Глава 14. Взрыв
4 июня 2025 г., 10:18
Гермиона вернулась в Министерство, подготовила документы и сразу направивилась к кабинету Кингсли. Секретарь подняла глаза от кипы бумаг и сдержанно улыбнулась:
— У Министра встреча. Придётся немного подождать.
Она кивнула, сжав в пальцах папку. Пять шагов туда. Пять — обратно. Коридор казался слишком узким для её тревоги.
Наконец дверь кабинета отворилась, и из неё вышли двое ее коллег, главы департаментов.
— Добрый вечер, мисс Грейнджер, — вежливо поздоровались они.
— Добрый, — коротко кивнула она и, не дожидаясь приглашения, вошла внутрь.
Бруствер поднялся из-за стола. Он был спокоен, как всегда.
— Гермиона, привет. Что-то срочное?
— Более чем, — сказала она, опускаясь в кресло напротив. — У нас проблема.
Она держала спину прямо, как всегда, когда боялась сломаться. Только голос едва заметно дрожал.
— Думаю, ты уже видел отчет о жертвах в магловском центре?
— Видел, — лицо Кингсли потемнело. — И у меня к тебе вопрос. Почему я узнал об этом не от тебя?
— Потому что хотела рассказать лично, а не в переписке, — спокойно ответила она. — Мы с Малфоем нашли нечто странное.
И Гермиона начала излагать: про сущность, питающуюся болью; про то, как она высасывает из жертв жизненную силу; про список посещений того самого центра, где они нашли упоминание всех погибших — Джонсоны, Уэстбрук… и Нарцисса Малфой.
О себе она не упомянула. Этот факт лучше пока оставить в тени — в интересах дела.
Министр задумчиво скрестил руки.
— Тогда скажи мне вот что. Почему между первым убийством и последующими — такой разрыв?
— Мы пока не знаем. Но именно поэтому я здесь. Нам нужен ордер — на доступ к медицинским записям Нарциссы и других.
— И ты уверена, что Малфой должен быть в курсе?
— Кингсли, — она подняла глаза, — ты сам включил его в команду. Что, теперь ты вдруг обеспокоился о его душевном состоянии?
Бруствер нахмурился, но ничего не ответил. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Затем он протянул руку:
— Покажи ордер.
Гермиона достала заранее подготовленный документ. Чернила на пергаменте ещё пахли свежестью.
— Расследование затянулось, — сказал он, ставя подпись. — Я возьму на себя переговоры с маггловским правительством, но нам нужен результат. Срочно.
— Я работаю над этим. — сказала она тихо. — Я чувствую, мы уже почти у цели.
***
Гермиона не знала, как поступить правильно. Стоит ли ей пойти в Центр ментального здоровья одной — уберечь Малфоя от возможных откровений, спрятанных в карте его матери? Или всё же они должны сделать это вместе? Она могла бы не спрашивать. Просто взять ордер и пойти одна. Утаить. Но она уже понимала: это расследование больше не о преступлении. Не просто поиск ответов. Всё сплелось в узел, стало слишком личным. Смерть Нарциссы. Собственное посещение центра Гермионой, которое стёрто из памяти. Слишком много совпадений, слишком много тайного и скрытого. Она вспомнила застывший, каменный взгляд Малфоя, когда он увидел имя своей матери в списке. Он закрылся мгновенно. Словно выстроил стену. Окклюменция? Наверняка. Эта тема для него слишком болезненна, она это понимала. Почему между смертью Нарциссы и последующими — Джонсонов, Уэстбрук — прошло столько времени? А что, если были и другие, о которых они не знают? Жертвы, о которых никто не написал отчёт? У Гермионы было это странное ощущение — как будто ответ где-то рядом. Почти под кожей. Почти на поверхности сознания. Но она не могла поймать его, не могла уловить. Только ощущала — скребущее, ледяное, как