Свет на пути | In umbra mea

      Гермиона вышла из кабинета словно во сне. Зашла в уборную, привела себя в порядок. Спустилась в столовую, машинально поднесла к губам стакан тыквенного сока, чувствуя, как прохлада скользит по горлу, и обронила пару пустых фраз коллегам, чьи голоса растворялись в её мыслях. Затем направилась в зал заседаний — на встречу с руководством Визенгамота. Всё вокруг казалось смутным, далёким, а её разум упорно отстранялся от того, что произошло в её кабинете несколько часов назад.       Не дожидаясь конца рабочего дня, она покинула Министерство и направилась в маленькое кафе в Сохо, где они с Джинни договорились встретиться. Заказала бокал вина и, дожидаясь подругу, впервые за весь день осталась наедине с собой.       Там, за столиком у окна, в полутени, Гермиона позволила себе почувствовать.       Лоркан её не узнал.       Для него больше не существовало тех ночей, когда они исчезали друг в друге, когда она, пусть и с осторожностью, но всё же открывала ему своё тепло. Он больше не знал её. Гермиона стала для него ничем.       И это было невыносимо больно.       Неважно, как она теперь относилась к их отношениям. Неважно, сколько в них было неопределённости, избегания, сомнений. Боль вызвал сам факт: её можно забыть. Её больше не существовало в его памяти.       Она медленно крутила бокал в руке, глядя на вино, пытаясь поймать своё отражение в изогнутом стекле. Расплывчатое, искривлённое — как все её чувства в этот вечер. Отпила глоток, чувствуя, как вино обжигает пустой желудок, попыталась отвлечься. Но перед внутренним взором возник он — Малфой.       Его растрёпанные платиновые волосы, тень тревоги, прорезавшая высокий лоб, взгляд, полный грусти, страха и отчаянного безумия. Дыхание перехватило, сердце сжалось в тугой комок. Его вопрос о Хэйворде — не случайность. Он что-то чувствует. И это знание, как искра, зажгло в ней тепло, которого она никак не ожидала.       Мерлин, как же ей хотелось тогда обнять его — уткнуться в его грудь, вдохнуть его запах, забыться в тепле, которое, она знала, он мог ей дать. И она решилась. Смело, дерзко, шагнув за грань, которую прежде не осмеливалась пересечь. В тишине её кабинета их тела сплелись, его руки прижали её к себе, словно он боялся её отпустить, и на миг она почувствовала — она жива.       Она позволила побыть с ним рядом, прежде чем он тоже все забудет. Позволила себе целовать его. Осторожно, с той самой нежностью, которую всегда прятала под маской сдержанности. Она спросила, есть ли у него кто-то, — это было важно, необходимо, чтобы не утонуть в вине. Но страх остановил её.       Она так и не смогла поцеловать его до конца. Не смогла раствориться в нём целиком.       Потому что и он забудет её. Как Лоркан. Как все. И когда это случится, её сердце разлетится на осколки, которые не собрать.       Не привязывайся, Гермиона. Не влюбляйся. Это убьёт тебя.       Она уже проходила это с Лорканом, держа дистанцию, чтобы не дать ему надежды. Но с Малфоем всё иначе. Его тепло, его взгляд — они прорвали её защиту. Она решила: скажет ему, что это была ошибка, что такого больше не повторится. Холодно, отстранённо, без эмоций. Но его глаза… В них было тепло, уязвимость, которую он не скрывал. Никто и никогда не смотрел на неё так.       Кто они теперь друг другу? Бывшие враги. Коллеги. Случайные соучастники в моменте слабости.       Она что-нибудь придумает. Обязательно придумает. Как-нибудь соберёт себя заново из осколков.       Второй бокал вина сменил первый, затем третий. Джинни не появлялась. Когда Гермиона поняла, что подруга не придёт, она вышла на улицу, и прохладный вечерний ветер обвил её плечи.       Теперь ты даже патронус отправить не можешь.       Она могла бы сразу отправиться на площадь Гриммо, проверить, всё ли в порядке. Но почему-то внутри — полная тишина, никакого тревожного зуда. Она знает: с Джинни всё хорошо.       И словно в подтверждение этой мысли, на пороге собственного дома она нашла записку. Почерк подруги торопливый, но узнаваемый: «Извини, не смогла прийти. У нас всё под контролем. Сьюзен поможет с подготовкой, мы уже всё продумали. Не переживай.»       