона, мельком глянув на Малфоя. Он не сдвинулся с места, будто и не собирался уходить.
— Шкатулка. Гоблинская работа, несомненно. Но понять её назначение мы пока не можем. — Уилсон тоже бросил косой взгляд на Малфоя, явно надеясь, что тот всё-таки выйдет. Словно хотел говорить без свидетелей.
Гермиона, вдруг остро почувствовав вес собственной должности, спокойно, но твёрдо сказала:
— Уилсон, говорите при Драко. У него большой опыт работы с зачарованными артефактами. И, насколько мне известно, сейчас он не перегружен делами и поэтому сможет вам помочь.
Уилсон, которому было уже за пятьдесят, с аккуратно подстриженной седой бородой и внешностью добродушного волшебника, слегка нахмурился. Он был педантичен, дотошен, и именно за это Гермиона его ценила. Но и консервативность Уилсона знала границы. Он кивнул, не возражая вслух, но в его взгляде скользнуло то самое недоверие, что пока не покидало ни одного взгляда, брошенного в сторону Малфоя в стенах Министерства.
— Следуйте за мной, — сказал Уилсон, не дожидаясь согласия, и направился в сторону лабораторного крыла.
Гермиона и Малфой обменялись взглядами. Она заметила у него на губах почти незаметную, кривую усмешку — будто он оценивал происходящее как спектакль. Но все же промолчал и пошёл следом.
Лаборатория была наполнена запахом чего-то неуловимо металлического. Повсюду были шкафы, с различными инструментами, мерцающие защитные амулеты и склянки с зельями на случай оказания первой помощи. Уилсон остановился у одного из центральных столов.
— Вот, — сказал он, указывая на предмет.
На столе лежала шкатулка из тёмного металла с вкраплениями серебра. При ближайшем рассмотрении Гермиона увидела на её поверхности гоблинские письмена.
— Мы пробовали всё: сканирование, диагностику, даже обратное отражение чар через защитные фильтры. — Продолжал Уилсон. — Всё безрезультатно. Магический фон нестабилен, то почти исчезает, то зашкаливает. Поначалу мы думали, что это обычная защита. Но у нас растёт ощущение, что артефакт… реагирует на того, кто приближается к нему.
— То есть вы считаете её тёмной? — уточнила Гермиона.
— Не просто тёмной. Опасной. Возможно, связанной с древними проклятиями. Мы даже рассматривали вариант уничтожения, но пока… изучаем.
Малфой молча осматривал шкатулку, слегка поворачивая голову для лучшего обзора.
— Узнаешь что-то? — заметила Гермиона, переводя на него взгляд.
Малфой медленно обошёл стол и, не дотрагиваясь, наклонился ближе к артефакту. Тонкие, почти незаметные символы на боковой грани блеснули в тусклом свете лампы.
— Это не просто гоблинская работа, — заговорил он. — Это доранроковская система кодировки. До Восстания Ранрока. Я читал об этом… в библиотеке Мэнора. Была коллекция записей о магических контрактах с гоблинами. В том числе и о подобных контейнерах. Такие шкатулки делались редко, это целый ритуал. Они были не для хранения ценностей… а для заключения.
— Заключения кого? — нахмурился Уилсон.
— Существ, — ответил Малфой, все еще внимательно разглядывая артефакт. — Эмоционально-зависимых, не всегда материальных. Иногда духов. Таких, что могли быть как защитниками, так и проклятиями. Всё зависело от того, кто откроет шкатулку… и с какими намерениями.
В лаборатории повисла тишина. Гермиона пристально смотрела на него, пытаясь понять — откуда в нём эта уверенность?
— Думаешь, оно еще активно? — тихо спросила она.
Малфой пожал плечами, но его голос был холоден и спокоен:
— Я думаю, оно ждёт. И лучше заранее решить, какой помощи мы от этого хотим.
— Как бы то ни было, — твёрдо сказала Гермиона, отрывая взгляд от шкатулки, — это потенциально опасный объект. Мы в Отделе по работе с тёмными артефактами, а не в музее. Его нужно деактивировать и запечатать до полной оценки угрозы.