коготки внутри. И самое страшное — не неизвестность. Самое страшное — узнать почему Гермиона не помнит свой прием у целителя разума. С этими мыслями и двумя стаканчиками кофе в руках Гермиона появилась в Министерстве на следующее утро. — Малфой. — Грейнджер. Красивое платье. Она замерла на полшага. Этого она не ожидала. С утра, стоя перед шкафом, Гермиона выбрала одно из немногих своих платьев, подходящих для министерского дресс-кода — приталенное, бежевое, чуть выше колена, с мягкими линиями плеч и тонкой тканью, спасавшей от летнего зноя. Вечером её ждала встреча с Джинни — та хотела посвятить подругу в планы по поводу праздника для Джеймса. Они собирались встретиться в старом любимом кафе в Сохо. И всё бы ничего, если бы при выборе этого платья Гермиона совсем немного не подумала о том, как она будет выглядеть в глазах Малфоя. Не то чтобы она хотела ему понравиться. Нет, конечно нет. Глупости. Но всё же — она помнила, как он однажды заметил её распущенные волосы. Значит, он разглядывал её. А потом возвращался домой. К той, кто его ждала. К… кому-то. Неважно. — Спасибо, — сказала она, как будто это ничего не значило. Как будто не уловила в его взгляде тени задержавшегося внимания. — Я получила ордер. Мы можем идти. — Ты уверена? Она вскинула бровь. — А ты? — Это наша работа. — Вот и ответ, Малфой. Пока они шли по коридору к лифтам, Гермиона нарушила молчание: — Ты вчера использовал окклюменцию, да? Малфой молча придержал для неё дверцы лифта, пропуская вперёд. — Я не прибегаю к окклюменции уже много лет, Грейнджер, — спокойно сказал он. — О… — удивление прозвучало в её голосе почти неслышно. — Медитация дала мне гораздо больше. Окклюменция калечит. Эмоции нужно проживать, а не закапывать. — Он облокотился на стену кабины, скрестив руки на груди. Ткань рубашки натянулась, подчеркивая рельеф его рук — слишком вызывающий, слишком неуместный рельеф. Гермиона заставила себя смотреть в глаза, а не туда, куда потянулось внимание. — Наверное, ты прав. Я никогда не была сильна в этом. Зато освоила легилименцию. Он приподнял бровь, с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Если тебе так не терпится покопаться в моей голове, Грейнджер, тебе просто нужно попросить. Я всё расскажу. Эта его невозможная улыбка. Уголки губ чуть приподняты, глаза искрятся — самодовольно, опасно. Гермиона замерла на секунду, задержав взгляд на его лице, прежде чем почувствовала, как по щекам поднимается жар. — Что? Малфой, мне незачем лезть в твою голову. — Забавно, — протянул он. — Ещё месяц назад ты, кажется, думала иначе. Не так ли, Грейнджер? Он провёл рукой по этим его невозможным, платиновым волосам — как по команде, как будто знал, что она смотрит — и вышел из лифта. Она задержалась на мгновение, чувствуя как бешено колотится сердце. Что он себе позволяет?***
В Центре ментального здоровья их вновь встретила та самая ведьма с ресепшн. — А, это снова вы… — тихо, почти с сожалением, сказала она. — У нас ордер на получение медицинских записей, — ровно произнесла Гермиона, кладя пергамент на стойку. Миссис Флинт бросила взгляд на министерскую печать, и её лицо немного побледнело. — Мне нужно… сообщить об этом директору. Я… я сейчас. Она поспешно скрылась в одном из боковых коридоров. В холле было тихо. Стены, выкрашенные в безликий мятный оттенок, отражали шаги Гермионы, её каблуки гулко стучали по каменному полу, нарушая приглушенную стерильность пространства. Она ходила взад и вперёд, стараясь не смотреть на дверь, за