Гермиона не злилась и не чувствовала обиды. Только смутную тоску — она поняла: нечто добралось и до Джинни. И скоро, совсем скоро, подруга больше не вспомнит, кем была для неё Гермиона. Не вспомнит ничего. Как Лоркан. Как другие.       Она зашла в дом, побрела в ванную, скидывая с себя одежду, а заодно — и чары гламура, наспех наложенные днем в министерском туалете.       На шее проступил след — его укус, тёмный, завораживающий. Пальцы едва коснулись его, словно это было что-то священное.       Красивый. Ей нравится.       Вдруг захотелось, чтобы он оставил ещё. Слёзы хлынули внезапно, горячие и непрошеные. Она вытерла их тыльной стороной ладони — резко, упрямо.       Ты должна быть сильной, — говорил Малфой. Но Гермиона опустила руки. Её сила рассыпалась, как хрупкое стекло. Она устала. До дрожи в пальцах, до ноющей пустоты в груди. Устала быть живой. Быть. А что, если исчезнуть? Стать одной из тех, кого унесла эта тварь? Может, тогда наступит покой — тихий, долгожданный, без боли.       Если верить Малфою, в другой жизни она сможет встретить его снова.       И от этой мысли Гермиона улыбается.       Быть может, в следующей жизни ей повезёт больше.

***

      Умиротворяющий бальзам, сон без сновидений на ночь. А на рассвете — укрепляющее зелье. Всё на автомате, по привычке. Казалось, без зелий она уже не способна выйти из дома. Утро встретило её отражением в зеркале — расплывчатым, стекающим, как незастывшая краска.       Ты сходишь с ума, Гермиона. Тебя настоящей больше нет. Скоро ты исчезнешь насовсем.       Но в Министерстве Гермиона улыбалась. Привычно, правильно, той улыбкой, которую никто не замечал по-настоящему — слишком натянутой и выверенной. Она поставила стаканчик кофе на стол Малфоя, затем склонилась над корреспонденцией. Когда он вошёл в кабинет, она снова улыбнулась — мягко, словно между ними ничего не было.       — Доброе утро, — сказала она, не поднимая взгляда.       Она чувствовала его взгляд. Внимательный, задерживающийся дольше необходимого. Он не знал, что она уже поговорила с Уилсоном и попросила, чтобы Малфой чаще бывал в его секторе. Официально — для его карьерного роста. На самом деле — потому что не видеть его было проще.       Она справится сама.       Дни тянулись. Гермиона завалила себя работой — чтобы не думать, не чувствовать, не вспоминать. В перерывах снова открывала книги, купленные недавно в магловском книжном. Психология, психосоматика, травматический опыт. Вытеснение. Диссоциация. Хронический стресс. Теперь она знала, откуда берутся кошмары. Знала, как мозг прячет боль. Как легко забыть то, что когда-то определяло тебя. Как человек, ломаясь, даже не замечает, что в нём больше ничего не осталось. Она все это теперь чувствовала в себе.       Помимо всего прочего, у неё оставалась обычная работа — скучная, системная, но необходимая. Разработка законопроектов, за которые она взялась ещё до появления первых жертв. Строчки, параграфы, нормативные акты. Бюрократия, от которой она раньше уставала, теперь казалась спасением.       Работа отвлекала. Она сможет тянуть время. Неделю, может быть, две. Затем у Кингсли начнутся вопросы. Затем, возможно, новые жертвы. Она снова увидит их глаза, пустые, как зеркала, из которых вытянули души. Сущность продолжит своё пиршество.       Но пока всё спокойно. Пока она улыбается. Несмотря на то, что внутри нее все разрушается.       На следующий день Малфой уже не появился в её кабинете. Он сразу ушёл к Уилсону. Стаканчик с кофе отправился в урну — предварительно осушённый.       А спустя выходные, проведённые в одиночестве, саморазрушении и в зельях, в Министерстве не появляется уже она сама. Гермиона приглашена в качестве члена комиссии на Ежегодную конференцию по вопросам магического права и реформ, проводимую в старом зале Сената в Париже. Её имя значится в программе рядом с международными экспертами, и отказаться она не может.       