— Грейнджер, неужели тебе не любопытно что там? — Подначивающе спросил он, ухмыляясь.
— Малфой, мы здесь не играем в угадайку, — отрезала Гермиона. — Особенно с магией доранроковской эпохи.
Но он уже сделал шаг вперёд. Остановился у самого края стола. Поднял руку, но не коснулся шкатулки, а просто провёл пальцами в воздухе, как будто прощупывая что-то. Его лицо было сосредоточено и напряжённое, а в глазах блеснул азарт.
— Символы на шкатулке, не просто код, это обращение. Оно нужно для активации… Если существо внутри распознаёт намерение, оно либо отвечает, либо атакует. Всё зависит от того, что оно чувствует в момент контакта.
— Малфой… — Гермиона шагнула ближе, её рука сжалась на палочке. В воздухе стало ощутимо душно. Пространство будто замерло.
Он протянул руку. Его пальцы зависли над замысловатым символом на крышке.
— Ты с ума сошёл, — почти крикнула Гермиона. — Не смей!
Малфой коснулся крышки шкатулки.
На долю секунды все словно задержали дыхание. В лаборатории замигали лампы. Магический фон сгустился, воздух стал плотным.
Щелчок. Шкатулка открылась.
Гермиона моментально вскинула палочку. Уилсон замер, напрягшись. Один из младших аналитиков отпрянул к стене.
Изнутри вырвался свет. Но не яркий, а мягкий, серебристо-золотой, струящийся, как отражение лунного света на воде. В этом сиянии что-то вспыхнуло — крошечная, почти прозрачная фигурка с тонкими крыльями, порхающая в воздухе, как искра живой магии.
— Это… — прошептала Гермиона, — фея?
Существо сделало плавный круг по комнате, словно изучая пространство, затем закружилось над столом. Крылышки существа издавали еле слышный шорох. Малфой спокойно опустил руку.
— До восстания Ранрока, — сказал он, не отрывая взгляда от существа, — гоблины иногда заключали контракты с феями. Некоторые из них могли усиливать защитные чары и даже исцелять небольшие раны. Но были и те, кто отказывался служить. Тогда их запирали в артефакты, как в эту шкатулку. Полагаю магия взаимодействовала с их природой. Это значит, что если открыть силой, они превращались в проклятие. Но если открываешь с доверием… они становятся союзниками.
Фея легко опустилась на край стола, порхая крылышками и что-то жужжа на своем языке. Она посмотрела на Малфоя, склонив голову, потом медленно моргнула и исчезла, оставив после себя серебристую дымку.
Наступила тишина. Напряжение ушло, оставив за собой лишь усталость.
— Ты только что раскрыл артефакт, с которым мы мучились две недели, — произнёс Уилсон, наконец. — И освободил существо, которому, возможно, веками не давали покоя. Признаться… впечатлён.
— Малфой, ты мог подвергнуть всех опасности, — холодно возразила Гермиона, как только магический фон вокруг окончательно стабилизировался. — У нас протокол. Любой неизвестный артефакт это потенциальная угроза. Ты не имел права открывать шкатулку без разрешения.
Малфой, не отводя взгляда от пустого артефакта, пожал плечами и невинно улыбнулся.
— Если бы я спросил, ты бы не разрешила, Грейнджер.
— Потому что я отвечаю за безопасность, — резко парировала она. — Это тебе не шоу в духе «а вдруг повезёт».
С этими словами, она кивнула Уилсону и двум лаборантам, что были здесь все это время, и направилась к своему кабинету, слыша за спиной восторженные возгласы и аплодисменты в адрес Малфоя.
Она вернулась в кабинет, пытаясь унять дрожь паники в пальцах. Малфой зашел через несколько минут. Он прикрыл дверь и посмотрел на неё — в упор, чуть дерзко, с тем знакомым прищуром, в котором Гермиона уловила иронию и… упрямство.
— Грейнджер, я не надеялся на удачу. Я знал, что шкатулка не опасна.
— Ты думал, что знаешь, — её голос был ровным. — Между знанием и предположением — пропасть. Ты поставил под угрозу не только себя, но и всех вокруг!