которой исчезла ведьма. Малфой прислонился спиной к стойке, скрестив руки, вертя в пальцах свою палочку. Его поза казалась ленивой, почти рассеянной, но Гермиона знала, это было только притворством. Он тоже нервничал. Наконец, миссис Флинт вернулась. — Мисс Грейнджер, мистер Малфой. Всё в порядке. Я сейчас принесу личные дела, указанные в ордере. — Миссис Флинт, — сказала Гермиона, чуть мягче, но достаточно внятно, чтобы остановить ведьму, — могли бы вы… принести ещё одно дело. Оно не указано в ордере. Моё. Молчание. Даже палочка Малфоя замерла в его пальцах. — Моё личное дело, — повторила Гермиона, уже глядя в глаза женщине. — Я ведь имею право его просмотреть? — Простите, мисс Грейнджер… но это невозможно. Доступ к подобным записям ограничен. Там заключения целителя, они строго конфиденциальны. — Насколько мне известно, — голос Гермионы стал чуть тише, но приобрёл опасную чёткость, — дела вашего центра идут не лучшим образом. Пациентов почти нет. Финансирование тоже, насколько я понимаю, стремится к нулю. Реклама отсутствует. Верно? — Простите? — ведьма приосанилась, стараясь сохранить остатки достоинства. — Я не понимаю, о чём вы. Гермиона медленно наклонилась к стойке: — Моя фамилия всё ещё кое-что значит в магическом мире. Один восторженный комментарий в Пророке — и ваш центр получит очередь из тех, кто хочет вылечить всё — от бессонницы до разбитого сердца. Пауза повисла в воздухе. Малфой посмотрел на неё, прищурившись. Он явно не ожидал такого хода. Ведьма, казалось, задумалась, нервно перебирая пальцами край пергамента. — Я подумаю, что можно сделать, — наконец выдохнула она, поджав губы. Затем, склонив голову, скрылась в коридоре за стойкой. — Грейнджер, — протянул Малфой, — распределяющая шляпа определённо сомневалась, отправлять ли тебя на Гриффиндор. Признайся. Гермиона только покачала головой, пряча лёгкую улыбку. Через несколько минут миссис Флинт вернулась. В руках у неё была стопка аккуратно сложенных папок. Она положила их на стойку, будто они были тяжелее, чем выглядели. — Вот. — Она перечислила: — Кристофер Джонсон, Дебора Джонсон, Эмма Уэстбрук, Нарцисса Малфой. Она замешкалась — заметно, на долю секунды, и добавила сверху ещё одну, тонкую, почти плоскую папку. — Мисс Грейнджер… — её голос стал тише. — Я не знаю, почему дело с вашим именем вообще числится у нас. Оно… пустое. Гермиона шагнула ближе, сердце колотилось. Она открыла папку. Обычный бланк. Фамилия, имя, дата приёма — всё было вписано аккуратным, немного сухим почерком. Остальные поля — пусты. Ни заметок, ни диагноза, ни подписи целителя. Пусто. — Это очень странно, — проговорила ведьма, глядя в сторону. — Но я не думаю, что это ошибка. Наши целители очень трепетно относятся к заполнению документации. Вы точно здесь были? — Благодарю. Мы… разберёмся, — ответила Гермиона, и только сдержанность не позволила дрогнуть голосу. Она почувствовала, как Малфой взглянул на неё, почти внимательно, но ничего не сказал. — У вас есть помещение, где мы могли бы ознакомиться с материалами? — спросила она, стараясь говорить ровно. — Да, конечно. Сейчас почти все кабинеты пустуют. Пойдёмте, я провожу. Они последовали за ведьмой по узкому коридору и Миссис Флинт открыла им одну из дверей. Кабинет выглядел заброшенным: в углу стоял письменный стол с облупившимся лаком, одинокий стул, поодаль — пыльное кресло для приёма. Пустые полки. И один-единственный горшок с цветком на подоконнике. — Спасибо, миссис Флинт, — коротко бросил Малфой. Когда