Конференция. Четыре дня среди магов, пытающихся выстроить справедливую систему правосудия. Четыре дня, где она может притворяться, что всё ещё живёт.       В пятницу утром она вернулась в Министерство. Как будто ничего не изменилось. Как будто за последние дни не рухнуло всё, что она выстраивала в себе — шаг за шагом, год за годом.       Два кофе, как всегда. Один — себе, второй — ему. Привычка, ставшая почти жестокой.       Малфой уже был на месте, сосредоточенный, но слишком напряжённый, чтобы скрыть это по-настоящему.       — Доброе утро, Малфой. Сегодня чудесная погода, — сказала она, ставя кофе рядом с его рукой.       Он молчал, но она видела, как напряженно двигается его челюсть.       — Грейнджер, нам нужно поговорить, — сказал он глухо.       — Конечно, Малфой. О чём ты хочешь поговорить? Если ты о переходе в отдел Уилсона, то всё уже согласовано. Я подпишу приказ, как только ты дашь согласие, — она говорила ровно, сдержанно.       Глаза Малфоя сейчас цвета грозового неба. Кажется, ещё чуть-чуть — и полетят молнии.       — А если о повышении зарплаты… — продолжила она с наигранной легкостью, — боюсь, придётся подождать. Испытательный срок ещё не окончен.       Она даже слегка рассмеялась. Хрупко, фальшиво, прячась за этим смехом как за щитом.       — Грейнджер! — рявкнул он, вставая так резко, что стул скрипнул. — Перестань себя так вести!       — Я не понимаю, о чём ты, — голос её дрогнул.       Он подошёл ближе. Шаги твёрдые, глаза сверкают, но не злостью, а болью. Такой узнаваемой, непереносимой болью. Гермиона зажмурилась. Она не хотела видеть, как он страдает. Не могла. Сейчас она была трусихой. Самой настоящей. Той, кто бежит от собственной боли.       — Посмотри на меня.       Она покачала головой. Слёзы уже здесь.       — Грейнджер, посмотри на меня, — повторил он и прикоснулся к её лицу.       Жар его ладоней был почти невыносимым. Она снова покачала головой.       Пожалуйста, исчезни. Пожалуйста, не делай нам больно. Пожалуйста…       Но она молчит. Потому что все, что она бы хотела сказать сейчас, станет предательством — либо себя, либо его.       — Ты жалеешь о том, что случилось? — его голос был надрывным, почти хриплым.       Она мотнула головой. Нет. Не жалела. Ни секунды.       Его выдох — вымученный, отчаянный.       — Почему ты меня избегаешь?       — Я не избегаю, — прошептала она, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. — Всё в порядке, Малфой. Просто… скоро и ты забудешь. Как и все.       — Чёрт возьми, Грейнджер! Не смей так говорить! — взорвался он.       Руки его дрожали, когда Малфой запустил пальцы в платиновые волосы. Потом — начал метаться по кабинету, бормоча проклятия. Гермиона молча стояла, пока внутри боль заполняла пустоту.       — Гермиона Грейнджер, которую я знаю, никогда не сдаётся! Она — самая сильная, самая умная, самая упрямая ведьма на свете. Она не позволит злу победить. Пожалуйста, Грейнджер… Ты нужна этому миру.       Малфой остановился и снова шагнул к ней. Он смотрел на неё в отчаянии.       — Ты нужна мне.       Мерлин, как же больно.       Душа в этот момент уже крошилась на те самые осколки. Острые, как лезвия.       Гермиона медленно протянула руку. Ей нужно было дотронуться — хоть как-то зацепиться за это мгновение. Пальцы легли ему на щеку, ощутили двухдневную щетину, разгладили хмурую складку между бровей. Она улыбнулась сквозь слёзы.       — Скоро всё закончится, Малфой, — прошептала она. — И ты всё забудешь.       Он накрыл её ладонь своей.       — Не решай за меня, — сказал тихо. — Я могу помочь тебе. Позволь мне, Грейнджер.       Она ощутила, как он обнимает её. Его тепло — знакомый кокон, обволакивающее, настоящее. Сквозь боль проступала нежность.       — Пожалуйста. Не сдавайся.       Гермиона прижалась щекой к его груди, слушала стук его сердца. Сбитый ритм говорил ей о многом.       — Ты говорил про ритуал, — она подняла на него заплаканное лицо. — Я готова. Я… могу попробовать.       Он обнял её крепче. Он так боялся её отпустить. А она так сильно боялась не справиться.       Не влюбляйся, Гермиона. Будет больно.