Гермиона смотрела на него, плотно сжав губы, внешне показывая ледяное раздражение.
Но внутри всё было иначе. Как бы она ни злилась, а злилась она искренне сильно, в ней поднималось нечто совершенно противоположное: восхищение. Она признавала, что в действиях Малфоя не было импульсивности или безрассудства. Это была уверенность человека, который видит магию глубже, чем просто формулы и заклинания.
Он не просто рискнул. Он понял? Почувствовал? Это было опасно. Почти безумно, совсем не по-слизерински. И именно поэтому — поразительно.
— Больше так не делай, — сказала она наконец. Тон был строг, но уже без прежней остроты. — В следующий раз я не стану медлить и оглушу тебя.
— Хотел бы я на это посмотреть, Грейнджер. — Ответил он без тени раскаяния, победно улыбаясь, будто он только что поймал золотой снитч.
Гермиона закатила глаза, но это движение было слишком быстрым, чтобы скрыть мелькнувшую усмешку.
***
После обеда Гермиона встретилась с Поттером и рассказала ему о новых вводных в их деле — о смерти Нарциссы Малфой. — Так вот почему Малфой запросил отчёт, — кивнул Гарри, протягивая ей папку. — Вот он, кстати. Ты уверена, что это один и тот же почерк? — Только со слов Малфоя. Мы еще не получили выписку из Мунго. Но… почему-то мне кажется, они действительно связаны. Я видела его реакцию на колдографии с места преступления, на тела. Он был в шоке. И, похоже, узнал в их состоянии способ смерти матери. — До меня дошли слухи, что он сорвался на Кингсли. — Да. Это было… ужасно, мягко говоря. Она вкратце пересказала Гарри сцену в кабинете Министра — без эмоций, по пунктам, но с каждым словом нарастало внутреннее напряжение. — Я даже не знал, что тогда выезжали патрульные, — сказал Гарри, неловко поправляя дужку очков. — В тот период я не занимался бумажной волокитой, и, видимо, отчёт прошёл мимо меня. — Да уж… Ситуация отвратительная. Не могу поверить, что Кингсли это скрыл. Гарри только пожал плечами. — Рон, кстати, поспрашивал соседей Джонсонов и составил список их ближайшего окружения. Я отправил Финна — он проведёт опросы, может, выясним, чем они жили. Малфой пусть тоже проработает это со своей стороны. — Мне всё ещё кажется, что он не должен участвовать в расследовании, Гарри. — Думаю, теперь он в любом случае не отступит. — Он мне сказал то же самое. — Как вы вообще с ним? Ну, я имею ввиду общение. — Ну… я все еще не доверяю ему. — Гермиона задумалась, скрыв от Гарри утренний случай в лаборатории. — Я думаю мы… скорее терпим друг друга. — Гермиона, держись. Я даже не могу представить, как бы я себя вел на твоем месте. — Поттер покачал головой. — Я пойду, направлю к тебе Финна, как вернется. Гермиона вернулась в кабинет и протянула Малфою папку с отчётом о выезде патрульных в тот самый январский день 2005 года. — Слушай, я тут подумала, — мягко начала Гермиона, присев за свой стол. — Я как-то читала в «Пророке», что твоя мама устраивала ежегодные новогодние приёмы. Как ты думаешь, кто-то из её окружения мог быть причастен? Возможно, мы имеем дело с проклятием — тогда стоило бы проанализировать круг общения жертв и поискать пересечения. Малфой поднял взгляд от папки. — Я уже думал об этом, Грейнджер, — отозвался он спокойно. — Но мать не устраивала приём в тот год. Блинки говорил, что в последний месяц она почти не покидала спальню. Он сказал, что она будто начала… угасать. На миг его лицо будто потемнело. Взгляд потух, плечи поникли. Было что-то мучительно уязвимое в этой перемене — почти детское. Гермиона молчала. Внутри у неё что-то сжалось. Она подумала о своих родителях. О тех, кто был жив, но… забыл. Что хуже? Потерять