дверь за ней закрылась, Гермиона села за стол и, не теряя времени, протянула папки: — Я изучу Джонсонов. А ты… Малфой кивнул, устраиваясь в кресле. Он молча открыл личное дело Эммы Уэстбрук, и в кабинете воцарилась тишина — только шелест страниц. Гермиона углубилась в записи. К её разочарованию, ничего нового. Всё было известно: Кристофер и Дебора Джонсон тяжело переживали смерть сына. Потеря стала для них личной катастрофой. Дебора страдала от тяжёлой формы посттравматического расстройства, с выраженными признаками вины выжившего. Она обвиняла себя: именно она была целью Пожирателей, а сын — случайной жертвой. У неё были частые ночные кошмары, приступы паники, избегающее поведение. Целитель отметил высокий уровень тревожности. — Эмма рассказала о своей неразделённой любви и постоянных неудачах на работе, — первым заговорил Малфой, не поднимая глаз. — Врач описал её состояние как хроническую депрессию. Эмоциональное выгорание, изоляция, отсутствие мотивации. Несколько раз она упоминала, что не чувствует себя «живой». Ничего нового. — У меня — то же самое, — вздохнула Гермиона, сжав пальцами виски. — Психологическая травма. У Деборы классическое ПТСР. Глубокое чувство вины, плюс панические атаки. Она взглянула на пустую папку со своим именем, лежавшую отдельно сбоку. Так и не притронулась. — Как мы и думали, их объединяет одно, — продолжила она чуть тише. — Ощущение вины, одиночества… внутренней пустоты. Не просто печаль и боль, а что-то гораздо глубже. Малфой перевернул последнюю страницу, долго на неё смотрел, потом аккуратно закрыл папку. — Это не просто сущность, питающаяся страданием, Грейнджер, — сказал он негромко. — Это кто-то, кто умеет чувствовать их на вкус. Кто выбирает, как сомелье — только самое выдержанное. Гермиона сглотнула и слегка прочистила горло: — Малфой… я пойду поищу уборную. Он не посмотрел на неё. — Нет смысла придумывать, Грейнджер. — Но я… — она покраснела, опустив глаза. — Я подумала, ты мог бы… остаться наедине. С этим. Он только еле заметно кивнул. Гермиона вышла, не оборачиваясь. На самом деле она и правда пошла в уборную — не потому что это было нужно, а чтобы спрятать дрожь в пальцах и умыться ледяной водой. Всё происходящее стало опасно личным. И боль, и страх, и пустая папка с её именем, и Малфой, сидящий в кресле с лицом, которое никто не должен был увидеть. Когда она вернулась, то, не зная зачем, постучала. Он не ответил и она вошла. Малфой всё так же сидел, уставившись в одну точку. Его плечи были прямыми, руки сцеплены на коленях. Только челюсть — жёстко сжата, как в судороге. Лицо — безмолвная маска. Но не равнодушная. Выдержанная, чтобы сдержать лавину. — Она… — голос его был хриплым. — Она ненавидела его. Он не смотрел на Гермиону. — Волдеморта. Она ненавидела его, презирала всё, во что он верил. Но никогда не говорила это вслух. Ни слова. Пауза. Он сглотнул. Гермиона видела, как ему больно сейчас. — Она просто… хотела уберечь меня. Вот и всё. Гермиона села напротив, сдерживая комок в горле. — Она любила тебя, — прошептала она. Он закрыл глаза. Один миг. Один вдох. И открыл их снова. — Здесь нет ничего, что могло бы нам помочь, — произнёс он ровно. — Только описания того, как люди медленно умирали внутри. И твоя папка… пустая. Он посмотрел на неё. Снова та же каменная маска. Вот только теперь там кроме боли был еще и страх. Настоящий. Глубокий и беспомощный. — Нам пора, Малфой, — прошептала она и встала первой. Ей казалось, воздух в кабинете стал гуще. — Нам нужно идти. Он поднялся, как на автомате и не сказал больше ни слова.***