***

      Малфой объяснил, что для ритуала нужно место, где она будет чувствовать себя в безопасности. Поэтому она дала ему свой адрес.       Утром Гермиона едва притронулась к завтраку — лишь чашка чая и яблоко. Он сказал, что желудок должен быть пустым. Она пролетела по квартире, уничтожая все увиденные пустые пузырьки из под зелий.       Сигнальные чары мягко дрогнули — Малфой стоял у порога.       — Привет, — сказала она. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Впускать его в свой дом оказалось неожиданно неловко.       Он стоял в мантии, которую она никогда раньше не видела — простая, чёрная, без единой золотой или серебряной нити. Даже ткань выглядела иначе, плотнее, грубее. Наверное, российская форма аврора, подумала она.       Она отступила, и он вошёл. Осмотрелся бегло, без осуждения.       — Да, скромно… — пробормотала Гермиона, чувствуя, как неловкость сжимает грудь. — По малфоевским меркам, конечно.       — Я больше не живу в поместье. — Он развернулся и посмотрел на нее серьезно. — Слишком много там произошло, что я бы хотел забыть.       Его взгляд скользнул по её руке и замер. Ровно там, где когда-то Беллатриса оставила свою метку — выжженный шрам, который Гермиона давно научилась прятать, но не смогла забыть. Она вздрогнула и только сильнее натянула рукав.       В качестве одежды она выбрала простое домашнее — хлопковые пижамные штаны и мягкую рубашку. Малфой сам сказал, что ей должно быть комфортно.       — Итак, что нужно делать?       — Дай мне пару минут, я все подготовлю. — Он уверенно прошел на кухню.       Пара взмахов палочки, и на столешнице появилась ступка, хрустальная чаша, и пузырек с настоем белены. Затем он достал из внутреннего кармана мантии мешочек, и высыпал на ладонь пять тускло-коричневых семян, с тонкой шелухой. Он держал их будто драгоценности.       — Argyreia nervosa. Гавайская роза — пояснил он. — В магловском мире использовалась во время шаманских ритуалов, в магическом мире почти не известна, но некоторые алхимики считали, что она открывает врата к истинному Я. Но только если тебя ведёт тот, кто уже прошёл сквозь тьму.       — Ты делал это раньше? — Гермиона внимательно следила за его движениями.       Малфой молча очистил семена от внешней оболочки с помощью серебряного ножа. Затем истолок мякоть в ступке и добавил пару ложек настоя. Каждый его жест был точен, как будто он в этот момент сдавал экзамен по зельеварению.       — Да, один раз. — Он перелил смесь в чашу, — не переживай, я уверен в том, что мы делаем.       Он взял нож, провел им по ладони и добавил пару капель собственной крови:       — Не пугайся, это древняя связка, означающая: я иду с тобой. — Он наконец посмотрел на нее. В его взгляде была решимость. — Я буду твоим якорем, и буду следить за всеми жизненными показателями. Но для начала медитация на расслабление.       Он прошел к дивану. Палочкой задвинул шторы и зажег несколько свечей вокруг них.       — Усаживайся как тебе удобно.       Гермиона залезла на диван, уселась в позу полулотоса.       — Закрывай глаза, слушай мой голос. — Малфой скинул мантию и сел рядом.       Она прикрыла глаза.       — Вдох… выдох… Почувствуй свое тело. Почувствуй кончики своих пальцев. Почувствуй свой позвоночник, это опора твоего тела. Почувствуй тепло…       Пока он вел ее, она постепенно расслаблялась, чувствуя знакомое спокойствие внутри. Так было только когда он был рядом.       — Ты доверяешь мне? — Его голос был низкий, спокойный.       Она открыла глаза. Взгляд Малфоя был темным в этом полумраке. Его зрачки были расширены. Она видела его решимость, она доверяла ему.       — Да. — кивнула.       — Ничего не бойся. Все, что ты увидишь, происходит только в твоей голове. Помни, что я рядом. Я не дам тебе исчезнуть. — он протянул ей чашу.       Смесь была горькая, терпкая, с запахом лесного мха и привкусом крови. Сначала она ощутила лёгкое головокружение, затем — будто всё в комнате дышит. Свечи начали трепетать, словно чувствовали её взгляд. Малфой взял её за руки.       — Не сопротивляйся, — прошептал он. — Просто иди туда, где темно. Я буду рядом.