родителей? Или потерять их память о себе? Австралийское отделение Министерства раз в полгода присылало ей колдографию. На ней — пара средних лет, улыбающаяся в саду, рядом с домом, которого Гермиона не знала. Они держались за руки, смеялись и казались счастливыми. — Я тоже потеряла родителей, Малфой. — Внезапно для себя самой сказала она. — Ну… точнее, они живы. Но в девяносто седьмом я стерла им память. Отправила в Австралию, чтобы уберечь от Пожирателей. Они не знают, что у них когда-то была дочь. Слова повисли в воздухе. Пальцы слегка задрожали, она быстро моргнула — раз, другой, третий — прогоняя подступившие слёзы. — Мне жаль, — тихо сказал он. Он обернулся, и Гермиона только теперь заметила небольшой столик в углу. Откуда он здесь взялся? На нём стоял чайник, жестяная коробка с травами и две фарфоровые чашки. Малфой без лишних слов насыпал из банки смесь, налил воды с помощью палочки. Его движения были непривычно неспешными, почти ритуальными. Гермиона смотрела, не отводя взгляда. Было в этом что-то странно умиротворяющее… По кабинету начал расползаться тонкий аромат — свежий, тёплый, как дыхание леса после дождя. Гермиона уловила нотки шалфея, ромашки, лаванды… и чего-то ещё. Чего-то незнакомого, но чарующе-нежного. Малфой подошёл к её столу и молча поставил чашку. Гермиона приподняла бровь, сдерживая полуулыбку. — Я не пытаюсь тебя отравить, Грейнджер, — с усталой иронией вздохнул он. — Это просто чай. Успокаивающий. Она осторожно вдохнула аромат. Сердце, сжавшееся в комок, будто слегка расслабилось. Но любопытство не ушло. — Что это? — спросила она, поднося чашку к губам. — Я узнаю шалфей, ромашку, лаванду. А что еще? — Рассветник, — ответил Малфой. — Растёт только на севере России. Очень редкий, считается эндемиком. Настои из него, если правильно заварить, успокаивают не только тело, но и… воспоминания. Он сел напротив, подозвав к себе стул. И на какое-то мгновение в кабинете стало удивительно тихо — не гнетущей, а доверительной тишиной. ♫ Sigur ros — Varúð Гермиона сделала глоток. Тепло мягко разлилось по телу, будто растапливая нечто глубоко внутри. Это чувство — забытое, почти невозможное, обволакивало ее изнутри, ломая тот невидимый панцирь, который она годами наращивала, упрямо не показывая миру ни слабости, ни страха. — Вкусно, — только и сказала она, неожиданно почувствовав смущение. Забота… это было нечто, к чему она совсем не привыкла. Не в таких формах. И уж точно не от него. — Грейнджер, я хотел бы кое о чём поговорить, — произнёс Малфой, и её плечи чуть напряглись. Беспокойство вновь проснулось, и медленно поползло по венам, словно ртуть. Но чай — эта странная смесь трав и тепла, не позволял тревоге расползтись. Она снова сделала глоток. — Я хочу попросить прощения. За всю боль, которую ты когда-либо испытала по моей вине. Внутри неё что-то оборвалось. Маленький, хрупкий механизм, который щёлкал годами, вдруг дал сбой. Она подняла глаза и увидела, что он не смотрит на неё, а разглядывает подставку для её магловской ручки. Будто это древний артефакт. Или способ не встретиться с Гермионой взглядом. — Малфой, не нужно, — сказала она, хрипловато. Слишком быстро, почти защищаясь. — Нужно, — тихо, но твёрдо ответил он и поднял глаза. И Гермиона встретилась с этим взглядом — серым, как море перед бурей, ясным, как холодный воздух перед грозой. Без насмешки и без маски. — Я искренне сожалею обо всём, что сделал тогда, — продолжил он, упрямо смотря на нее. — Я был тем ещё засранцем. Когда обзывал тебя в школе, когда говорил все те ужасные слова… Я думал, что этим защищаю себя. Но это не