Мы вернулись в Министерство. Лифт, как назло, застрял между этажами на несколько секунд — глухо клацнул, дёрнулся, и снова поехал. Грейнджер не сказала больше ни слова, и я был ей за это благодарен. Слишком многое сейчас бурлило под кожей. Я всё ещё чувствовал кончиками пальцев сухие страницы пергаментов из папки с делом матери. Пустые строчки, банальные формулировки. Тщательно выверенные врачебные заметки. Нарцисса Малфой. Симптомы: посттравматическое стрессовое расстройство. Нарушение сна. Обострённое чувство вины. Склонность к изоляции. Страх за сына. Целитель всё понял, всё зафиксировал. Всё, кроме самого главного. Она умирала медленно. И никто этого не видел. Я этого не видел. Она ненавидела Волдеморта. Она презирала то, чем стала наша семья. Она боялась за меня, жертвовала своим голосом, своей правдой, ради моей жалкой возможности дожить до двадцати. А я? Я был слишком занят собственной яростью. Своим падением, своим проклятым изгнанием. Я оставил её. Нет, не оставил. Предал. Я облокотился на холодную стенку лифта. Закрыл глаза. Сделал вдох, слишком длинный. Глухая, тянущая боль за грудной клеткой не утихала. Не сейчас. Не при ней. Грейнджер рядом. Прямая, как трость. Лицо сосредоточенное, но я вижу как её взгляд цепляется за меня чаще, чем нужно. Она волнуется, не знает, как правильно себя вести. И, чёрт возьми, это невыносимо — видеть, как она чувствует это. Я вряд ли заслуживаю её беспокойство. А выходя из лифта, я сразу увидел его. Ох, блять. Хэйворд. Он стоял в паре шагов от приёмной, о чём-то переговариваясь с Уилсоном, как будто чувствовал себя здесь хозяином. Спина прямая, плечи развернуты — типичный павлин. Улыбается. Доброжелательно, сука. Я бросил взгляд на Грейнджер. Она словно замерла. Не то чтобы испугалась — нет, скорее… растерялась? Или это мне так показалось? Кто он для неё? Старый друг? Коллега? Любовник? Мысли разлетелись, как стая ворон. Я почувствовал, как внутри начинает нарастать раздражение, острое, как бритва. Зачем мне это? Зачем мне хотеть знать, что у неё кто-то есть? — Благодарю за сотрудничество, мистер Уилсон, — сказал Хэйворд, пожимая тому руку. Голос твёрдый, поставленный. Противно правильный. — Ну что вы, аврор Хэйворд, благодаря вашей отличной работе у нас всегда есть чем заняться, — ответил Уилсон с улыбкой. Потом, увидев нас, обрадованно воскликнул: — А вот как раз наш новый сотрудник. И Гермиона, привет! Грейнджер кивнула, губы дрогнули в чуть натянутой улыбке. Я же остановился, позволив им подойти. Улыбаться я не собирался. — Мистер Малфой, — протянул Хэйворд с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Да, да, наслышан. Тон слишком равнодушный, взгляд скользкий, изучающий. Оценивает. Иди ты нахрен, Хэйворд. Я не галеон, чтобы всем нравиться. — Мистер Малфой — специалист по артефактам, — с энтузиазмом вставил Уилсон. — С его знаниями мы в два счёта распутаем даже самую сложную магическую загадку. Я бросил взгляд на Грейнджер. Она не сводила глаз с Хэйворда. Скучала по нему? Глухой укол ревности пронзил грудную клетку. Я не имел права злиться. Но злился. И ещё сильнее — на себя за это. Ты что, идиот? Завидуешь аврору? Да. Завидую. Потому что он может к ней прикоснуться. Может знать, как звучит её смех ночью. А ты — нет. Ты — никто для неё. Она заметила, что я смотрю на неё. Наши глаза встретились. — Что ж, я пойду. Ещё увидимся. Драко. Гермиона, — с лёгким кивком откланялся Уилсон. Мы