***

      Через несколько минут Гермиона начала погружаться. Её тело обмякло, дыхание стало замедленным. Малфой держал её ладони, пока она не начала ощущать как тело её будто растворяется.       Сначала она почувствовала, как её пальцы становятся слишком длинными. Как будто каждый сустав, каждая косточка — живые, резонирующие с ритмом, которого вовсе и не было в комнате. Сердце билось не в груди, а в висках, в ладонях, в кончиках ушей. Кожа стала чувствительной до невозможности: ткань одежды щекотала, как перья, даже дыхание Малфоя казалось ветром, касающимся позвоночника.       Она закрыла глаза, пока всё плыло. Пространство вокруг постепенно таяло, стены исчезали, пока не осталась только тьма — тёплая, живая, пульсирующая.       Гермиона стояла босиком в воде. Поверхность была чёрной, как густая краска, но не холодной. Вода колыхалась при каждом её вдохе, отражая звёзды, которых не было на небе.       Сначала пришли голоса. Старые, забытые: крик матери, зовущий её домой, строгий голос профессора МакГонагалл. Смех друзей в Гриффиндорской гостиной, отдалённый, как будто во сне. Но затем наступила тишина. Гермиона услышала слабый звон и пошла на этот звук.       Сперва по воде, потом по длинному темному коридору. На стенах висели рамки с ожившими воспоминаниями. Она узнавала их: вот она с родителями в Косом переулке перед первым учебным годом, вот она в поезде знакомится с Гарри и Роном. Вот она — в библиотеке, вот — на Астрономической башне, вот — держит своего крестника за руку. И в каждом кадре она была другой. Немного старше, немного сломленнее.       Но затем воспоминания начали исчезать, и сменились пустыми рамками, слабо подсвеченными изнутри. Не было ничего.       Она все шла, по этому бесконечному коридору, но вдруг он исчез. Она оказалась в бескрайнем зеленом поле, где посреди стояло древо. Огромное, светящееся изнутри. Его корни уходили куда-то пустоту, ветви — в небо, которого не было. Оно дышало, казалось, было живым.       Она подошла ближе. Когда её ладонь легла на светящийся ствол, изнутри что-то негромко треснуло и древо ответило ей. Не словами, а воспоминанием.       Сначала — образ. Тёплая, мягкая шерсть. Вес кота на её груди. Сонный Живоглот, как всегда, запрыгнул к ней под утро и тихонько урчал. Она помнила этот день, ведь в этот день его не стало. Она помнила как он тихо уснул рядом, и больше не проснулся. Ему было уже много лет, и Гермиона была готова к этому. Так она запомнила этот день.       Но дерево продолжало дышать. Мгновения вытягивались, и ложь, сотканная из боли, начала осыпаться, как сухая кора. Теперь она сидела на полу, в домашней одежде запачканной рвотой и кровью, держа книззла в руках. Тело Живоглота судорожно дрожало, глаза были затуманены, лапы беспомощно скребли воздух. Он не мог встать, не мог понять, где находится. Его язык свисал набок, и она гладила его по голове, шептала: «Глотик, я с тобой, я здесь, все будет хорошо…»       Теперь она вспоминала тот день. Она вернулась с работы, и ждала, когда кот выбежит встречать её, как делал это всегда. Но вместо этого она увидела как он медленно шел, опираясь на стену. Будто в его маленькой голове что-то произошло, и он не мог ориентироваться. Позже целитель ей скажет, что ничего сделать уже нельзя было, это старость.       Но в тот момент внутри неё все оборвалось: он умирает. Медленно, больно. Она не могла ему помочь. Только быть рядом. Не есть, не пить, не спать — только держать его, вытирать слюни, гладить, шептать, молить: «Пожалуйста, потерпи».       