оправдание. Ты не заслуживала такого. Никто не заслуживает. Чашка обжигала руки, но Гермиона держалась за неё, как за якорь. Глоток. Ещё один. Все это слишком внезапно. Сердце колотилось, воздух казался густым. Почему тут душно? Почему не хватает воздуха? Потому что что-то изменилось. Потому что он сказал то, что она не знала, как услышать. — Ни ты, ни твои друзья не заслуживали такого отношения с моей стороны. — Он на мгновение замолчал, чуть скривив губы. — Ну… разве что Уизли. Он иногда вел себя как мудак, признай. Гермиона непроизвольно усмехнулась. Настолько коротко и криво, что сама удивилась этому. Но Малфой тут же снова стал серьёзен. — То, что произошло в моем доме с тобой, Грейнджер, — он не мог больше смотреть ей в глаза, взгляд снова опустился, голос стал хрипловатым, глухим, — это было… ужасно. Непростительно. Пауза. Тишина. — Я был там и не сделал ничего. — Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с себя тень тех воспоминаний. — Мне было так страшно, Грейнджер, что я даже не мог сдвинуться с места. Я был трусом. Полнейшим. Проклятым трусом. Дрожь по всему телу. И он снова смотрит на неё. — Я не жду от тебя прощения. — Его взгляд прожигает болью, что горит в его штормовых радужках. — Не думаю, что заслуживаю. Но, возможно, если я когда-нибудь смогу сделать хоть что-то, что… — он запнулся, дыхание сбилось. — Что хоть немного приблизится к искуплению... я буду благодарен. У Гермионы затряслись руки. Она почувствовала, как острая дрожь прокатилась по телу, ломая хрупкое равновесие изнутри. Пальцы сжали кружку, но не удержали. Глухой звон — керамика разбилась о пол, расколов тишину в комнате. Слёзы подступили к глазам, горячие, предательские. Она с трудом моргнула, потом резко поднялась. — Мне нужно… — голос сорвался. Она схватила сумку, не глядя на Малфоя, не в силах выдержать ни тишину, ни взгляд, ни то, что только что услышала. Она бежала. Коридор. Лифт. Атриум. Летучий порох. Дом. Туда, где можно было наконец позволить себе распасться.***
Квартира встретила её полумраком, затхлым воздухом и привычной прохладой. Гермиона машинально скинула обувь и прошла в кухню. Движения были отработанными, почти автоматическими. Шкафчик над раковиной — хлоп. Пальцы тут же нащупали флакон. Пусто. Ещё один. Пусто. — Чёрт… — выдохнула она, и сердце забилось чаще. Она распахнула соседнюю полку. Там только бодроперцовое, настойка бадьяна, рябиновый отвар. Ни капли умиротворяющего бальзама. Ни одной дозы. Резко захлопнула дверцу. И снова — хлоп, хлоп, хлоп — проверила всё подряд, как будто зелье могло спрятаться от неё. Но нет. Пусто. Пальцы дрожали. Она ощутила, как сжимается грудная клетка. Сначала чуть-чуть, но с каждой секундой сильнее. — Всё хорошо. Всё под контролем… — шептала она себе. Ни черта не под контролем. Сердце колотилось так, что стучало в ушах. В животе всё скручивалось, будто внутри ледяной нож. Руки потянулись к сумке. Проверить. Вдруг. Вдруг там есть. Одна капля. Один глоток. Она перебирала содержимое лихорадочно — ручка, блокнот, книга. Пусто. Паника. Настоящая. Гермиона упала на колени прямо посреди кухни, пальцы сжимали воздух, лицо побледнело. Мир стал нереальным. Она втягивала воздух сквозь зубы, заставляя себя дышать. Раз... Два... Три... Но грудь всё равно не слушалась. Сквозь панику до сознания Гермионы всё же пробился один простой импульс: нужно что-то сделать. Что-то физическое. Тепло. Вода. Она встала, шатаясь, будто после тяжёлой болезни, и медленно поплелась в ванную. Медленно сбросила одежду, как будто её кожа слишком тонкая, и любое прикосновение может причинить боль. Открывала