остались втроём. И снова это чувство, будто я — пыль на подоконнике. Лишний. Я молча разворачиваюсь, делаю несколько шагов к кабинету и тут слышу: — Лоркан, привет, я бы хотела извиниться, что не написала тебе. Просто столько работы… Замираю. Голос Грейнджер прозвучал чуть тише обычного, почти виновато. — Прошу прощения? Мисс Грейнджер? Вы должны были мне написать? Я обернулся. Что-то не так… — О… — пауза, — это вы меня извините, мистер Хэйворд. Кажется, я что-то перепутала. Хэйворд тоже замешкался, но быстро вернул себе маску учтивости. — Да, наверное, вы меня действительно с кем-то перепутали, мисс Грейнджер. Ничего, понимаю. Всякое бывает. Хорошего дня. Всякое бывает. Вот, значит, как? Я смотрю на него. Он смотрит на неё. Она смотрит в пол. Это у них такой тайный язык? Он же говорил, что скучает. Что им было хорошо. И тут меня осеняет. Тайные отношения. Ну, конечно. Для всех она не пьёт с коллегами — а на деле пьёт. Для всех она не в отношениях — а на деле, вот он, стоит перед ней. Смотрит на неё так, будто знает, как она целуется, как смеётся. И сейчас это представление было как раз для меня. Наверное его «Ничего, понимаю, всякое бывает», значит — «Увидимся сегодня вечером, Гермиона». Поэтому она такая красивая сегодня, в платье. Простое, но элегантное, чуть облегающее. Совсем не то, что она обычно носит на работе. Оно подчёркивает её талию. Ключицы открыты. Тонкие ремешки босоножек, каблук чуть выше обычного. Для него. Она сегодня красивая — для него. И почему-то это ранит сильнее, чем всё, что я читал в деле матери. ♫ Tamer — Beautiful crime Я захожу в кабинет и захлопываю за собой дверь. Злость внутри пожирает меня. На неё? Конечно нет. На себя. Почему я позволил себе в это влипнуть. Почему влюбился, чёрт возьми, в Грейнджер. Хочу закричать. Хочу разнести к драккловой матери весь её аккуратный кабинет: эти полки, книги, её любимую кружку с золотым ободком. Проклятая кружка, кажется, она пахнет ею. Я же знал. С самого начала подозревал, что это ничем хорошим не кончится. Мне нужно выбираться, немедленно. К Уилсону, пусть свалит на меня все дела, что есть в отделе. Пусть засыплет меня чёртовыми проклятыми предметами, свитками, хоть очередной шкатулкой, с гноем бубонтюбера — лишь бы не быть рядом с ней. Запускаю руку в волосы, сжимаю затылок. Как будто это поможет стряхнуть с себя всё: чувства, мысли, ревность. Ревность. Как низко я пал. Щелчок. Дверь. Я оборачиваюсь. Она. Стоит в дверях. С потерянным взглядом. Маленькая сумка повисла в её руке. Щёки тронуты румянцем. В глазах — растерянность. Что-то не так. Я вижу это. Чувствую это кожей. — Грейнджер? — Малфой? Голос её тихий, почти шёпот. Между нами несколько футов. Между нами бездна. И всё, что я хочу — кричать. Или уйти. Или поцеловать её. Но вместо этого я спрашиваю: — Этот Хэйворд… Вы вместе? Она вскидывает взгляд. Испуганный. Я тут же жалею. Идиот. Границы, Малфой. Где твои манеры? Где к чёрту твоя окклюменция? Я вспоминаю её губы на своей шее. И понимаю: я не имел права спрашивать это. Но я хочу знать. — Что? — она отшатнулась от вопроса. В голосе шок и обида. — Нет… Конечно, нет. Я не двигаюсь. Она делает шаг. Потом ещё один. — Мы часто общались… по работе, — тихо говорит она. — Но кажется… кажется он этого не помнит. Это звучит так, будто кто-то выбил воздух из моих лёгких. Я слышу в её голосе тревогу и печаль. Вот оно что. Как у Уизела. Как у Поттера. Она… она тоже стала для него ничем. Как будто её не существовало. Внутри меня что-то