Она могла бы облегчить его страдания одним лишь взмахом палочки. Но рука так и не поднялась. Хрупкая, глупая надежда застилала разум.       И когда он наконец замер, а его маленькое тело стало тяжёлым и неподвижным — её саму вырвало рядом. Она рыдала так, как не горевала ни на одной могиле. Он был последним, кто знал её, настоящую Гермиону. Тот, кто прибегал к ней в постель, когда её накрывали кошмары, тот ради кого она держалась.       Но её мозг это стер. Заменил фальшивым концом. Усыпил боль.       Гермиона стояла рядом с древом, а у её ног лежал Живоглот. Маленький, уже не старый, не больной. Он спал.       Она опустилась на колени, погладила его между ушами. На этот раз — прощаясь по-настоящему.       — Прости, — шепнула она. — Что забыла тебя.       Он мурлыкнул. Или, может быть, это сделало дерево.

***

      Гермиона думала, что всё. Что слёзы высохли, что с болью о Живоглоте можно проститься. Но древо не отпускало.       Когда она поднялась с колен и вновь прикоснулась к светящейся коре, чтобы попробовать выйти, вернуться, что-то изменилось. Пространство вокруг неё задрожало. Свет дерева начал гаснуть — не резко, а тонко, тревожно, как будто кто-то перекрыл дыхание.       Она посмотрела вниз — и вдруг увидела себя, со стороны. На диване в её квартире сидела она — Гермиона. Бледная, слёзы на щеках, пальцы в крепких руках Малфоя. Всё как и должно быть. Только что-то было не так. Она увидела слабое свечение, исходящее от её тела.       Так вот как выглядит моя душа?       Внутри этого света, который исходил от её тела, начали расползаться пятна. Чёрные, густые, как чернила, но движущиеся, словно живые. Они не просто перекрывали свет — они питались им. Одна за другой, тени разрастались, пульсировали, оплетали её ауру.       Где-то на уровне груди она заметила тёмное отверстие, как если бы кусок её души был выжжен изнутри. Её дыхание стало учащаться.       Гермиона видела как все её тело сжалось будто бы от боли, её пальцы дернулись, ногти вонзились в ладони Малфоя.       Она попыталась заговорить, но мысленно смогла только выдохнуть:       — Что это?       И древо ответило ей образом.       Толпа. Плач. Люди в панике. Океан. Экран телевизора. И… ощущение. Боль — не её, но пережитая как своя. Чужая смерть, как будто прошла сквозь её собственное тело. Отчётливо зловещее ощущение. Она не узнавала этот момент.       Гермиона отвела взгляд от своего тела — не могла больше на него смотреть. Она так испугалась себя. И вдруг она услышала где-то издалека голос. Его голос.       — Гермиона… вернись, — прошептал он. — Пожалуйста. Достаточно.       И тогда, впервые за весь ритуал, её веки дрогнули. Она открыла глаза.       — Где я? — она проморгалась, стирая с век все образы, которые увидела.       — Ты дома, все хорошо. Ты здесь, ты вернулась. — Малфой держал её руки в своих, и она заметила отметины от своих ногтей на его коже.       — Прости.       — Все в порядке. Вот, выпей это. — Он протянул ей чашку чая с знакомым ей рассветником.       Она сделала глоток. Тепло медленно распространялось по телу, а с ним и невероятная усталость.       — Я видела… — начала она, но веки начали тяжело опускаться.       — Потом расскажешь. Тебе нужно поспать.       Она прикрыла глаза, и почувствовала как Малфой укрывает её пледом и наклоняет к себе. Гермиона уснула под спокойный размеренный ритм его сердца.