воду. Горячую. Почти обжигающую. Пар в миг заполнил пространство, и вскоре всё вокруг потеряло чёткие очертания. Только она и вода. Поток бил по затылку, по лопаткам, по спине, будто вымывая из неё страх, тревогу, всё накопленное за день. Слёзы смешались с водой, и уже невозможно понять, где что. Она стояла, не двигаясь, минут десять, может больше. Пока дыхание не выровнялось. Пока сердце не отпустило. Пока внутри не осталась только глухая усталость. Вышла, обернулась в полотенце, на автомате высушила волосы. Нашла свою пижаму. Легла в постель. Пусто. Тихо. Пальцы ещё дрожали, но уже не так. Веки тяжелели. Она проваливается в сон, потому что больше нет сил не спать.***
♫ Mos Elian — Banshee Сначала была темнота. Звук собственного дыхания. Частый, рваный. Сердце стучит где-то в грудной клетке. Лес. Ветки хлещут по лицу, мокрые от дождя. Она бежит. Грязь засасывает. Позади — шаги, хруст, крики. Время и пространство рвутся. Её вот-вот догонят. Корень под ногой и она падает в колючий куст, беззвучно рыдая. Кто-то хватает ее. Но она никого не видит. Всё резко меняется, будто накрывает волной. Она чувствует спиной холодный мраморный пол. Потолок бесконечен, люстра переливается, выхватывая огни камина. Горло сипит от крика. Воздух наполнен страхом. Она знает это место. Оно выжжено на стенках ее памяти. Слышит шаги. Звонкие, чёткие, как щелчки кнутом. Беллатриса. Лицо её близко, глаза безумны. В руках тот самый нож. Беллатриса ухмыляется, склоняется. — Говорят ты храбрая? Ну-ка, давай послушаем… как звучит твоя боль? Она режет, кожа на руке рвется, и Гермиона кричит. — Ну что, красавица? Скучала? — Теперь это Струпьяр. Мерзкий гной на подбородке, дыхание, как тухлая рыба. Он смеётся. Брызжет слюной. Он хватает её за лицо и Гермиона кричит. — Чудная девочка… Лакомый кусочек… Обожаю такую мягкую кожу… — Она узнает этот голос. Фенрир. Уродливый, дикий. Волосы в крови. Он рычит, скребет своими когтями по ее груди, и Гермиона кричит. Снова Беллатриса. Лезвие ножа давит на щёку. — Скажи как тебя зовут… ну скажи мне! Кровь капает на пол. И вдруг… Он. Драко Малфой. Стоит над ней. Лицо бледное с хищной ядовитой ухмылкой. Нож в руке. — Грязнокровка… — Драко… — хочет закричать она, но голос рвётся, и выходит только хрип. Он склоняется. Его рука дрожит, но он подносит лезвие к её груди. — Я тогда не мог. Но теперь… должен. Он давит. Нож входит медленно, холодно. И Гермиона кричит. Кричит... ...и просыпается с этим отчаянным криком, словно выныривая из ледяной воды. В комнате темно, только слабый свет от окна вырезает бледные очертания мебели. Она дышит тяжело, прерывисто, словно в груди не лёгкие, а разбитое стекло. Грудь сжимает, руки дрожат, горло сдавлено рыданиями. — Нет… нет… пожалуйста… — шепчет она, не замечая, что уже скатилась с кровати на пол, вцепившись в край одеяла и стаскивая его за собой. Она не здесь. Она всё ещё там, в Мэноре. Всё ещё чувствует холод стали на коже. Рвущуюся плоть. Его глаза. Его голос. Тело сотрясает судорога. В голове эхом звуки: смех, крик, скрежет ножа. «То, что произошло в моем доме с тобой, Грейнджер, это было ужасно. Непростительно.» Она хочет встать, но не может. Руки не слушаются. Колени дрожат. Паника захлёстывает, накрывает с головой. Сердце бьётся так, будто сейчас вырвется наружу. — Остановись… пожалуйста… остановись… — сквозь слезы она отчаянно стучит себя кулаком по груди, будто сможет сбить сердце с бешеного ритма. Но тело уже не выдерживает. Мир плывёт, исчезает. Всё уходит в серый туман. Последнее, что она чувствует, это холодный пол под щекой и вкус слёз на губах. А потом наступает тьма.