ломается. Я делаю шаг. Потом ещё один. Мне нельзя приближаться — слишком опасно, слишком рано, слишком неправильно — но всё тело тянется к ней, как будто она центр моей гравитации. — Грейнджер, — выдыхаю, я. Наши взгляды встречаются. Её глаза — карие, тёплые, как мёд, как огневиски, как всё, что разрушает меня. Мы стоим так близко, что я различаю каждую веснушку на её коже, каждый знакомый изгиб губ, каждую черту, которую я уже давно заучил. Грейнджер смотрит на меня в ответ. Когда Поттер забыл день рождения сына — она была расстроена. Когда Уизли не вспомнил об их совместном прошлом — она сжалась, была не в себе. А сейчас? Сейчас — нет. В её глазах этого нет. Этот Хэйворд ей не так важен. Я чувствую её тепло. Магия не просто пульсирует между нами, она вибрирует, электричеством проходит по воздуху, по коже, по венам. Чёрт возьми, Грейнджер. И вдруг она поднимает руку и кладёт её мне на грудь — прямо туда, где бьётся сердце. А оно бьётся. Часто. Слишком часто. Я шумно выдыхаю — и только тогда понимаю, что задерживал дыхание всё это время. Тепло от её ладони расползается по груди, проникает под кожу. Я прикрываю глаза на короткое мгновение — просто чтобы сохранить равновесие. Когда открываю их, она ближе. Я чувствую её дыхание. Она приподнимается, и её губы касаются моей шеи. Осторожно. Почти несмело. И всё же — это прикосновение меняет всё. Я притягиваю её к себе резко, инстинктивно. Как будто она может спасти меня от меня самого. — А у тебя? — её голос звучит мягко, но в нём есть надлом. — У тебя кто-то есть? Я чувствую, как в горле встаёт ком. Не могу сразу ответить. Её пальцы едва касаясь, движутся вдоль моей шеи, цепляются за моё самообладание. Я качаю головой. — Нет, — хрипло выдыхаю я. И тогда она делает что-то невозможное. Медленно, но уверенно, она тянется ко мне сама. Без тени сомнений я чувствую её желание. Снова целует мою шею. Так легко, но с таким жаром, что я замираю. Позволяю себе обхватить её за талию. Такую тонкую, хрупкую, но я знаю, что в Грейнджер такая сила, что она может уничтожить меня одним взглядом. Я вдыхаю её запах — он окутывает, затуманивает. Что-то ягодно-дерзкое, что-то, что не поддаётся описанию. Этот аромат невозможно спутать. Он — её. И я хочу забыться в нём. Грейнджер целует линию моей челюсти, проводит языком по коже. Её прикосновения едва ощутимы, но в них столько огня, что я теряю опору под ногами. Кажется, если она продолжит — я не выдержу. И, возможно, это именно то, чего я хочу. Она прижимается ближе, и я скольжу ладонью по её спине, по изгибу талии. Чувствую, как напрягаются её мышцы. Её дыхание становится прерывистым. Мы не говорим. Только ладони, кожа и напряжённый воздух между нами. И всё это время она не целует меня. Я тянусь к её губам, но она мягко отворачивается, не отталкивая, просто не позволяя. Её ладони всё ещё на моей груди, я покрываю поцелуями её лоб, висок, скулу. Мы сливаемся в молчании, почти ритуально, где слово может разрушить всю магию. Я чувствую, как дрожат её пальцы, когда она пытается расстегнуть пуговицы на моей рубашке, но так и не справляется с ними. Я вжимаюсь в неё всем телом. Её спина касается края стола, я скольжу ладонями по её бёдрам, поднимаю подол платья и, подхватив, усаживаю её на стол. Бумаги летят на пол, лампа качнулась. И в тот момент, когда думаю, что она отстранится — она подаётся навстречу. Сама. Я чувствую, как в моих венах закипает кровь. Я нахожу заколку в её волосах и убираю её. Волосы рассыпаются по плечам, как