***

      Было что-то почти запретное в том, чтобы разглядывать Грейнджер, спящую у меня на груди. Но ей нужно поспать. Она истратила слишком много сил.       — Блинки, — прошептал я.       Домовик появился через мгновение.       — Да, мистер Драко, вы звали? — прошептал он в ответ.       — Это Гермиона Грейнджер, ты, возможно, помнишь её.       — О, да, Блинки помнит мисс Гермиону, — он приложил крошечные ладошки ко рту, видимо вспоминая в каких обстоятельствах она была в Мэноре.       — Сейчас она спит, я вас обязательно познакомлю позже. Она почти без сил, и когда она проснется, очень захочет есть. Ты мог бы приготовить что-то легкое, но сытное?       — Блинки приготовит тыквенный суп. Очень хороший, вкусный суп. Мисс Гермиона почувствует себя лучше! — закивал он и исчез.       Я снова посмотрел на неё.       Грейнджер спала глубоким, почти детским сном. Я осторожно поправил её, устроив поудобнее на своих коленях. Нога затекла, рука — онемела. Но это не имело значения. Её дыхание было ровным и спокойным, лицо расслабленным. Она казалась… такой безмятежной сейчас. И это зрелище било куда сильнее, чем любые заклинания.       Грейнджер справится. Я верю в это. Но в ней почти не осталось сил бороться. А я… я не знаю, как вернуть ей эти силы. И это меня убивает.       Осторожно шевелюсь, тянусь, пытаясь размять затёкшие мышцы. И вдруг замечаю как что-то блеснуло под креслом у камина. Я нахмурился.       — Акцио, — и в ладонь лёг небольшой пузырек из-под зелья.       Открыл пробку, поднёс к носу. Узнаваемый запах — умиротворяющий бальзам.       В это мгновение во мне все переворачивается. Так вот в чем ее секрет. Моя догадка оказалась верна. Грейнджер плотно сидит на зельях.       Я запрокинул голову и глубоко вдохнул, мысленно выругавшись. Пазл в голове складываются почти с пугающей ясностью: Грейнджер, которой восхищаются, которую считают непоколебимой, на самом деле разбита и единственное, что держит её на плаву — зелья.       Я заставляю флакон исчезнуть лёгким движением палочки.       Чёрт возьми, я знаю, что я, пусть и косвенно, причина её состояния. Все что с ней происходило долгие годы, это все последствия и отголоски войны. Войны, в которой я был по другую от нее сторону.       Но за этот месяц я узнал не только её.       Я узнал и себя.       Узнал, что я способен восхищаться ей, любоваться ей, ревновать её, обнимать её. Чувствовать её. И это делает меня живым.       Дьявол, как же мне было невыносимо всю прошлую неделю. Она игнорировала, избегала, а потом просто исчезла. Я только от Уилсона случайно узнал, что она уехала из Лондона.       И я вспомнил это чувство — я его знаю. Из детства.       Стоило мне хоть чем-то разозлить отца, он начинал молчать. Не кричал, не наказывал. Просто… исключал меня из своего мира. Ходил мимо, как будто меня не существовало. И маленький я, сбитый с толку, одинокий до дрожи, начинал верить: я заслужил это молчание. Я недостоин даже объяснений.       Теперь Грейнджер не разговаривала со мной — и я, чёрт возьми, снова оказался в том же аду. Только больнее. Потому что на этот раз я уже не мальчик. Я знаю, что значит терять.       Она сведёт меня с ума. Хотя кого я обманываю? Уже свела.       Мы с ней — две искалеченные души. Такие разные и такие, до ужаса, одинаковые. Я не знаю, что она чувствует. Не знаю, что будет дальше. Но знаю точно: я не перестану бороться. За неё, за будущее.       Прошло несколько часов. Я даже почитал книгу, оставленную ею на столике. Виктор Франкл. Не слышал о таком, но мне показалось интересным.       И вот — она шевельнулась. Тихо, едва заметно.       О, Салазар, моё тело сразу среагировало. Уже говорил, что веду себя как влюблённый школьник?       — Малфой… — она такая смешная, когда сонная.       — О, с добрым утром, Грейнджер. Точнее, сейчас полночь. Ты проспала почти пять часов.       Она приподнимается, и я наконец встаю и распрямляю онемевшие конечности, чувствуя как кровь прорывается сквозь затекшие сосуды.       — Ты что, всё это время сидел вот так?       — Вообще-то охранял твой сон, — ухмыляюсь. Но вижу — её лицо резко меняется, в глазах мелькает паника.       — И… как я спала?       — Как младенец, Грейнджер, — улыбаюсь. — Серьёзно, тебя бы и Бомбарда не разбудила.       — О… Обычно я чутко сплю, — она отворачивается, закрывается от меня.       — Наверное, ты голодная?       Она смотрит на меня, удивлённо моргая.       — Очень…       — Тогда прошу к столу, — киваю в сторону кухни. Там, на её аккуратном столе, всё уже готово: тыквенный суп и нежнейшие картофельные пирожки от Блинки.       — Но… как? — она настороженно щурится.       — Грейнджер, не спрашивай. Ответ тебе точно не понравится.       — Ты! — в меня летит подушка. — Это принёс твой домовик, да?       — Одно слово — и он унесёт всё обратно! — кидаю подушку в ответ, ловя её смех, такой настоящий, почти детский.       Она замирает. Нахмуривается, будто обдумывает условия сделки.       — Ладно… Я голодная. Я готова простить тебе эксплуатацию домовых эльфов, если ты подтвердишь, что платишь им зарплату.       — Один. У меня один эльф, Грейнджер. Его зовут Блинки. Я плачу ему жалование, у него официальные выходные, и… я обязательно вас познакомлю.       Мы усаживаемся за стол, и она с жадностью берёт ложку.       — Никому не говори, что я ем по ночам, Малфой, — ворчит, уплетая тыквенный суп.       Я смотрю на неё и не могу поверить. Передо мной — настоящая Грейнджер, без масок, сонная и голодная. Внутри что-то разливается мягким теплом. Я хочу видеть её такой чаще. Желательно каждый день. Желательно — каждый день до конца моей жизни. Слегка трясу головой, отгоняя опасно сладкие мысли.       — Расскажешь про своё путешествие? — аккуратно спрашиваю.       В тот же миг она становится серьёзной. Говорит про смерть кота. Я помню его — рыжее, пушистое нечто, бегающее по коридорам Хогвартса. Я осознаю насколько он был для нее важен. Рассказывает о своих догадках — как мозг подменил воспоминание, стер боль, заменив её чем-то более терпимым. Я слушаю и понимаю: разум самой умной ведьмы нашего поколения оказался слишком мощным даже для неё самой. И от этого мне по-настоящему больно.       — Мне очень жаль. Что-то ещё видела? — осторожно спрашиваю.       Она замирает, откладывает ложку.       — Я слышала странные звуки. Крики, плач, панику. Но… я не понимаю, что это было. Похоже на воспоминание, но меня там точно не было. Может, это… не моё воспоминание?       Её голос стихает.       — Теперь, когда ты побывала «там», — говорю тихо, — ты можешь возвращаться туда в медитации. Это может помочь вспомнить ещё что-то. То, что было забыто.       — Да. Я бы попробовала ещё раз. — Она кивает, в её голосе улавливаю твёрдость. — Я теперь чувствую, что могу. И… я хочу вспомнить.       Мы молча едим. Мне хочется спросить её про зелья. Хочется помочь, но я не имею права. Это её путь, её выбор. Я могу лишь быть рядом и аккуратно направлять.       Встаю. Прощаться после всего этого дня — странно, будто я обрываю что-то. Помня про её неудачные попытки вызвать патронус, я подготовил для неё зачарованный галлеон. Кладу его на стол.       — Я пойду. Пожалуйста, используй это для связи. Если что-то понадобится — я появлюсь.       Она мягко улыбается, и я вижу, как румянец поднимается к её щекам.       — Да, конечно… Спасибо, что ты помогаешь мне.       Я сглатываю ком. Беру мантию, направляюсь к двери.       — Спокойной ночи, Грейнджер.       Она не провожает меня. Но всё равно я чувствую — она смотрит мне в спину.