волны. Она осознает, насколько она прекрасна? Я медленно провожу рукой по внутренней стороне её бедра. Пальцы цепляются за край платья, задираю его выше, открывая её кожу, её запах — и всё, чёрт возьми, во мне кричит: только ты, у меня есть только ты. Наклоняюсь, прижимаюсь губами к её шее, ключице. Она зарывается пальцами в мои волосы. Напряжение в теле невыносимо и в эту же секунду я чувствую как она тянется к ремню. Несколько мгновений и она обхватывает мой пульсирующий член своей рукой. Я стону сквозь зубы, и, кажется, снова матерюсь на русском. Мои пальцы находят край её трусиков, я отодвигаю их в сторону. Дотрагиваюсь до неё — горячей, влажной. И мне сносит голову. Я впиваюсь в её шею, прикусываю кожу, и одновременно с этим ввожу палец в неё. Она выгибается, тихо стонет. Этот звук — чистая магия. Я хочу слышать его чаще, хочу слышать как она кричит. Одной рукой я вытаскиваю палочку из кармана и накладываю заклинания. Запираю дверь, заглушаю всё. Никто не должен знать, что она сейчас моя. Только моя. Она сжимает мышцы внутри, и я добавляю второй палец. Провожу большим по её клитору. Она тянет мои волосы, крепче прижимая меня к себе. Я оставляю след на её шее. Я хочу, чтобы она помнила. Чтобы всё в её теле знало — я был здесь. И никто другой больше не посмеет. Мой член каменеет, когда она проводит рукой по длине, и я больше не могу ждать. Я убираю пальцы, подхватываю её бедра, чуть приподнимаю её, и вхожу. Блаженство. Это ярче самых ярких звезд. Я замираю, давая ей привыкнуть, а она наклоняет голову мне на плечо и прикусывает его поверх рубашки. На этом месте у меня крыло феникса. Она определенно будет смеяться, когда увидит. Захватываю губами нежную кожу шеи. Грейнджер всхлипывает и тянется ко мне. И всё равно — не губы. Она не целует меня. Я почти чувствую, как её сердце бьётся в унисон с моим, пока я вхожу в неё. Медленно, благоговейно. Она выгибается. Почти без звука. Только дыхание, только пальцы, сжимающие мою руку. Её глаза закрыты. Она внутри себя. Я внутри неё. Я двигаюсь. Медленно, бережно. Она встречает каждый толчок. Её движения будто молчаливое признание: «Вот, я здесь. Но не трогай моё сердце». И мне этого достаточно. Пока. Потому что в этот момент я понимаю: своё я уже ей отдал. Я опускаю руку вниз и ласкаю её клитор, ускоряю движения. Она сжимается, и закидывает голову назад, зажмуриваясь. Я чувствую, как её мышцы начинают сокращаться, как она кончает с моим, чёрт возьми, членом внутри. Её ногти вонзаются в мою руку, и в тот же момент я кончаю, судорожно, с хриплым стоном. Мы застываем. Мой лоб у её виска, её дыхание у меня на щеке. Я всё ещё внутри неё, когда она открывает глаза и смотрит на меня. Я не могу прочитать этот взгляд, но в нём нет сожаления. Ресницы её подрагивают. Прядь волос налипла на её лоб, я убираю её, ненадолго задерживая ладонь на её щеке. Она накрывает мою руку своей, прикрывает глаза. Во мне кипит нежность, пугающая до дрожи. Блять, как я хочу её поцеловать. Я медленно выхожу из неё, беру палочку со стола и очищаю её кожу. Она смотрит на меня, улыбается и вдруг спокойно говорит: — Я принимаю зелье. Всё в порядке. Так буднично. Почти нелепо буднично. И я просто стою, ошеломлённый. Она встает, мы приводим себя в порядок. Мы не смотрим друг на друга. Но я чувствую её взгляд. Он жжёт, как отпечаток её ногтей, оставленный на моей коже. Взмахом палочки она поднимает с пола все бумаги. Так грациозно. Затем она дарит мне свою самую прекрасную улыбку и уходит. А я остаюсь.
